Последняя афёра
Глава 1. Петербург, 16 августа 1798 года (четверг).
Ростопчин стоял возле окна своего нового кабинета и смотрел, как по стеклу стекают струйки дождя. Прошла уже неделя, как он вернулся в столицу, получил звание генерал-лейтенанта и приступил к работе в военном департаменте. Кто хлопотал о его возвращении ко двору, Федора Васильевича не интересовало, поскольку он понимал, что сделано это было не по велению сердца, а за приличную мзду. Взяточников и казнокрадов он ненавидел, а лицемеров презирал. Он хорошо помнил, как при живой еще императрице, лежавшей в соседней комнате на смертном одре, пресмыкались и лебезили перед будущим императором те, кто еще недавно откровенно третировал его. От этих невеселых мыслей Ростопчина отвлек осторожный стук в дверь.
– Ваше превосходительство, к вам помощник смотрителя Эрмитажа (1), господин Зарубин. – Доложил, стоявший в дверях по стойке смирно адъютант.
– Пусть войдет. – Ростопчин развернулся и направился навстречу гостю.
Николай Павлович Зарубин был его старым приятелем, еще по службе в Преображенском полку. В войне со Швецией он был ранен в ногу и после излечения его перевели на службу в Кригс-комиссариат (2). После смерти императрицы Зарубин попал под сокращение, а деваться ему было некуда. Родители давно умерли, а имение (старый полуразвалившийся дом с небольшим участком земли) продали за долги. Только связи Ростопчина позволили ему остаться в Петербурге в должности одного из помощников смотрителя Эрмитажа, а если точнее, то просто кладовщика.
– Здравствуй Николай! – Ростопчин крепко пожал протянутую другом руку. – Проходи, садись. Чай или кофе?
– Нет, Федор, ничего не хочу. – Зарубин прихрамывая, подошел к креслу и тяжело вздыхая, уселся. – Тут такие дела, что не только аппетит потеряешь, но и голову.
– Ты меня пугаешь, Николай! – Ростопчин вернулся на свое место. – Украли картины?
– Можно сказать и так. Ты в курсе, что император купил в Амстердаме коллекцию картин для строящегося Михайловского замка?
– Что-то слышал, но особо не вникал, поскольку меня это не касается.
– В июне посланник Колычёв (3) сообщил, что на продажу выставлена коллекция из восьмидесяти картин «малых голландцев»(4). Стоимость коллекции тридцать тысяч золотых дукатов (5).
– Какие-то астрономические суммы?
– А что ты хотел? Этим картинам сто пятьдесят лет, а то и больше. Если покупать в розницу, то обойдется еще дороже. Император решил приобрести коллекцию и отправил в Амстердам знатока живописи Корсакова. Тот осмотрел коллекцию и дал заключение, что картины подлинные. Их оплатили и доставили в Петербург.
– Ну, слава богу, я уж подумал, что опять затонули, как предыдущая коллекция Екатерины.
В 1771 году возле берегов Финляндии в шторм затонула двухмачтовая шхуна «Фрау Мария», перевозившая закупленные императрицей картины голландских художников XVII века. Тогда на дно Финского залива ушли около тридцати бесценных полотен Хендрика ван Балена (6), Яна ван Гойена (7), Адриана ван де Велде (8), и Герарда Доу (9).
– Погоди радоваться. Картины маленького формата, написаны на дубовых досках, поэтому все разместилось в двух больших деревянных ящиках. Сразу после разгрузки ящики доставили к нам в Эрмитаж. Корсаков мельком заглянул ко мне, распорядился заняться измерениями картин для изготовления рам и уехал. Вот я сегодня с утра пораньше открыл ящики, а там оказалось совсем не то, что покупали!
– Опять «мазня», вроде той, что Екатерине прислали из Италии?
В 1779 году один из итальянских корреспондентов Екатерины II сообщил ей, что имеется прекрасная возможность приобрести по сходной цене превосходные картины Рафаэля (10), Леонардо да Винчи (11), Корреджо (12) и других великих мастеров. Не проверив информацию, императрица приказала купить картины и привести их в Петербург. Такая доверчивость дорого обошлась российскому бюджету, поскольку вместо картин прислали даже не искусные подделки, а откровенную мазню.
– Нет, на этот раз, на мой взгляд, картины приличные, но это не наш заказ.
– Нам прислали не наш заказ?
– Нам прислали подделки!
– Извини, Николай, но ты не специалист, чтобы решать такие вопросы.
– Ты прав, Федор. – Согласился Зарубин. – В живописи я ничего не понимаю, но за два прошедших года я кое-что все-таки узнал. Картины «малых голландцев», а их у нас в Эрмитаже достаточно, выглядят несколько иначе. Каждая картина индивидуальна, это видно даже не специалисту. Те картины, что нам прислали, внешне смотрятся довольно прилично, вот только доски, на которых они написаны, похожи как близнецы. Сюжеты разные, размеры разные, но обратная сторона у всех картин одинаковая. Такого не должно быть, это продукт массового производства.
– То, что в Европе за гроши можно купить копии известных картин это не секрет, наверняка там все поставлено на поток.
– И что с того? Думаешь, мне от этого легче? Представь, что будет, когда узнает император!
– Кому еще, кроме тебя известно о подделках?
– Пока никому, я тебе первому рассказал.
– Корсаков уже видел, что он привез?
– Корсаков – птица вольная, он на службе не состоит. Когда захочет, тогда и приедет, а отвечать и выкручиваться, придется мне. Ты прекрасно знаешь, что такое, попасть императору под горячую руку.
– Кто сейчас руководит Эрмитажем?
– В том то и дело, что никто! С тех пор, как два года назад уволили итальянца Мартинелли (13), никого не назначили. Там сейчас только обслуживающий персонал.
– Хорошо. Я постараюсь найти Корсакова, переговорю с ним и сразу к тебе в Эрмитаж. Никуда не уходи, жди меня.
– Спасибо Федор, я буду ждать.
Ростопчин приказал подать экипаж и отправился на квартиру к Михаилу Николаевичу Корсакову – младшему сыну известного промышленника, который проживал в собственном доме на Невском проспекте. Будучи состоятельным человеком, Корсаков, мог позволить себе не служить и все свое свободное время посвящать любимому делу – живописи. В молодости он брал уроки рисования, но особыми талантами отмечен не был и художником не стал. Эта неудача не сильно расстроила его, страсть к картинам даже возросла, а увлечение стало смыслом жизни. Его коллекция картин была одной из лучших в России.
Недобрые предчувствия зашевелились в душе Ростопчина, когда он увидел с десяток экипажей стоявших возле дома Корсакова. Ростопчин вышел из кареты и обратился к проходившему мимо слуге:
– Что здесь произошло?
– Хозяина убили вчера вечером, Михаила Николаевича Корсакова.
Ростопчин понял, что в подобной ситуации его визит будет не совсем уместным и, забравшись обратно в карету, приказал кучеру ехать в резиденцию обер-полицмейстера. Самого Лисаневича (14) на месте не оказалось, зато в коридоре Ростопчин столкнулся с приставом по уголовным делам Кондратьевым.
– Корсаков Михаил Николаевич был убит вчера вечером возле своего дома. – Четко по-военному доложил пристав. – Поздно вечером он подъехал к дому на извозчике, расплатился и как только вошел в калитку получил удар ножом в спину. По заключению врача, осматривавшего труп, смерть наступила мгновенно. Орудие убийства, судя по входному отверстию нож с узким лезвием, скорее всего стилет. Удар нанесен профессионально, убитый даже не успел крикнуть. Там к дому от проезжей части идет липовая аллея, вот за одним из деревьев его и поджидали.
Поблагодарив пристава, Ростопчин вышел на улицу. Решив не светиться и не привлекать внимания к своей персоне, он отпустил карету, нанял извозчика и поехал к директору Императорской Академии художеств Ивану Акимовичу Акимову (15).
Акимов не отличался каким-то высоким художественным дарованием, его картины, по мнению многих, были скучны, а краски тусклы, зато он был талантливым преподавателем, большим любителем живописи и самое главное, хорошо в ней разбирался. Ростопчину повезло застать Акимова на рабочем месте.
– Федор Васильевич, какими судьбами? – Встретивший Ростопчина директор Академии художеств пожал протянутую гостем руку и проводил гостя к полыхающему камину. – Что предпочитаете: водка, коньяк, виски?
– Коньяк, если вас не затруднит, Иван Акимович. – Ростопчин устроился в кресле, протягивая руки к огню. – Сегодня ужасно холодно и сыро.
Акимов принес бутылку два бокала и тарелку с нарезанными дольками лимона. Разлив коньяк он сел в соседнее кресло. Минут пять они, молча, наслаждались ароматным напитком, думая каждый о своем. Наконец, Ростопчин, поняв, что пауза слишком затянулась, отставив бокал в сторону, спросил:
– Иван Акимович, вы знали, что император покупал коллекцию картин в Амстердаме?
– Да, Федор Васильевич, я знал об этом. Именно я рекомендовал ему Корсакова, как ведущего специалиста по «малым голландцам». Вчера, сразу после разгрузки коллекции Михаил Николаевич навестил меня и был в восторге от покупки. По его словам, там собраны шедевры малоизвестных мастеров XVII века. Лично на меня эти картины не производят впечатления. На мой взгляд, примитивные жанровые сценки из жизни простых людей достойны украшать, лишь жилища бюргеров или купцов, но никак не людей высшего света.
Последние слова директора Академии оставили неприятный осадок на душе у Ростопчина, поскольку сам Акимов был сыном наборщика Сенатской типографии. «Быстро же ты забыл свои корни» – едко заметил про себя Федор Васильевич. Внешне, однако, он оставался абсолютно невозмутимым, поскольку за долгое время пребывания при дворе, особенно во времена предыдущего царствования, научился держать себя в руках.
– Я не знаток живописи, Иван Акимович. – Произнес он спокойным голосом. – Поэтому не могу судить о таких вещах.
– Тогда почему вас заинтересовали эти картины, Федор Васильевич? Вам нужно к Корсакову, а не ко мне, вот он ответит на все ваши вопросы.
– Извините, что принес вам скорбную весть, Иван Акимович, но Корсаков был убит вчера вечером.
– Бог мой! – Акимов в ужасе поднес руку к лицу. – Такой прекрасный человек, тихий спокойный, никогда голоса не повысит. Ограбление?
– Пока непонятно, следствие только началось.
– Но у Михаила Николаевича не было, да и не могло быть врагов, он очень доброжелательный человек, как принято говорить, даже мухи не обидит.
– Не исключаю того, что здесь замешаны эти картины.
– Но ведь картины доставили в Эрмитаж, Корсаков сам мне это сказал.
– Должен вас еще раз огорчить, дорогой Иван Акимович, картины действительно доставили в Эрмитаж, но в ящиках оказалось совсем не то, что покупали. Во всяком случае, мне доложили именно так. Я не специалист, поэтому приехал за вами. Нужно хотя бы в общих чертах понять, что нам всучили на этот раз.
– Конечно, конечно, дорогой Федор Васильевич, я сейчас быстро оденусь. Сам только что вернулся с фабрики, так что карета к нашим услугам, доберемся быстро.
Иван Акимович Акимов, кроме того, что возглавлял Академию художеств, был еще и директором Императорской Шпалерной мануфактуры, что доставляло ему в последнее время немало хлопот в связи со строительством Михайловского замка.
Дорога заняла не более пятнадцати минут и карета под равномерный перестук колес и цоканье копыт остановилась возле здания Эрмитажа. Зарубин поджидал Ростопчина, нервно расхаживая туда-сюда.
– Наконец-то, Федор, я уже не знал, что и думать. – Зарубин, слегка хромая подошел к карете и тут увидел вылезающего вслед за Ростопчиным Акимова. – А где Корсаков?
– Дело осложняется, Николай. Корсакова убили вчера вечером, поэтому я и задержался. Вместо него картины любезно согласился осмотреть Иван Акимович.
Зарубин поздоровался с Акимовым и, поднявшись по ступенькам, они прошли в здание дворца.
– Картины в комнате на втором этаже, там сухо и достаточно светло. Я открыл только один ящик , и достал всего с десяток картин. – Объяснял Зарубин, пока они понимались. – На мой взгляд, это явные подделки.
Больше двух часов Акимов осматривал картины, что-то тихонько бормоча себе под нос и сокрушенно качая головой. По его указанию Зарубин открыл и второй ящик. Количество картин совпало, а вот с размерами и названиями предстояло еще разбираться.
– Вы хотите слышать мое мнение, Федор Васильевич?
– Именно за этим я вас сюда и привез, Иван Акимович.
– Николай Павлович прав, это подделки. Картины написаны недавно, но искусственно состарены. Обратите внимание на покрывающую картины «паутинку». Кракелюры – сеть мелких трещинок лакокрасочного слоя.
– Это свойственно всем старым картинам. – Возразил Ростопчин.
–Верное замечание, Федор Васильевич! – Поддержал его Акимов. – Однако лак на этих картинах свежий и цвета красок сочные.
– Могли удалить старый лак и заново покрыть картины.
– Такое возможно, но не в нашем случае. – Акимов взял ближайшую картину и подал Ростопчину. – Тогда мы имели бы гладкое покрытие, а у нас трещины красочного и лакового слоя совпадают. Кроме того, при написании картин использованы современные красители – берлинская лазурь и цинковые белила, которых в XVII веке не было. Конечно, вы можете собрать консилиум экспертов, но, на мой взгляд, в этом нет необходимости. Это подделки, уважаемый Федор Васильевич. Добротные, но подделки, которым цена – «за пучок пятачок в базарный день». Вы будете сверять картины со списком?
– А зачем? – Возразил Ростопчин, – После вашего заключения эта работа вообще не имеет смысла. Корсаков мог ошибиться и принять эти картины за оригиналы?
– Нет, Федор Васильевич, это исключено. Типичная работа, рассчитанная на непритязательных путешественников, правда, довольно высокого качества. Картины даже специально состарили, однако, это всего лишь жалкие копии.
– Вы исключаете, что эти картины были специально написаны для того, чтобы ввести нас в заблуждение?
– Абсолютно, художник даже не пытался подделывать технику каждого мастера, да и типовые доски говорят об этом же. Эта коллекция может обмануть лишь дилетанта. Мое мнение, что эти картины написаны в одной мастерской именно для продажи, как сувениры.
– Значит, ошибку вы исключаете?
– Такой специалист как Корсаков не мог совершить подобную ошибку.
– А если это не ошибка?
– Этот вариант я даже не рассматривал. – Акимов на некоторое время задумался. – Чужая душа потемки, поэтому не опровергать, не подтверждать эту версию не берусь. Ведь откуда-то взялись эти подделки?
– И именно Корсаков привез их в Петербург. – Добавил Ростопчин. – Он вчера рассказывал вам, как проходила передача картин?
– Только в общих чертах. По его словам, все происходило в российском посольстве в присутствии посланника Колычёва и его секретаря.
– Оплата производилась после осмотра?
– Этот вопрос мы не обсуждали, поэтому ничего не могу сказать.
– Иван Акимович, вы когда-нибудь видели коллекцию картин Корсакова?
– Конечно, и даже не один раз.
– Он сбирал картины «малых голландцев»?
– Естественно. В его собрании произведения не слишком известных художников XVII века, таких как Корнелиус Дейстер (16), Паулюс Бор (17), Якоб Дук (18), правда, нужно сразу оговориться – их авторство ничем и никем не подтверждено и у многих знатоков вызывает сомнения. Картин более маститых художников в его коллекции нет.
– А коллекция, купленная императором?
– Судя по именам художников в списке, это также работы не слишком известных представителей «малых голландцев». Понимаете, в чем дело, уважаемый Федор Васильевич, известность штука капризная. Например, самым высокооплачиваемым среди итальянских художников второй половины XVII века был любимец римских пап, а затем и Людовика XIV Карло Маратта (19). Знаете такого? Нет? Не расстраивайтесь, даже специалисты не все знают о его существовании. Картины многих голландских художников, так называемого «второго эшелона» по качеству исполнения не уступают признанным шедеврам. Возьмите присланные нам подделки – выполнены на довольно приличном уровне, но сразу понятно, что это копии.
– Зачем нам прислали копии? – Ростопчин был явно сбит с толку. – Как это объяснить?
– Никак Федор Васильевич! Я всего лишь художник, а не ясновидящий. Вы пригласили меня как эксперта, свое мнение я высказал, а выводы и предположения делать вам.
– Спасибо, Иван Акимович, не смею вас больше задерживать. Император может потребовать официальное заключение.
– Если понадобится, я напишу.
Домой Ростопчин возвращался в скверном расположении духа. Ущерб конечно невелик, в предыдущие правления дарились и расхищались куда более значительные суммы, дело не в этом. Обманули не частное лицо, а императора России – это удар по престижу страны. Такое уже было в 1779 году, когда бывшей императрице под видом картин известных итальянских мастеров эпохи Возрождения продали откровенную дилетантскую мазню. Екатерина знала, кто провернул эту аферу, но никаких мер не приняла, даже деньги не вернула, а вот этого допускать никак нельзя. Император в душе рыцарь, он может простить оступившегося и покаявшегося человека, но простить подлость – никогда! Нужно обязательно докопаться до истины, вернуть картины и наказать виновных.
Если убийство Корсакова связано с пропавшими картинами, то полиция ничего не найдет, поскольку все следы ведут в Амстердам, а там наши возможности сильно ограничены. Придется обращаться к Штейнбергу, благо он сейчас в Европе. Их компаньон Эдвин Ван Дейк один из богатейших людей Голландии. Он с его связями и влиянием может оказать существенную помощь в расследовании. Предоставляется удобный случай напомнить императору о проекте «Тайная полиция», который так и не был доведен до логического завершения в начале года. Правда, придется рассказать про изумрудный рудник, но рано или поздно это все равно пришлось бы сделать, так что все одно к одному. Заодно появится повод подарить императрице ювелирный комплект с уральскими изумрудами, который давно ждет своего часа.
1. Имеется в виду здание Малого Эрмитажа.
2. Кригс-комиссариат – ведомство в русской армии, занимавшееся вопросами снабжения.
3. Колычёв Степан Алексеевич (1746 – 1805) – русский дипломат.
4. Условное название голландских художников XVII века, писавших небольшие, тщательно проработанные картины.
5. Золотой дукат – золотая монета (3,5 грамма золота)
6. Хендрик ван Бален (1575 – 1632)
7. Ян ван Гойен (1596 – 1656)
8. Адриан ван де Велде (1636 – 1672)
9. Герард Доу (1613 – 1675)
10. Рафаэль Санти (1483 – 1520)
11. Леонардо да Винчи (1452 – 1519)
12. Антонио Корреджо (1489 – 1534)
13. Мартинелли, Джузеппе Антонио (1730 – 1802) – хранитель художественной коллекции Эрмитажа с 1775 – 1796 гг.
14. Лисаневич Василий Иванович (1764 – 1832) – обер-полицмейстер Петербурга (1798 – 1800)
15. Акимов Иван Акимович (1754 – 1814)
16. Виллем Корнелиус Дейстер (1599 – 1635)
17. Паулюс Бор (1605 – 1659)
18. Якоб Дук (1600 – 1667)
19. Моратта, Карло (1625 – 1713) – итальянский рисовальщик, живописец и архитектор.
Глава 2. Петербург, 17-18 августа 1798 года (пятница – суббота).
На следующий день выглянуло солнце и немного потеплело. Рано утром Ростопчин был уже в порту. Ему повезло, датская шхуна «Королева Маргарита», на которой в Петербург были доставлены картины, еще стояла на рейде, ожидая погрузки. Предъявив начальнику порта документы, он уже через полчаса был доставлен на борт шхуны. Капитан сносно говорил по-немецки и немного хуже по-французски, так что общий язык они нашли быстро.
– Насчет груза вам следовало обратиться к господину Корсакову, который его сопровождал, ведь именно он значится отправителем и получателем.
– Господин Корсаков был убит на пороге своего дома, сразу после схода на берег.
– Случайность, или…
– Вот это мы и хотим выяснить, господин капитан. Расскажите все, что вам известно.
– Немного. Груз в виде двух одинаковых ящиков мы приняли дня за два до выхода, тогда же на корабле появился и господин Корсаков. Он сам контролировал погрузку, вплоть до того момента, когда ящики были помещены в трюм. Все эти дни до выхода в море он провел на борту и на берег не сходил.
– Вы сами принимали ящики?
– Нет, этим занимался боцман и его команда. Ящики я впервые увидел только в Петербурге при разгрузке.
– Перепутать ничего не могли?
– Нет, на каждом ящике наклеена квитанция с номером. Да и не было у нас никогда таких накладок.
– Мне нужны копии судовых документов, все, что касается этого рейса: маршрут, пассажиры, груз.
– Завтра утром мы уходим в Стокгольм. Я прикажу сделать выписку на немецком языке и оставлю ее в конторе судовой компании «Северная звезда».
Поблагодарив капитана, Ростопчин поспешил в Эрмитаж, где его уже с нетерпением ожидал Зарубин.
– Федор, только что передали – сразу после вахтпарада император прибудет смотреть картины.
Ростопчину удалось перехватить императора сразу после окончания вахтпарада.
– Ваше величество, мне нужно срочно переговорить с вами tête-à-tête (с глазу на глаз).
– Дорогой Ростопчин, у тебя на уме одни секреты. – Павел снял перчатки и подал их сопровождавшему его адъютанту. – Могу уделить только пять минут, спешу в Эрмитаж смотреть картины, доставленные из Амстердама.
– Мне хватит пяти минут, ваше величество.
Император быстрым шагом направился к своему кабинету. Расторопный адъютант забежал вперед и услужливо открыл дверь. Павел пропустил в кабинет Ростопчина и зашел сам, а адъютанту приказал остаться в коридоре, возле двери.
– Я слушаю. – Павел повернулся к Ростопчину. – У тебя ровно пять минут.
– Ваше величество, отмените посещение Эрмитажа.
Павел ожидал, что Ростопчин будет жаловаться на императрицу и ее окружение – эти взаимные склоки ему уже порядком надоели, поэтому не сразу сообразил, о чем идет речь.
– Что ты сказал?
– Я прошу вас отменить посещение Эрмитажа.
– Почему?
– Там нет картин, которые вы ожидаете увидеть.
– Как нет? – Император непонимающе уставился на Ростопчина. – Украли?
– Привезли совсем не то, что обещали и за что были уплачены деньги.
Наконец, смысл сказанного Ростопчиным, постепенно дошел до императора. Он резко побледнел, черты его лица исказились до неузнаваемости. Павел вдруг начал задыхаться, резким движением он рванул ворот мундира и, запрокинув голову назад, сорвал шейный платок.
– Кто? – Прохрипел он. – Кто это сделал?
– Успокойтесь, ваше величество. – Ростопчин усадил императора в кресло, достал из шкафа бутылку шампанского, открыл ее и налил полный бокал. – Вот, выпейте.
Павел сделал пару судорожных глотков, перевел дыхание и одним махом допил шампанское. Лицо его постепенно приняло свой первоначальный облик, а на щеках появился румянец.
– Рассказывай. – Приказал, он немного успокоившись. – Все как есть, без утайки.
Поняв, что буря отшумела, Ростопчин спокойно рассказал Павлу, что произошло, включая смерть Корсакова.
– Скоты! – сквозь зубы прошипел взбешенный Павел. – В 1779 году подобным образом надули мамашу, теперь решили еще и меня. Это им аукнется, мамаша утерлась и даже деньги не стала возвращать, но со мной такие шутки не пройдут. Прикажи вызвать обер-полицмейстера.
– Ваше величество, полиция здесь не поможет. Да и огласка нам сейчас ни к чему.
Раздался стук в дверь и на пороге появился адъютант.
– Ваше величество все готово, ждут только вас.
– Отмените посещение Эрмитажа, пусть все возвращаются на рабочие места. – Нетерпящим возражения голосом произнес Павел. – Выполняйте!
– Слушаюсь, ваше величество!
Ростопчин подождал, пока за офицером закроется дверь и продолжил:
– Полиция в этом деле не поможет, ваше величество. – Повторил он, возвращаясь к прерванному разговору.
– Что ты предлагаешь? – Павел кивнул в сторону пустого бокала. – Себе тоже налей.
Ростопчин принес еще один бокал и разлил остатки шампанского.
– В начале года мы обсуждали создание «Тайной полиции» при кабинете Вашего Величества для расследования экономических преступлений, сейчас нужно вернуться к этому проекту. Поймите, для этих дел нужны особые люди, не только кристально чистые, но и обладающие специальными знаниями и навыками.
– Я все понимаю, Федор. – Император сделал пару глотков и отставил бокал. – Хорошо, вот я сейчас подпишу эту бумагу, а что дальше? Где люди? Кто будет вести следствие, хотя бы по этим картинам? Ты об этом подумал?
– Подумал, ваше величество. – Ростопчин тоже сделал несколько глотков, давая монарху время осмыслить сказанное, и поставил свой бокал рядом с императорским. – У меня есть такие люди.
– Когда это ты успел их найти? – Павел с недоверием уставился на фаворита.
– Пока был в отставке, ваше величество. – Ростопчин пододвинул свободное кресло ближе к императору, не дожидаясь разрешения, уселся, и близко наклонившись к Павлу, тихо начал рассказывать.
– В Москве, в апреле этого года, ко мне пришел молодой ювелир Штейнберг Генрих Карлович и рассказал, что где-то в уральской тайге тайно добывают изумруды. Признаться, я ему не поверил, но его рассказ и приводимые им доводы были так убедительны, что я решил рискнуть. Дал денег на поездку и даже подобрал ему напарника – ссыльного капитана гвардии Соколова, с которым был знаком еще по штурму Очакова. Представьте себе, что эти двое за неделю смогли найти затерянный в глухих лесах Урала рудник и вычислить всех, кто стоит за этой аферой.
– Невероятно. – Павел впился в собеседника немигающим взором. – В России есть изумруды?
– Есть, ваше величество. – Ростопчин достал из кармана футляр, открыл его и поставил перед императором. – Это подарок императрице.
Павел вскочил, взял футляр и, подойдя к окну, внимательно осмотрел ювелирные изделия.
– Это уральские изумруды?
– Именно так, ваше величество. Сейчас изумруды добывают только в Африке и Южной Америке. Наши изумруды отличаются и от тех и от других, любой квалифицированный ювелир это подтвердит.
– Хорошо. – Император вернулся на свое место, было видно, что настроение у него резко улучшилось. Футляр он закрыл и положил в карман мундира. – Что сейчас с этим рудником?
– Рудник временно законсервирован, во всяком случае, до тех пор, пока не спадет ажиотаж вокруг этих изумрудов. Далее Ростопчин вкратце поведал императору уральскую эпопею Штейнберга и Соколова. (См. книгу «Уральские изумруды»)
– Черт возьми! – Выругался император. – Везде эти пронырливые англичане успеваю влезть. Мы можем объявить это рудник собственностью императора, и я официально разрешу этой школе добывать изумруды.
– Именно это я и предлагал руководителям школы, но они отказались. Как только станет известно, что на Урале нашли изумруды, там начнется столпотворение. Перероют всю округу, а ведь возможно, это не единственное месторождение изумрудов и даже не самое значительное. Своим необдуманным шагом мы невольно спровоцируем хищническое разграбление ресурсов страны. Сейчас добыча изумрудов временно прекращена, а на складах школы сосредоточено восемьдесят процентов того, что было добыто за эти годы. Как видите, ваше величество, основная часть уральских изумрудов в целости и сохранности, но продавать необработанные изумруды нет никакого смысла. В ближайшие два года школа построит фабрику по огранке уральских камней и перейдет в ведение императорского двора на взаимовыгодных финансовых условиях. За это время они обследую прилегающие к руднику территории на предмет выявления новых месторождений изумрудов, и определят границы будущей государственной дачи.
– Вижу, ты уже все продумал. – Император взял свой бокал и кивнул Ростопчину. – Быть посему!
Когда допили остатки вина, Павел обратился к своему фавориту:
– Представишь мне обстоятельный доклад по изумрудам, но только, чтобы об этом не знала ни одна душа.
– Будет сделано, ваше величество.
– Теперь вернемся к твоим «орлам». Почему ты уверен, что они выполнят задание, и не пойдут на сделку с мошенниками?
– Понимая, что поиски рудника связаны с риском для жизни, в качестве награды я обещал Штейнбергу монополию на огранку изумрудов для казны, а капитану гвардии Соколову генеральские эполеты. Так вот, когда выяснилось, что деньги от продажи изумрудов идут на содержание и обучение крестьянских детей, они отказались от вознаграждения.
Будучи в душе рыцарем, Павел по достоинству оценил этот поступок, совершенно незнакомых ему людей. Некоторое время он молчал, уставившись в одну точку, затем произнес:
– Людей, способных на такие поступки, к нашему стыду, очень мало, тем ценнее каждый из них. Какие звания ты им присвоил?
– Соколов подполковник, что соответствует его бывшему званию капитана гвардии в табели о рангах. Штейнберг возглавлял это расследование и не мог иметь чин ниже, поэтому он надворный советник.
– Где они сейчас?
– Штейнберг с молодой женой где-то в Европе, налаживает производство эксклюзивных ювелирных изделий из уральских самоцветов. Что касается ссыльного капитана гвардии Соколова, то он сейчас в Петербурге – подал иск на пересмотр своего дела. В случае положительного решения, выйдет в отставку и вернется на Урал руководить мыловаренным производством.
– Что бывший гвардеец понимает в мыловарении?
– Ничего. Это Штейнберг создал мыловаренное производство на базе обанкротившихся заводов одной местной купчихи, а Соколов женился на хозяйке.
Император сначала улыбнулся, а затем задорно, чисто по-детски рассмеялся.
– Ну, шельмец, ну прохвост! – Приговаривал он сквозь смех, вытирая носовым платком выступившие слезы. – Узнаю гвардейца! А ты меня уверял, что он честный человек.
– Там все по-честному, ваше величество. – Ростопчин, достал из кармана заранее приготовленные два куска мыла, и положил на стол перед императором. – Они совладельцы завода на равных правах. Вот их продукция.
Павел закончил смеяться, вытер лицо и, положив платок на стол, взял в руки мыло. Он долго гладил его, рассматривал со всех сторон, нюхал, а затем решительно направился к стоявшему в углу туалетному столику. Ростопчин еле поспел за императором, схватил кувшин с водой и полил ему на руки. Закончив мыть руки, Павел вытер их и, поднеся к лицу, ощутил чарующий аромат соснового леса.
– Превосходно! Говоришь, это сделал твой ювелир?
– Да, ваше величество, разработал технологию и наладил производство Штейнберг.
– А женился на хозяйке гвардеец, который стоял в стороне и ждал подходящего момента! – Улыбаясь, добавил император.
– Гвардеец помогал по мере сил, к тому же Штейнберг женился на лучшей подруге хозяйки и теперь эти две семьи являются владельцами мыловаренного завода.
– Какова стоимость их продукции?
– В два раза ниже, чем у наших поставщиков, а качество на несколько порядков выше. Я уже предлагал снабженцам заключить договор с Екатеринбургом, но они отказались. Они хорошо знают Соколова, и понимают…
– Что мзду с его стороны они не получат! – Закончил император мысль своего фаворита. – С этими аферистами я сам разберусь, тебя впутывать не буду.
– Все равно догадаются.
– И черт с ними. – Беззлобно выругался Павел. – Кригс-коммиссариат это какая-то зараза, все кто был честен, попадая туда, мгновенно становятся ворами. С этим явлением невозможно бороться, тогда придется каждые три месяца отправлять старый состав на каторгу, без суда и следствия и набирать новых. За что был осужден этот гвардеец?
– При обыске у него нашли одну поддельную ассигнацию. Ничего доказать не смогли, поскольку во время карточной игры деньги переходили из рук в руки, но для профилактики дал два года ссылки в Екатеринбург.
– Готовь бумаги с присвоением им следующих званий, я все подпишу, и не забудь поднять дело этого гвардейца, я хочу лично с ним ознакомиться. Пусть твои «орлы» немедленно приступают к расследованию аферы с картинами.
– Им потребуются самые широкие полномочия, ведь допрашивать придется не только мелких, средних, но и высокопоставленных чиновников, чего те очень не любят.
– Подготовишь бумагу за моей личной подписью: каждый, кто откажется сотрудничать с «Тайной полицией», немедленно лишается должности, кем бы он ни являлся и какой бы пост не занимал.
– Все исполню, ваше величество. Мы найдем тех, кто стоит за этой аферой, вернем деньги и картины.
– Очень надеюсь, Федор, что именно так и будет! – Император похлопал фаворита по плечу. – Иди, работай.
Красиво сказал: «вернем деньги и картины». – Корил себя Ростопчин, возвращаясь в рабочий кабинет. – Нет, чтобы просто сказать – вернем картины, так я еще и деньги сюда приплел, да таким тоном, что император явно поверил моим словам. О том, что Павел ничего не забывал, Ростопчин был хорошо осведомлен. Получается, что теперь нужно не только найти преступника, вернуть уже купленные картины, так еще и уплаченные за них деньги каким-то образом отобрать.
Весь следующий день Ростопчин крутился как белка в колесе, поскольку все приходилось делать самому, чтобы сохранить тайну и избежать ненужной огласки. К вечеру он подготовил все необходимые бумаги и пришел на прием к императору.
– Сообщите его величеству, что генерал-лейтенант Ростопчин прибыл с докладом.
– Сейчас доложу, ваше высокопревосходительство. – Отчеканил вышколенный адъютант и, сделав запись в журнале, пошел в кабинет императора.
Павел принял Ростопчина через пятнадцать минут вне очереди, к неудовольствию толпившихся в приемной посетителей.
– Вот дело о фальшивых ассигнациях, заведенное в 1796 году на четырех гвардейских офицеров Преображенского полка, включая капитана гвардии Соколова. – Ростопчин положил на край стола пухлую сильно потертую папку и рядом новую тоненькую папку с тисненым золотым орлом на лицевой стороне. – А это отчет о поисках изумрудного рудника.
– Что с «Тайной полицией»?
– Я подготовил секретный указ о создании специальной службы при кабинете Вашего Величества под названием «Тайная полиция». Всего в штате пока два человека: Виктор Соколов и Генрих Штейнберг.
– Ты забыл вписать себя, так что в штате «Тайной полиции» у нас будет три человека. – Павел внимательно посмотрел на своего фаворита. – Хотел уйти от ответственности?
– Никак нет, ваше величество. Никогда не за чью спину не прятался.
– Успокойся, я это знаю. Запомни, нужно не только вернуть картины, но и примерно наказать преступника, чтобы впредь другим неповадно было. Пусть все знают – нельзя безнаказанно обманывать императора России. Сделаете все по уму, за моей благодарностью дело не станет.
– Меня вы уже и так сверх всякой меры отблагодарили, ваше величество, а Штейнберг и Соколов будут довольны и тем, что получат государственный заказ на мыло. Правда, на текущие расходы придется выделить им по сто червонцев.
– А ты хитрец, Ростопчин, я это давно заметил. – Павел погрозил фавориту пальцем. – Ладно, быть посему! В понедельник я заставлю этих аферистов из Кригс-комиссариата составить договор на два года. Если все будет по-честному, потом продлим. Давай сюда свои бумаги, сейчас подпишу.
– Это секретный указ, ваше величество. – Ростопчин положил перед императором заготовленный документ, на котором тот росчерком пера поставил размашистую подпись. – А это «Особые полномочия» сотрудников «Тайной полиции».
Павел взял в руки документ и внимательно прочитал его.
– После ознакомления с этим документом наших чиновников кондрашка хватит.
– Зато расскажут все что знают и в лепешку расшибутся, оказывая посильную помощь следствию, а иначе их с места не сдвинем.
– Вот с этим я тоже согласен. – Заявил император и подписал бумагу.
Глава 3. Петербург, июль 1798 года. За три недели до описанных выше событий.
Петербург встретил Соколова прохладной погодой и мелким моросящим дождем. Доехав до почтамта, он сошел и только тут задумался о том, где ему остановиться. Можно было по старой памяти снять комнату в доходном доме, благо адреса известны, однако, это был далеко не лучший выход. Там полно старых знакомых еще по прошлой, армейской жизни, а встречи с ними в планы Соколова не входили. Для всех сейчас он изгой, бывший ссыльный – зачем ставить людей в неловкое положение. Оставалось воспользоваться предложением Густава Файна и остановиться в школьном пансионате «Уральские самоцветы».
Наняв извозчика Соколов, назвал адрес, и уже через двадцать минут коляска остановилась возле массивных кованых ворот, за которыми в глубине сада виднелась крыша двухэтажного особняка. Расплатившись и отпустив извозчика, он подошел к воротам, где его уже ждал вышедший из будки охранник. Выяснив у приезжего, кто он и забрав письмо адресованное Тимофею Лачину, охранник исчез. Через пять минут он вернулся и, открыв искусно спрятанную в воротах калитку, пропустил гостя.
От ворот к дому вела широкая аллея, вымощенная речной галькой, пройдя по которой Соколов вышел к красивому двухэтажному зданию, выкрашенному в яркий желтый цвет с белыми колоннами, пилястрами и балюстрадами. Венчала всю эту красоту белоснежная декоративная розетка на фронтоне здания. На крыльце его встречал сам хозяин.
– Здравствуйте, Виктор Алексеевич. – Лачин спустился с крыльца и протянул Соколову руку, которую тот крепко пожал. – Мы официально не знакомы, но, думаю, представляться нам не нужно.
– Согласен, Тимофей Иванович. – Улыбнулся в ответ Соколов. – Я вас сильно не стесню, буквально несколько дней…
– Не стоит об этом, – махнул рукой Лачин, – дом всегда открыт для наших друзей. Вы только что прибыли в Петербург?
– Как вы догадались?
– У вас вид человека, который провел в дороге несколько дней. Не смущайтесь, я точно также выгляжу после длительных поездок. Сейчас провожу вас в комнату и прикажу растопить баню, а через пару часов будет ужин.
– Честно говоря, Тимофей Иванович, я не рассчитывал на такой сервис. – Признался Соколов. – Мне бы только крышу над головой.
– Не переживайте, Виктор Алексеевич, никого вы здесь не стесните.
Они вошли в дом, поднялись на второй этаж по широкой мраморной лестнице и, свернув в боковое крыло, остановились у последней двери.
– Вот ваша комната. – Лачин открыл дверь и пропустил Соколова вперед. – Располагайтесь, как только баня будет готова, я пришлю горничную.
Соколов осмотрелся: комната угловая, с камином и двумя большими окнами: одно выходит на юг, второе – на восток. Из мебели: кровать, шкаф, рабочий стол, туалетный столик и два кресла. На стенах и на полу ковры, судя по орнаменту – восточные, правда, Виктор в этом не разбирался, так что мог и ошибиться. Прямо у входа, рядом с ковром стояли меховые тапочки на толстой кожаной подошве. Привыкший за долгие годы службы к спартанской обстановке Виктор даже немного смутился от предоставленных ему бытовых условий.
Через полчаса появилась симпатичная горничная и, смущаясь, доложила, что баня для господина офицера готова.
«Какой я к черту офицер»? – С тоской подумал Виктор, но вслух высказывать свои сомнения не стал, а взяв приготовленную одежду, молча, проследовал за горничной в баню. После ужина, вернувшись к себе, Соколов с удовлетворением отметил, что камин затопили, и комната уже основательно прогрелась. Баня отняла у него последние силы, и он решил просто прилечь на время, а получилось, что проспал до утра. Зато утром проснулся бодрым и в хорошем настроении.
– Могу я узнать, Виктор Алексеевич, какие дела привели вас в Петербург? – Спросил за завтраком Лачин. – Я не из любопытства, а только из желания помочь – это личная просьба Густава.
– Тут нет никакого секрета, Тимофей Иванович. Хочу добиться пересмотра моего дела и в случае положительного исхода, официально уйти в отставку. Не хочу, чтобы в Серафиму и моих будущих детей тыкали пальцем и обзывали ссыльными.
– Желание похвальное. Только, если с первого раза ничего не получится, особо не переживайте, у нас есть связи при дворе, в том числе и в военном департаменте, так что решим вашу проблему.
– Не хочу вас обременять, тем более что я ни в чем не виновен. Ходят слухи, что новый император навел порядок и заставил чиновников работать.
– Это всего лишь слухи, Виктор Алексеевич, а слухи не всегда отражают реальное положение дел. – Лачин внезапно улыбнулся, что с ним случалось чрезвычайно редко, и тут же пояснил. – Вспомнил случай, как испанские послы завезли в Петербург обезьян.
– Интересно. Никогда об этом не слышал.
– Испанцы завезли диковинных для россиян зверушек для продажи, чем и занимались, выставляя их в окна своего посольства. Правда, продолжалось это безобразие недолго. В один прекрасный день мартышки сбежали из посольства и вломились в расположенную напротив резиденцию петербургского архипастыря, где начали скакать между богомольцами, наводя на них неописуемый ужас. Полиции пришлось несколько часов отлавливать проворных животных, а разбежавшиеся в ужасе паломники по всей Руси разнесли весть о нашествии на Петербург живых чертей. (1) Вот что такое слухи, Виктор Алексеевич. – Закончил свой рассказ Лачин. – Впрочем, попробуйте, может, что и получится.
Два дня Виктор мотался по кабинетам без особого успеха, пока, один майор не проникся к нему сочувствием и не пообещал свое содействие. Чтобы в спокойной обстановке обсудить проблему, он предложил Соколову встретиться вечером в одном из ближайших трактиров. Угощал, понятное дело Виктор, который снял для этого отдельный номер. Вылакав бутылку коньяка и плотно поужинав за чужой счет, майор, сытно рыгнул и, откинувшись на спинку стула, менторским тоном изложил Соколову азбучную истину решения всех проблем – деньги. Уже через несколько минут майор с разбитой мордой, лежал на полу, издавая громкие нечленораздельные звуки, а Соколова везли в ближайшее отделение полиции.
Поздно вечером Лачину доставили записку от пристава Московской полицейской части Кротова.
– Сожалею, что пришлось побеспокоить вас, уважаемый Тимофей Иванович. – Пристав допил свой чай и вытер руки о лежавшую на столе салфетку. – Однако задержанный нами бывший ссыльный Соколов утверждает, что временно проживает в вашем доме.
В слащавом голосе пристава Лачин не услышал даже намека на декларируемое сожаление, да и вызывать его в столь поздний час не было никакой необходимости, поскольку Виктор Соколов был официально зарегистрирован в полиции еще два дня назад.
– Что натворил капитан гвардии Соколов? – Из приличия поинтересовался Лачин, уже зная, чем все закончится и, заранее приготовив десятирублевую ассигнацию. – Надеюсь, он не собирался взорвать арсенал?
– Вы напрасно пытаетесь все обратить в шутку, господин Лачин. Бывший капитан гвардии Соколов избил майора Хвостова при исполнении им служебных обязанностей.
Пристав сознательно сделал акцент на слове «бывший».
– И где это произошло?
– В трактире Палкина что на …
– Я знаю, где находится трактир Палкина, Семен Михайлович. – Оборвал разговорившегося пристава Лачин. – Обычная пьяная драка, зачем «из мухи делать слона». Какие служебные обязанности мог выполнять этот майор в трактире, тем более после работы. Выписали бы штраф, да отпустили на все четыре стороны.
– В том то все и дело, что у бывшего капитана гвардии Соколова не оказалось при себе денег, чтобы заплатить штраф.
– Он что, в трактир пришел без денег?
– Нет, за ужин он заплатил, как за разбитую посуду и поломанную мебель, а вот на штраф ничего не осталось.
Все, приличия соблюдены. Теперь, по неписаным правилам, нужно расплатиться и Лачин протянул приставу через стол, сложенную в четыре раза ассигнацию.
– Надеюсь, этого достаточно?
– Вполне, Тимофей Иванович. – Пристав сунул купюру в карман мундира и позвал дежурного.
Простившись с приставом, Лачин прошел вслед за полицейским в кутузку, где уже несколько часов томился его гость.
– Что это вас на подвиги потянуло, Виктор Алексеевич? – Поинтересовался Лачин, по пути домой.
– Не выношу, Тимофей Иванович, когда меня унижают, да при этом еще и шантажируют.
– У вас слишком обостренное чувство справедливости, в ваши годы я уже расстался с этими иллюзиями. – Лачин удобнее устроился на сидении. – Пока никуда не ходите и ничего не предпринимайте. Император уже отправил фельдъегеря в Москву к Ростопчину, и в ближайшие дни Федор Васильевич вернется ко двору. Известно, что он возглавит военный департамент – уже и приказ подготовлен о присвоении ему звания генерал – лейтенанта.
Новость действительно приятная, теперь Соколов был уверен, что добьется пересмотра своего дела и спокойно оформит отставку.
Ростопчин вернулся в Петербург в четверг 9 августа, а в пятницу 10 августа был принят императором, произведен в генерал-лейтенанты (2) и занял руководящий пост в военном ведомстве.
Эту новость Лачин тут же сообщил Соколову, но советовал немного подождать с визитом, поскольку Ростопчину требовалось некоторое время на то, чтобы освоиться на новом месте.
Как и предсказывал Лачин, первые несколько дней вернувшийся ко двору новоиспеченный генерал-лейтенант был занят организационными вопросами и смог принять Соколова только во вторник 14 августа. Объяснять ничего не требовалось, поэтому друзья просто поговорили по душам.
– Все сделаю, Виктор. – Заверил Соколова Ростопчин, разливая коньяк. – Если пожелаешь, можешь остаться на службе. Сейчас получишь звание полковника, а через годик станешь генералом (3). Как тебе такая перспектива?
– Заманчиво, Федор, но я лучше вернусь на Урал, меня там Серафима уже заждалась.
– Так, никто не мешает ей приехать в Петербург. – Ростопчин поднял свой бокал и, дождавшись ответного жеста, сделал пару глотков. – Генеральская должность, хороший оклад, служебная квартира со всеми удобствами, непыльная служба в Кригс-комиссариате – разве не об этом мы с тобой договаривались?
– Это было до того, как Серафима согласилась выйти за меня замуж. – Возразил Соколов. – Тогда я был сам себе хозяин, а сейчас…
– Хорошо, это твой выбор. – Не стал настаивать Ростопчин. – Но, на твоем месте я бы все-таки написал и спросил совета, возможно, что роль жены генерала ей понравится.
– Вероятно, я так и сделаю, Федор, ведь подобную возможность мы с ней не обсуждали и получится не честно, если я решу этот вопрос самостоятельно.
– У тебя еще есть время передумать, поскольку на оформление документов уйдет, как минимум месяц, так что пиши своей Серафиме и жди ответа. Кстати, ты, где остановился?
– «Уральские самоцветы» купили шикарную усадьбу в центре Петербурга, там сейчас проживают их бывшие ученики, продолжающие обучение в столице. Меня приняли с распростертыми объятиями – шикарная комната, полный пансион, что еще нужно бывшему офицеру?
– А где сейчас Штейнберг?
– Точно не знаю, может в Дрездене, а может в Амстердаме. Изготавливает ювелирные изделия из уральских самоцветов для европейских модниц. Вполне вероятно, что через несколько лет он займет директорское кресло Густава Файна. Благодаря тебе мы с Генрихом неплохо устроились в жизни: он все-таки получил монополию на огранку уральских изумрудов, пусть и несколько другим, более извилистым путем, а я все еще могу стать генералом.
– Вот за это, я с удовольствием выпью. – Ростопчин, разлил коньяк. – Не за твои генеральские эполеты, поскольку пока не ясно хочешь ты этого или нет, а за то, чтобы у вас в жизни все сложилось.
Минут пять друзья в тишине смаковали коньяк, думая каждый о своем..
– Что там у тебя произошло с майором Хвостовым? – Нарушив тишину, спросил Ростопчин.
– А ты откуда это узнал?
– Хвостов написал рапорт, просит привлечь тебя к суду за избиение при исполнении служебных обязанностей. Бумага пока у меня, но я должен написать резолюцию.
– Ходил по кабинетам, хотел подать на пересмотр моего дела, поскольку ни в чем не виноват. Гоняли туда-сюда, пока этот Хвостов не согласился помочь. Вечером в трактире, выпив и поужинав за мой счет начал объяснять мне, что я никто – бывший ссыльный и что только от него зависит, стану я опять человеком, или нет. Сам понимаешь, терпеть такое я ни от кого не буду.
– Я навел справки, Хвостов – мразь, вымогал деньги даже у раненых офицеров при оформлении пенсии. У меня уже есть показания пяти человек, этого достаточно, чтобы его выгнать со службы, чем я завтра и займусь. А что там в полиции?
– Забрали в участок, обобрали до нитки, да еще с Лачина содрали десятку, чтобы меня выпустить.
– Денег много взяли?
– Рублей пятьдесят. Да бог с ними, Федор, деньги – дело наживное.
– Ты не настолько богат, чтобы разбрасываться деньгами и кормить этих дармоедов.
– Ты забыл, что я теперь совладелец мыловаренного завода.
– Отнюдь. Я уже был в кригс-коммиссариате, показывал им ваше мыло, предложил заключить договор на поставки для нашей армии и флота.
– Дальше можешь не продолжать, я уже знаю, чем все закончилось.
– Ты прав. – Ростопчин усмехнулся и махом допил оставшийся в бокале коньяк. – Только они не на того напали. Я хотел договориться по-хорошему – не захотели. Теперь пусть пеняют на себя. Они забыли, что сейчас я не генерал-адъютант (3) – офицер для служебных поручений, а генерал-лейтенант и глава Военного ведомства.
– Федор, не стоит тебе ради нас…
– Ты не прав, Виктор. Зарвавшихся и зажравшихся хамов нужно ставить на место. Ты просто не представляешь, через что мне пришлось пройти. Шесть лет назад, когда я только попал ко двору меня вообще, ни во что не ставили. Об меня, все кому не лень «вытирали ноги». Самоуверенный интриган Панин (4) называл меня «буффоном» (5), а Екатерина дала прозвище «сумасшедший Федька» (6). Каково? Вот ты набил морду хаму и мздоимцу Хвостову, и правильно сделал. Сейчас я вышвырну его со службы, причем в приказе все будет написано как есть, без прикрас. Многие задумаются и перестанут манкировать (7) своими служебными обязанностями, брать взятки и воровать. Только наглядными примерами можно искоренить эту мерзость.
– Ты думаешь, что страх сделает людей честными?
– Не страх, Виктор, а неотвратимость наказания, невзирая на чины, звания и занимаемое положение. Все должны понимать, что государственная служба это не синекура, а тяжелая работа, которая подразумевает, не только права, но еще обязанности и ответственность. Возьми Пруссию времен Фридриха-Вильгельма I, там чиновники не брали взяток и не воровали. Почему? Потому, что у них перед глазами был наглядный пример. В Кёнигсберге глава местной палаты Управления королевскими доменами фон Шлюбхут был осужден уголовным судом и повешен за «жестокое обращение с крестьянами и растрату денег», предназначенных для выдачи переселенцам. (8) Казнили не кого-нибудь, а кавалера старинного дворянского рода – аристократа до мозга костей!
– Аристократов казнили и до того и после.
– По политическим мотивам, но не за «жестокое обращение с крестьянами и растрату денег». Один из послов при прусском дворе сообщал своему сюзерену: «Этот пример навсегда будет стоять перед глазами каждого чиновника, давшего присягу…». Так оно и было… в Пруссии. При Екатерине совершенно открыто расхищались огромные суммы. Не буду утомлять тебя фактами и цифрами, приведу только один пример. Григорий Потемкин получил на армию наличными пятьдесят пять миллионов рублей, а отчитался только за сорок! Пятнадцать миллионов рублей – как корова языком слизала! И что? Щедрые награды, почести и Георгий первой степени!
Примечания:
1. Исторический факт.
2. Генерал – лейтенант – чин 3-го класса в табели о рангах.
3. Генерал-адъютант – сначала воинское, затем только свитское звание и должность в русской армии.
4. Исторический факт. Никита Петрович Панин (1770 – 1737) – один из организаторов заговора против Павла I.
5 Буффон (шут) – лицо при дворе государя, в обязанности которого входило развлекать и смешить забавными выходками господ и гостей.
6. Исторический факт.
7. Манкировать – пренебрегать, небрежно относиться.
8. Исторический факт.
Глава 4. Петербург, 19 августа 1798 года (воскресенье).
В субботу, 18 августа император, ознакомившись с делом двухлетней давности по обвинению капитана Соколова в изготовлении и распространении фальшивых ассигнаций, и не найдя в нем состава преступления, не стал передавать это дело в суд. Соколов был полностью реабилитирован по личному распоряжению монарха, где также было указано – срок уральской ссылки засчитать в стаж службы с выплатой содержания за два с лишним года. Теперь ничего не мешало, привлечь бывшего капитана гвардии, а в настоящем уже официально полковника «Тайной полиции» Соколова к расследованию. Кроме того, нужно было срочно подключать и Штейнберга, местонахождение которого Ростопчин не знал, зато оно было известно руководству школы «Уральские самоцветы». К тому же у них наверняка был свой личный канал для сообщения с Европой, которым генерал-лейтенант собирался воспользоваться в государственных интересах. Поэтому в воскресенье вечером, подготовив все необходимые документы, Ростопчин сложил все в небольшой дорожный баул, нанял извозчика и отправился в школьный пансионат «Уральские самоцветы».
– Знакомься, Федор, это один из руководителей «Уральских самоцветов» – Тимофей Иванович Лачин.
– Заочно мы уже знакомы с Федором Васильевичем. – Улыбаясь, сказал стоявший на крыльце рядом с Соколовым Лачин, крепко прожимая протянутую фаворитом руку. – Пройдемте в дом, господа.
Вслед за хозяином Соколов и Ростопчин прошли через вестибюль в гостиную, где Лачин усадил своих гостей на роскошный диван, а сам расположился в кресле напротив. Ростопчин, наконец, смог избавиться от своего баула, поставив его на пол.
– Как при дворе отнеслись к вашему возвращению, Федор Васильевич?
– Каких-то особых восторгов я не заметил.
– Ничего удивительного. Вас ведь уже списали со счетов и, вернувшись, вы невольно нарушили чьи-то далеко идущие планы.
– Я довольно долго «варился» в этой атмосфере, Тимофей Иванович, так что правила игры мне хорошо знакомы. Сейчас стараюсь не лезть ни в какие склоки и по мере сил заниматься своими прямыми обязанностями, хотя, честно признаюсь, работа в Военном департаменте не доставляет мне особого удовольствия. Два года назад, сразу по восшествии на престол император спросил меня: «Кем я хочу быть при его особе»? Тогда я честно признался, что хочу занять должность секретаря для принятия просьб. Мое стремление было продиктовано исключительно желанием искоренить неправосудие, которое достигло в предыдущее царствование невиданных размеров. Чего стоит только один обер-прокурор правительствующего Сената Александр Николаевич Зубов – отец последнего фаворита императрицы, который, пользуясь своим положением, решал все «тяжебные дела» за приличную мзду, набивая собственные карманы. Иван Долгоруков (1) не зря назвал его «самым бесчестным человеком во всем государстве»! Однако государь решил, назначить меня в Военный департамент, и я буду работать на этом поприще, пытаясь оправдать его доверие.
– Насколько мне известно, император хочет предложить вам должность кабинет-министра по иностранным делам.
– Хрен редьки не слаще! – Отмахнулся Ростопчин. – Военное ведомство это рутина – монотонная и однообразная работа, которая вгоняет в тоску творческого человека, а политика – это сплошное притворство и вранье. Меня коробит, когда о человеке говорят, что он «хороший политик»! Это все равно, что сказать – он прохвост! Политик всегда говорит то, что от него хотят слышать, но никогда не выполняет своих обещаний.
– Считается, что императрица Екатерина II была прекрасным политиком.
– Отличный пример, Тимофей Иванович. – Удовлетворенно заметил Ростопчин. – Если почитать ее писанину, то возникает ощущение, что она хотела облагодетельствовать русский народ.
– А, разве это не так?
– Конечно, нет. Возьмите крепостное право, которое она якобы хотела отменить, но помешали зловредные помещики. Получается императрица хорошая, а помещики – плохие.
– Но ведь помещики действительно были против отмены крепостного права.
– Согласен, никто добровольно не расстанется со своей кормушкой, но ведь при желании можно было кое-что сделать в этом направлении. Возьмите прусского короля Фридриха-Вильгельма I, который тоже был недоволен наличием крепостного права у себя в стране, но отменить его не мог. Что он сделал? Он стал скупать помещичьи земли за долги. К концу его правления половина всех крестьян уже принадлежала короне, а условия их существования были значительно лучше, чем помещичьих крепостных. Екатерина жила в это время в Пруссии, все это видела и знала, ей не нужно было ничего придумывать и изобретать, однако она предпочла раздаривать крестьян своим ничтожным фаворитам, прикрываясь как щитом нерадивыми помещиками, которые якобы мешают ей освободить крестьян.
– Вы революционер, Федор Васильевич?
– Бог с вами, Тимофей Иванович, революционеры все ломают, а я предпочитаю созидать. Ничего революционного в моих речах нет, есть здравый смысл и желание реальной, а не показушной деятельности. Кто хочет, что-то сделать, тот ищет возможности, а кто не хочет ничего делать, тот ищет причины!
– Хорошо, но ведь в международной политике вы можете принести немало пользы своей стране.
– Это ошибочное мнение, Тимофей Иванович, во всяком случае, в отношении меня. Задача политика в международном масштабе заключается в том, чтобы выполнить свою работу чужими руками. Для этого нужно постоянно врать и притворяться, пытаясь выдать черное за белое. Возьмите австрийцев, которые спят и видят, как бы навешать соседям, и нам в том числе, «лапши на уши». Самое странное, что всегда прокатывает!
– А можно конкретные примеры?
– Пожалуйста. Шведский потоп 1655 – 1660 годов. Швеция отобрала у Польши прибалтийские территории и поставила страну на грань тяжелого поражения. Естественно Австрии не нравится, когда бьют ее верного союзника, но сама она влезать в этот конфликт не хочет и решает выполнить эту работу чужими руками. Приехавший в Москву австрийский посол стал на пальцах доказывать непонятливым московитам, что настало время напасть на Швецию и вернуть свои родные болота, утерянные полвека назад. Самое интересное, что эта, шитая белыми нитками авантюра сработала, и Москва ринулась спасать своего исконного врага – Польшу (2). Русско-шведская война 1656 -1658 годов закончилась ничем – в 1661 году подписали Кардисский мирный договор (3) на тех же самых условиях, что и ранее Столбовской (4).
– Не могу не согласиться, в этом случае мы действительно воевали за австрийские и польские интересы.
– Следующий пример: 1684 год, Австрия в союзе с Польшей и Венецией (5) ведет войну с Османской империей. Австрийский император, как всегда, ищет на стороне «дураков», которые будут воевать за его интересы и опять находит таковых в Москве. В то время у нас уже три года, как заключен мир с басурманами, и никакого смысла нарушать его, нет. Однако австрийским пустомелям удалось так запудрить мозги «правительнице» Софье(6) и ее советнику Голицыну (7), что русские войска кинулись в очередной раз спасать католиков.
– Вы про Крымские походы (8)?
– Не только, сюда можно отнести и Азовские походы Петра I (9). Есть и более свежий пример – Семилетняя война. Прусский король Фридрих II отобрал у австрийцев Силезию. Попытки вернуть богатую провинцию в одиночку провалились и тогда австрийцы прибегли к давно испытанному способу – начали искать «союзников», иначе