История освободительной войны в Греции. Том 2

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Томас Кийтли, 2025

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2025

ISBN 978-5-0065-6457-2 (т. 2)

ISBN 978-5-0065-5886-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие от переводчика

Глава I

Конгресс в Эпидавре – его итоги – организация правительства – Гипсилантис направляется в Коринф – сдача цитадели, Сдача цитадели и расправа над гарнизономСдача и смерть Али-пашиХоршид готовится к нападению на грековТурки терпят поражение при Наварино и у Патр – Неудача попытки нападения на Фессалию – Блокада Афинского Акрополя – Героическая смерть Элиаса Мавромихалиса – Выкуп гарема Хоршида – Прибытие Марка Боцариса в Коринф.

КОГДА депутаты из разных частей Греции собрались в Аргосе, они приступили к своей задаче – выработке конституции и правительства для зарождающегося государства. Полагая, однако, что близость осажденного города неблагоприятна для их обсуждений, они удалились в Пиади, близ древнего Эпидавра, ничтожную деревушку на южной стороне Афинского залива. Здесь, на открытом воздухе, под безмятежным небом, среди рощи апельсиновых деревьев, с видом на Саламин, депутаты проводили свои заседания; ведь в городе Эскулапов не было дома, где они могли бы разместиться, а восхитительный климат этой части Пелопоннеса мягкий и цветущий даже в разгар зимы.

Комиссии, председателем которой был Маврокордатос, было поручено разработать план национальной конституции, и 1 января 1822 года (по старому стилю) он был обнародован.

Правительство было разделено на две ветви: законодательную, состоящую из депутатов провинций, и исполнительную, состоящую из пяти членов.

Законодательный орган, или сенат, состоящий из тридцати трех депутатов, в основном выбранных из членов конгресса, избрал президентом и вице-президентом Гипсилантиса и Сотири Харалампи. Членами исполнительного органа стали А. Маврокордатос, президент; Афанасий Канакарис из Патры, вице-президент; Иоанн Орландос из Гидры, Анагностарас Папаянопулос из Каритены и Иоанн Логотетис из Ливадии. Сформировав эти органы, национальный конгресс обратился к народу с манифестом, в котором дал отчет о своей деятельности, а затем объявил о своем роспуске. Исполнительная власть немедленно приступила к исполнению своих обязанностей и назначила следующих министров: по иностранным делам и председательству в совете – Феодор Негрис из Константинополя; по внутренним делам – Иоанн Колетти из Сирако в Эпире; по военным делам – Ноти Боцарис из Соли; для морских дел – комиссия из трех членов, по одному от каждого из островов Гидры, Специи и Ипсары; для финансов – Паноццо Нотарас из Коринфа; для общественного богослужения – Иосиф, епископ Андрооса; для правосудия – Власий из Аргоса; для полиции – Ламброс Накос из Салоны.1

Вместо эмблем Хетайрии и Гипсилантиды были приняты новые эмблемы и новые цвета: белый и небесно-голубой стали национальными цветами; на флагах греческих кораблей было изображено тринадцать синих и двенадцать белых полос, расположенных горизонтально; на штандартах их войск – белый крест на лазоревом поле. После завоевания Афины должны были стать столицей Греции; до тех пор этой чести удостаивался Коринф, чья цитадель только что сдалась.

В новой конституции было заявлено, что, во-первых, все религии должны быть терпимы, и свободное отправление их обрядов разрешено. 2, Что все греки, без различия званий, должны быть равны перед законом. 3, Чтобы все греки имели право на все должности в государстве, причем предпочтение должно отдаваться только по заслугам. 4) Имущество, честь и безопасность каждого человека находились под защитой закона.

Благоприятные последствия обнародования временной конституции вскоре стали очевидны: буйные и жадные приматы Мореи получили должности, которые могли оказаться прибыльными; народ, обрадованный учреждением регулярной власти, охотно платил взносы; солдаты были довольны перспективой того, что в будущем их будут заботиться о регулярном снабжении провиантом. Все сословия людей были готовы с радостью включиться в великую работу, которая стояла перед ними.2

Когда конгресс начал свои заседания в Эпидавре, Гипсилантис, понимая, какой оборот примут дела в отношении него самого, направил свои мысли всецело на войну и, покинув это место, отправился с полком Балеста в Коринф. Он отказался от титула лейтенанта генерал-комиссара, который до сих пор использовал при подписании своих актов, и от титула архистратига, присвоенного ему сенатом Гидры и подтвержденного сенатом Каламаты, довольствуясь простым и заслуженным титулом патриота. В Коринф его сопровождал Киамил, бей этого города, который был в числе пленных, взятых при Триполице, и жизнь которого была пощажена в надежде, что он поможет сдать почти неприступный Акрокоринф.

Акрополь Коринфа, место силы еще на заре истории, возвышается на 1800 футов над уровнем моря, от которого он удален не более чем на милю. Его сторона, обращенная к городу у его подножия, почти перпендикулярна; противоположная сторона не так крута, но только с запада на нее можно подняться с удобством. Ее поверхность, представляющая собой неправильный овал, в самом длинном диаметре составляет около 600 шагов; и если бы не холод, вызванный ее возвышенностью, на ней, как полагают, можно было бы выращивать кукурузу, достаточную для содержания гарнизона. Пиренейский фонтан до сих пор продолжает обильно изливать вкусную воду, которая спускается в город. С Акрокоринфа открывается вид на большую часть Пелопоннеса, континент, моря и острова, охватывая сцены некоторых из самых славных деяний Эллады.3

Несчастного Киамиль-бея привели под эти валы, которые более века подчинялись ему и его предкам, и силой самых страшных угроз заставили пожелать его семье и его воинам сдать эту грозную крепость врагам их веры. Этому его последнему приказу повиновались, и была заключена капитуляция, подобная тем, что были заключены в Мальвазии и Наварино. Балесте и его людей первыми впустили в крепость, и они вели себя в порядке и гуманно; но вскоре туда вошли иррегуляры, которые инвестировали цитадель, и другие, возглавляемые сыном Колокотрониса, и тогда начались убийства. Вспомнили, что киайя, направляясь в Триполицу, оставил часть своих албанцев в цитадели Коринфа, а поскольку их братья под командованием Эльмасбея не сдержали клятву не носить оружия против греков, их вина теперь была возложена на албанцев в Коринфе, и все они были истреблены. «Таким образом, – хорошо замечено,4 – в этой войне на истребление они наказывали нарушение клятвенной веры другим ее нарушением».

Гипсилантис, возмущенный таким неверным поведением и жестокостями, которые были совершены, и в то же время желая уехать до того, как правительство утвердится в Коринфе, отправился в Фессалию. Балест, по распоряжению правительства, готовился к отплытию на Крит; с этого острова прибыли два депутата, чтобы пожаловаться на Афендолиеффа и попросить прислать Балеста, которого жители знали и уважали, для руководства военными действиями против турок, которых им удалось запереть в укрепленных городах. Балесте сопровождали на Крит несколько его офицеров, а командование его батальоном было передано пьемонтскому полковнику Тарелле.

Пока греки занимались организацией своего правительства и подготовкой к предстоящей кампании, старый сатрап Эпира стал жертвой козней Хоршида. После последнего дела в Арте Тошки-ага решил сохранять нейтралитет между враждующими сторонами; сулиоты были возмущены письмом Али, которое остановило их, когда они спешили к нему на помощь, и теперь ему оставалось полагаться только на гарнизон Озерного замка. Тем не менее, Хоршид стремился склонить тошкинцев на сторону султана и настойчиво убеждал их, что при любом раскладе жизнь Али, к которому он знал их привязанность, должна быть сохранена. Он даже показал им фирманы Порты, в которых говорилось, что в случае его подчинения он сам и гарем, его слуги и сокровища будут перевезены в Малую Азию, где он сможет спокойно провести остаток своих дней. Агасу также были показаны письма сыновей Али, свидетельствующие о хорошем обращении с ними. Поверив этим документам или обрадовавшись предлогу, который они давали, чтобы следовать своим склонностям, не подвергаясь обвинению в неблагодарности, ага согласились присоединиться к принуждению мятежника сделать то, что было ему на пользу; а аванс в размере шестимесячного жалованья горячо вовлекал их в дело султана.

Скупость Али, не выплачивающего жалованье своему гарнизону, вызвала у них отвращение. Он считал их настолько скомпрометированными, что они не могли рассчитывать ни на какую амнистию, и думал, что сможет сохранить свои дорогие деньги. Но как только стало известно, что тошкиты находятся в лагере Хооршида, шептары Али начали дезертировать; каждую ночь некоторые из них переходили через озеро и вступали в лагерь сер-аскера, где их ждал самый благоприятный прием. Тем не менее, пока неаполитанец Каретто оставался руководить артиллерией, старый сатрап не отчаивался. Но Каретто, хотя и был обязан паше жизнью несколько лет назад и до сих пор служил ему с величайшей верностью, то ли измученный тиранией своего господина, то ли убедившись, что спасти его невозможно, решил переметнуться к нему сам и бросить его, как и остальных.

Али, заподозрив его замысел, приставил к нему Афанасия Вайю, чтобы тот следил за ним. Обманув бдительность своей стражи, Каретто спустился с вершины вала по веревке, привязанной к пушке. При падении он сломал себе одну руку, а когда добрался до лагеря Хуршида, то, поскольку он не мог или не хотел сообщить никаких важных сведений об Али, к нему отнеслись с презрением и пренебрежением.

Вскоре после дезертирства Каретто остатки гарнизона, измотанные усталостью и болезнями, открыли осаждающим ворота крепости. Но, опасаясь засады, они не решались войти, и Али успел скрыться в убежище, которое он назвал своим -Καταφύγιον. Это была крепкая башня, хорошо снабженная пушками, в той части дворца, которая предназначалась для женщин. Под ней находилась огромная естественная пещера, наполненная бочками с порохом, его сокровищами и провизией; в ней же находились апартаменты, в которых он спал. Поэтому он позволил императорским войскам спокойно овладеть остальной частью крепости и, когда они подошли достаточно близко, чтобы услышать его, пожелал, чтобы Хоршид прислал кого-нибудь из знатных особ, чтобы посоветоваться с ним.

Хуршид немедленно отправил к нему Тахира Абаса и Хаго Бессиариса. Али ничего не сказал им об их поведении в отношении его подопечных; он довольствовался лишь тем, что сказал, что ему нужен кто-то из главных офицеров сер-аскера. Тогда Хуршид отправил своего кафетанджи, или начальника гардероба, хранителя печатей и некоторых других своих главных офицеров. Али вежливо принял их, попросил спуститься с ним в пещеру, показал им ее содержимое и Селима, одного из своих сейидов, готового по сигналу выстрелить из магазина. Выхватив из-за пояса пистолет, он направил его в сторону депо; посланники вскрикнули от ужаса; визирь улыбнулся и сказал, что он только собирался отложить оружие, так как устал от его тяжести. Он пригласил их сесть рядом с ним, а затем сообщил, что стремится к более достойной смерти, чем та, которая ему уготована, и что Хуршид, его офицеры и армия должны разделить его участь, поскольку вся крепость подорвана, и искра, подложенная к магазину, который они видят, разнесет все в воздух. Он добавил, что откажется от своего решения, если получит помилование, подписанное рукой султана, и отправится в Малую Азию или куда-либо еще. Затем, вручив кафетанджи свои часы, он сказал ему, что если в течение часа замок не будет эвакуирован, то он выстрелит из магазина.

Хуршид, по возвращении своих посланцев, немедленно отдал приказ об эвакуации замка, и войска, узнав о причине, с тревогой покинули его. Сэр-аскер, зная решительный характер человека, с которым ему пришлось иметь дело, и опасаясь последствий его отчаяния, собрал своих главных офицеров и предложил им подписать декларацию, в которой они обязывались употребить все свое влияние, чтобы добиться помилования мятежника. Этот акт, подписанный примерно шестьюдесятью офицерами, был передан Али 10 января, и он внушил ему надежду вновь стать тем, кем он когда-то был.

Тревожные сны, слезы обожаемой им Василики и душевные волнения сильно изменили Али, и теперь он цеплялся за жизнь, готовый ухватиться за любую соломинку. 27-го числа к нему явился кафетанджи и сообщил, что Хуршид получил полуофициальное извещение от одного из членов дивана о том, что его высочество, сменив гнев на милость, помиловал Али Тебелина, который должен отправиться в Константинополь, чтобы броситься к ногам своего справедливо обиженного государя; что амнистия распространяется на столько его друзей, сколько он пожелает, и что он может свободно перебраться в Малую Азию. В то же время кафетанджи сказал, что Али и Хоршиду целесообразно лично побеседовать, и поскольку по понятным причинам это не может произойти в замке, то самым подходящим местом для этого будет остров на озере, в киоске, который Али построил там в дни своего процветания и который в последнее время был заново обставлен.

Али был несколько ошеломлен этим предложением и хранил глубокое молчание. Посланник поспешил заверить его, что это сделано лишь для того, чтобы убедить армию в том, что все недоразумения между ним и сер-аскером прекратились; Что Хоршид возьмет на место совещания только членов своего дивана, и что, поскольку для человека в положении Али естественно быть подозрительным, он может предварительно послать осмотреть место, а затем взять с собой столько своих стражников, сколько пожелает, оставив все на прежнем уровне в замке, где поединок Селима будет достаточным залогом добросовестности сер-аскера.

Али согласился и в сопровождении двадцати своих стражников переправился на остров. Он приказал Василики привезти туда и много своих ценностей. Прошло два дня, и Хооршид не появлялся; когда Али послал узнать причину, сер-аскер оправдывался, предлагая в то же время разрешить посетить его всем, кого он пожелает. Али назвал Тахира Абаса и других вождей, которым сразу же разрешили отправиться на остров. Увлеченный интригами и планируя, как его друзья могут провести его по дороге в Константинополь, Али не замечал, как проходит время, и тот, кто всю свою жизнь провел в обмане других, стоял на краю пропасти, не замечая своей опасности.

Утром 5 февраля Хуршид послал Хасан-пашу поздравить Али с прибытием фирмана. Ему было велено передать, что из уважения к достоинству монарха ему остается только приказать Селиму погасить спичку и позволить установить на Озерном замке императорский байрак (штандарт). Али был потрясен; он заикнулся о том, что Селиму поручено исполнять только его устный приказ и что он должен лично отправиться в замок, чтобы исполнить то, что они хотят. Завязался жаркий спор; были приведены все возможные доводы; святость Корана была использована, чтобы убедить его, что никакого вероломства не было. В конце концов, наполовину вынужденный, наполовину обманутый, старый хитрый сатрап сдался. Вытащив из своей груди какой-то знак, он сказал: «Покажи это Селиму, – и дракон превратится в ласкового ягненка». Талисман был вручен; Селим, простершись ниц, погасил спичку и был мгновенно заколот; штандарт султана взвился над озерным замком, и крики солдат возвестили Али-паше, что его последняя крепость потеряна.

Наступил полдень: Али, окруженный своей охраной и готовый к худшему, сидел в киоске, с тревогой оглядывая лагерь, замок и озеро; пульс его бился быстро, но лицо было спокойно; он часто пил кофе и ледяную воду, смотрел на часы, зевал, проводил пальцами по бороде и подавал другие признаки своего внутреннего беспокойства. В пять часов было замечено несколько лодок, отчаливших от берега и направлявшихся к острову; они приблизились, и из них высадились Хасан-паша, Омер Брионес, Мехемет, селиктар Хооршида, кафетанджи и несколько главных офицеров, за которыми следовал многочисленный поезд. Али поднялся, положил руку на пистолеты; «Стой!» – крикнул он, – «Что ты мне принес?» – «Волю его высочества», – ответил Хасан: «Ты знаешь этих августейших особ?» – показывая ему позолоченный фронт фирмана. «Да, и уважаю их». «Ну что ж, тогда покорись судьбе, соверши омовение, помолись Богу; твоя голова нужна». «Моя голова так просто не достается!» – вскричал он в ярости. Быстро, как молния, одним пистолетом он ранит Хасана в бедро, а другим убивает кафетанджи; его стражники вбегают и убивают нескольких чодаров. Османлы покидают киоск; извне стреляют и убивают четырех его охранников; сам Али ранен в грудь. Они спускаются ниже и стреляют через пол; один шар попадает ему в бок, другой – в позвоночник; он падает на диван.

«Беги, – кричит он одному из своих людей, – беги, убей бедную Василику; пусть она не будет обесчещена этими злодеями». В дверь врываются; люди Али выпрыгивают из окон; входит селиктар, за ним палачи; Али был еще жив. «Да свершится правосудие Божье», – говорит один из кади. Палачи схватили его, выволокли на улицу и на одной из ступеней многократными ударами тупого меча отрубили ему голову.

Голову Али принесли на большом красном блюде к Хуршиду; он встал, чтобы принять ее, трижды поклонился ей, поцеловал бороду и пожелал, чтобы он сам заслужил такую смерть. Тело отдали албанцам, которые похоронили его со всеми обычными для них проявлениями уважения; голову отправили в столицу и выставили перед Баб Хумайом (Императорскими воротами). С Василикой5 Хоршид обращался со всем вниманием и отправил ее в Константинополь, где она была передана под опеку патриарха.

Хооршиду были посланы пелиссе и богатый кинжал с приказом продолжать благое дело истребления неверных; щедрые похвалы и благословения были наградой армии. Мухтар, Вели, два его сына и Салик были убиты в местах своего изгнания. Вели, увидев смерть своих сыновей и брата, отдал свою шею палачам. Мухтар, как истинный албанец, застрелил пришедшего к нему капиджи-баши и, мужественно защищаясь, выпустил порох в своем дворце и бесславно скончался. Таков был конец тирана Эпира и его семьи.

Повинуясь императорским повелениям, Хоршид издал надменное обращение к христианам, призывая их вернуться в прежнее состояние деградации, и начал готовиться к действиям совместно с флотом капитана-паши, который снова отплыл в Патрас. В Фессалии собиралась большая армия, и Хоршид должен был присоединиться к ней.

Наварх Томбасис тем временем совершал инспекционное путешествие по Архипелагу. Отплыв от Гидры в начале января, он разведал устье Дарданелл и направился к Ипсаре; затем он взял курс на Самос, где активные приготовления жителей к обороне вызвали его восхищение. Согласно своим инструкциям, адмирал собрал всех критян, желавших вернуться и помочь в освобождении родного острова. Он договорился о дани, которую каждый из Кикладских островов должен платить в государственный бюджет, а затем вернулся на Гидру, чтобы подготовиться к предстоящей кампании.

В начале февраля турецкий флот под командованием капитан-бея и Исмаила Гибралтара, египетского адмирала, вышел в море и взял курс на Гидру – по полученным частным сведениям, жители острова разделились в своих настроениях, причем сильная сторона выступала за подчинение султану.6

Однако на назначенные сигналы не последовало ответа, и вице-адмирал, подозревая, что его обманули, не рискнул попытаться высадиться. Он продолжил свой курс на Патрас в соответствии со своим первоначальным намерением. Когда он удвоил мыс Матапан, его авангард был атакован греками, а некоторые транспорты вытеснены на берег. Прибыв в Наварино, было решено сделать попытку восстановить эту крепость: 700 или 800 человек были высажены на берег, и флот подошел к проходу между островом Сфактерия и материком, ведущему в порт. Греческим гарнизоном командовал Анагностара; граф Норманн, генерал кавалерии на вюртембергской службе, и еще около тридцати офицеров прибыли туда недавно, и батареи были отданы под их командование.

Туркам позволили высадиться без сопротивления и подойти на 200 шагов к валам. Была надежда, что корабли уйдут и покинут их, но иноземцы, проявив нетерпение, открыли по ним сильный и жестокий огонь. Турки, охваченные ужасом, бежали к берегу; христиане преследовали их и убили небольшое количество; остальные поднялись на борт и спаслись.

Турецкий флот направился в Занте, где пробыл несколько дней; затем он отплыл в Патрас и высадил на берег подкрепление, состоящее в основном из египтян. Поскольку большинство из них заболело чумой, лалаоты категорически отказались впускать их в стены крепости, и они оставались в лагере снаружи, пока болезни и голод не уничтожили их.

3 марта греческий флот под командованием Андрея Миовлиса Вокоса, который, согласно установленной ротации, сменил Томбасиса на посту наварха, и с преподобным Антемием, патриархом Александрийским, на борту, появился в поле зрения. После небольшого боя турки бежали и укрылись под пушками Лепанто: в Малых Дарданеллах 8-го числа у мыса Араксес произошел сильный бой, в ходе которого грекам удалось сжечь несколько турецких транспортов и отделить несколько барбарийских кораблей от остального флота, который они уничтожили бы, если бы не сильный шторм, разыгравшийся в ночь на 9-е число. Турецкий флот постарался вернуться в Геллеспонт, сумев лишь высадить часть войск в Патрасе, где им суждено было погибнуть от болезней и меча врага. Греческий флот разделился, отправив дивизии крейсировать в разных частях; а 13 марта (по старому стилю) правительство объявило о блокаде всех портов, занятых врагом, от Эпидамна кругом до Салоник, включая Спорады, острова Эгейского моря и Крит.

Как мы видели выше, существовала прекрасная возможность провести мощную диверсию в пользу греков на севере Фессалоники, отправив подкрепление из офицеров, артиллерии и боеприпасов храбрецам Олимпа и его окрестностей. Месье Райбо подготовил все необходимое для артиллерии на островах; но промедление Салы, неумелого командира, назначенного Гипсилантисом, было таково, что турки успели подавить восстание. Греки этой страны сожгли свои жилища и искали убежища для себя и своего скота в горах, и ничто, кроме перспективы мощной поддержки, не могло теперь разжечь их мужество и побудить их снова спуститься на равнину.

Поэтому, очевидно, было бесполезно пытаться с теми небольшими средствами, которые были в их распоряжении, что-либо предпринять в Фессалии. Месье Райбо был настолько убежден в этом, что вернулся в Морею; но Сала, проявив активность в тот момент, когда активность только вредила, отплыл с одним бригом из Миконоса в Фессалию. Турки позволили ему высадиться без сопротивления, намереваясь, если он продвинется вглубь страны, встать между ним и морем и отрезать его от судна. Ни один грек не присоединился к нему до вечера следующего дня, когда 200 человек осмелились спуститься к нему с гор. Сала, вместо того чтобы подняться на борт и удалиться, когда стало ясно, что он ничего не добьется, высадил свои пушки, хотя у него был только один фицер, М. Лезонски, чтобы направлять их.

Рано утром следующего дня турки, видя, что бриг не собирается уходить, предприняли атаку на греков. Событие ни на минуту не вызывало сомнений: греки были подавлены числом, и большинство из них погибло. Некоторые спаслись на корабле, другие, среди которых были Сала и М. Лезонски, добрались до гор. Все пушки попали в руки врага. Сала, с огромными трудностями пробравшись через горы в Беотию, через тридцать пять дней после поражения прибыл в Коринф только с четырьмя своими спутниками; остальных он бросил, когда их одолел голод или усталость. М. Лезонского, потерявшегося или покинутого, примерно в шести или восьми часах пути от Карпеницы, деревни к югу от Сперхия, нашли пастухи и привели в эту деревню; через некоторое время он присоединился к греческой армии, когда она вошла в Эпир.

Афинский Акрополь уже несколько месяцев был осажден греками. Афиняне вскоре после начала восстания удалились со своими семьями и большей частью имущества на остров Саламис, оставив турков хозяевами города. Последние, хотя и отличались более мягким характером, чем турки в целом, грабили дома и опустошали окрестности. Каждый день они гнали перед собой стада и отары, стариков, женщин и детей. Но их опустошения были быстро пресечены, так как маленький остров Саламис не мог прокормить такое количество людей, мужчины острова и их гости перебрались на континент, где, присоединившись к крестьянам Мегары и Леусины (Элевсиса), вели мелкую войну против афинских турок. Обширная равнина, засаженная оливами, простирающаяся на левом берегу Кефиса, была удобным местом для засад, и они почти ежедневно наносили туркам потери. Последние, поскольку их число было невелико, уже не решались покидать город; не имея возможности охранять большую протяженность стен, они каждый вечер уходили в Акрополь, оставляя несколько солдат у главных ворот. Горстка греков, воспользовавшись темнотой, взобралась на стену и перебила стражу одних из ворот; двое или трое из них, однако, сбежали, дав знать остальным, и турки заперлись в цитадели. Поскольку у них было мало провизии, ожидалось, что вскоре они будут вынуждены сдаться. Город был занят греками, но через несколько недель они были вынуждены эвакуировать его во второй раз, когда к нему подошел Омер Брионес. Этот вождь, находившийся с 1500 человек у Негропонта, поспешил в Афины, узнав о положении дел там. Пробыв в городе двенадцать дней, сжигая и грабя дома греков и снабдив крепость продовольствием, он отправился в Эпир, взяв с собой несколько наиболее боеспособных афинских турок; не встретив никаких препятствий, он добрался до лагеря Хооршида.

После отъезда Омера Брионеса турки вернулись к своему старому плану – выставить стражу на стенах и каждую ночь уходить в цитадель. Выждав несколько недель, греки ночью бесшумно взобрались на стены и расположились по всему городу, намереваясь дождаться утреннего прихода турок и, воспользовавшись их неожиданностью, ворваться в цитадель вместе с ними. Но, к несчастью, в Афинах, как и во всех восточных городах, было полно собак, и эти животные всю ночь так лаяли и выли, что турки заподозрили опасность и, вместо того чтобы, как обычно, спуститься утром, послали двух старых рабынь осмотреть место. Не вернувшись, они снова затворились. Греки овладели городом, большая часть из них вернула свои семьи из Саламиса и занялась своими обычными делами.

Греки не переставали разрабатывать планы, как сделать себя хозяевами цитадели, в которую сейчас, как и в древние времена, есть только один вход, у Пропилеи. В нескольких футах от нее находились небольшая мечеть и кофейня, в которой турки держали караул из пятидесяти человек для охраны колодца, находившегося примерно в пятидесяти шагах от цитадели. Однажды ночью греки бесшумно подошли к этому месту и обрушились на стражу, большинство из которой спало. Часть из них они перебили, часть проникла в цитадель и успела захлопнуть ворота, прежде чем греки смогли до них добраться; большая же часть укрылась в пространстве между цитаделью и развалинами театра Вакха, откуда их товарищи затащили их одного за другим в сооружение из матрасов, защищавшее их от огня греков, которые в то же время были ограждены огнем со стен.

Греки тщетно пытались сжечь ворота Акрополя; но поскольку турки не успели наполнить две прекрасные цистерны, которые в нем находятся, и теперь были отрезаны от колодца, так как греки владели мечетью, они испытывали все страдания от жажды, которые становились вдвойне мучительными от вида многочисленных прозрачных фонтанов города.

Таково было положение дел в Афинах, когда в декабре 1821 года туда прибыл М. Райбо, предоставивший подробности, которые мы только что привели. Греки ожидали, что этот офицер сможет придумать какой-нибудь способ заставить турок сдаться; но когда он ознакомился с высотой и мощью города, то увидел, что никакие средства, которыми располагали греки, не позволят им продвинуться дальше, чем они уже сделали, и что бросание бомб только повредит те памятники древности, которые еще остались. Поэтому он, к большому неудовольствию греков, рекомендовал им терпение и строгую блокаду.

Греки, расположившиеся в мечети, находились так близко к туркам, что между ними непрерывно велись разговоры, состоявшие почти сплошь из оскорблений и поношений. Одно выражение турок показалось М. Райбо несколько примечательным. Услышав, что греки называют себя эллинами, они сказали: «Что вы имеете в виду? Разве мы не эллины, как и вы? Разве мы, как и вы, не происходим от древних греков?». В связи с этим они предложили приостановить военные действия. Греки, хотя все преимущества от этого были бы их, ответили лишь оскорблениями и сарказмом. Тогда турки стали бросать на крышу мечети бомбы и мраморные глыбы, чтобы завалить ее, но греки так прочно укрепили ее внутри, что она устояла перед всеми их попытками. Продолжив энергичную канонаду до вечера, турки завершили день, как они обычно делали, громким пением, сопровождаемым звуками хатбоев и барабанов, на стенах Акрополя.

Нельзя обойти молчанием и судьбу Элиаса, сына Петра Мавромихалиса. Этот доблестный юноша за несколько дней до того времени, о котором мы пишем, прошел через Афины с 700 маниотами, чтобы помочь жителям Негропонта в блокаде Каристоса, ибо там, как и в других местах, греки восстали против своих хозяев. Элиас отличился в разных делах и нанес осажденным немалый урон, когда однажды они собрали все свои силы, выступили вперед и погнали греков перед собой. Элиас и молодой человек из уважаемой семьи с острова Тинос тщетно пытались их собрать. Не желая разделить их бегство, они бросились в мельницу, за которыми последовали несколько их солдат, решив скорее погибнуть, чем сдаться или бежать. Турки, после тщетных попыток взять мельницу, предложили им жизнь; предложение было отвергнуто, и когда все их боеприпасы были израсходованы, и они знали, что голод должен отдать их в руки врагов, храбрые юноши решили скорее умереть от рук друг друга, чем капитулировать. Все они обратили друг против друга свое оружие, обагренное кровью неверных, и турки, войдя в мельницу, не нашли там ничего, кроме безжизненных тел, за которые можно было отомстить.

Теперь мы возвращаемся в Коринф, куда в апреле месяце прибыли генерал Нормора и Рансом из Харема Хуршида. 23 теми иностранцами, которые высадились вместе с ним в Наварино. Теперь число иностранцев в Коринфе составляло 150 человек.

В то время, когда конгресс заседал в Коринфе, Хуршид-паша вступил в переговоры о выкупе своего гарема и своей киайи. Он убедил сэра Томаса Мейтленда заинтересоваться этим делом; агентом, которого он нанял, был зантиотский врач по имени Панайотис Стефанос. Греки требовали 80 000 долларов (16 500 ливров), а также освобождения части семьи Марка Боцариса и нескольких греческих примасов, которые были пленниками в руках турок. Во второй половине апреля два английских брига вошли в залив Лепанто и бросили якорь перед Коринфом; на борту одного из них находился Панайотис Стефанос с частью выкупа. В Триполицу немедленно был отправлен экспресс, предписывающий доставить пленников в Коринф без промедления; и на третий день честные пленники прибыли, не слишком довольные тем, что снова попали в руки своего старого господина, чьего гнева многие из них имели слишком много оснований опасаться.7

Примерно через десять дней после ухода гарема визиря прибыл английский фрегат с оставшейся частью выкупа, чтобы принять киайя и попросить некоторых объяснений по поводу недавно объявленной блокады. Капитан и его офицеры дождались президента, который принял их со свойственной ему любезностью; когда они попросили разрешения осмотреть цитадель, оно было с готовностью предоставлено; но в знак того, что они считают его виновным в своем поведении по отношению к ним и их делу, правительство не позволило английскому консулу в Патрасе, который находился на борту фрегата, даже высадиться на берег. Киайя и еще пять или шесть турок были посажены на фрегат, и Пелопоннес был избавлен от присутствия этого свирепого чудовища.

В это время Марк Боцарис прибыл в Коринф, чтобы узнать, было ли оговорено освобождение его семьи. Известность его имени сделала его объектом любопытства. Солиотский герой был одет в простой жилет из синей ткани, поверх которого накинул свой белый плащ из козьей шерсти, а к поясу пристегнул грубо сделанный пистолет. Первым к нему подошел Теодор Колокотронис, богато одетый и вооруженный, что было плодом его корыстолюбия. Контраст был разительным, и Колокотронис, похоже, осознал его и удалился в некотором замешательстве. На следующий день он пришел в своем клефтийском платье, грубом, солдатском и грязном. Боцарис поднялся, подал ему руку: «Теперь, – говорит он, – ты одет как храбрец». Он расспросил о подвигах мореотов и показал не только жестокость, но и нецелесообразность резни, учиненной ими в Триполице и других местах; ведь если бы, по его словам, жители этих городов были отправлены в целости и сохранности в Патрас, Корон и Модон, то эти места вскоре были бы вынуждены сдаться, а греки избежали бы упреков в жестокости и нарушении веры, которым они себя подвергли.

Простодушный Сулиот мало знал о характере человека, к которому обращался. В лице А. Маврокордатоса он нашел аудитора совсем иного толка. Когда он объявил ему о своем намерении приложить все усилия для помощи Соли, Боцарис сказал ему: «Ты носишь титул князя, сохрани его; это необходимо для нас; подготовь армию в 10 000 человек и акты независимости для некоторых албанских беев. Не ставь себя во главе экспедиции, чтобы не навлечь на себя зависть, следуй за мной на расстоянии; я открою тебе дорогу в Эпир и сделаю половину Албании данником Греции».8

Было решено, что как можно скорее одна армия должна войти в Эпир, чтобы дать работу войскам Коршида, а другая направиться в Фермопилы, чтобы не дать армии, собранной в Фессалии, проникнуть в Ливадию.

Глава II

Состояние Хиоса – Восстание на острове – Резня жителей – Нападение на Афинский Акрополь – Война в Фессалии – Депутаты, убитые Одиссеем – Нападение на турецкий флот на Хиосе – Сожжение двух турецких воинов – Возобновление резни на Хиосе – Высадка египтян на Крите – Смерть Балесты.

Пока правительство в Коринфе готовилось встретить бурю, которая вот-вот должна была обрушиться на него из Эпира и Фессалии, несчастный остров Хиос был опустошен варварскими ордами османов, а его жители подверглись резне, подобной которой не было в другие периоды войны.

Жители Хиоса, находясь под покровительством дам императорского гарема, пользовались преимуществами, неизвестными их соотечественникам в целом. Здесь процветали торговля, сельское хозяйство и мануфактура. Население острова, составлявшее 120 000 душ, было почти исключительно христианским: 30 000 человек проживали в столице острова; остальные были распределены между семьюдесятью деревнями, двадцать одна из которых была посвящена выращиванию мастики.9

Правителем острова был назначаемый султаном мусселим (субпаша), которого, если его поведение не нравилось жителям, немедленно смещ