Разрыв периметра

Слово редактора

Этот выпуск альманаха носит название «Разрыв периметра». Какие смыслы может вместить это выражение? Куда, в какие сферы можно отправиться, если шагнуть за внезапный разрыв наружу или наоборот внутрь периметра? И о каком периметре мы вообще говорим?

Самый простейший вариант – военный: прорыв обороны противника. Это если вы на стороне наступающих. А если вы внутри, ваше дело – оборона и отражение вторжения.

И вот уже гремит прокопченная военная машина, круша бумажные авторские миры. Или опасность подкрадывается медленно на тонких паучьих лапах, чтобы выскочить в самом неподходящем месте – заставить жертвовать самым дорогим. Без жертвы не обойтись.

Более сложный вариант – психология. Здесь и метафора разрыва внутренних границ человека, его защитных механизмов или социальных норм. Здесь никуда от темы травмы, личной свободы или поиска идентичности не денешься. Свобода… Слово сладкое. Порой до приторности и горчащего песка на зубах. А эти нормы… Кто их вообще придумал и зачем? И разве гордо звучащий Человек не в праве перекраивать их по себе? И плевать, что всяким там мелким человечкам от этого неуютно и страшно.

От психологии один шаг до социальных отношений. Разрыв периметра – это нарушение социальных границ в отношениях между людьми, культурные конфликты или проблемы с интеграцией в обществе.

А еще можно упомянуть экологию с разрушением экосистем и другими природными катастрофами и технологии, что все больше подчиняют себе человеческую жизнь. А здесь и проблемы кибербезопасности, утечки данных, покушение на личные границы и конфиденциальность.

Какие темы выбрали и осветили авторы рассказов этого выпуска, узнать не сложно. Достаточно просто прочитать.

Юлия Карасёва

Татьяна Берцева. РИСОВАЛЬЩИК

Странный вкус… Такое впечатление, что в этот раз напиток средоточия горчил сильнее обычного. Альмер выдохнул и большими глотками допил бокал. Пусть! Пусть это яд. Все равно, карту он сегодня дорисует.

Рисовальщик отставил стеклянную чашу и прикрыл глаза, ожидая действия напитка. Вряд ли ему подсунули яд такой силы, что он не успеет довести дело до конца. Или все-таки кажется? Вроде он никому ничего плохого не делал, дорогу не перебегал, ни с кем не ссорился. Да и рисовальщиков такого уровня слишком мало, чтобы ради отношений пожертвовать одним из них.

Агеллусия без рисовальщиков – ничто. Она просто не будет существовать, если мастера пера каждый год не будут перерисовывать ее карту. Точь-в-точь, линия в линию, без единой помарки, без единой ошибки нужно скопировать карту, не используя ничего, кроме пера и чернил. И бумаги, разумеется. Бумага и чернила специально изготавливаются к Дням карты – это пять дней, в течение которых карта Агеллусии должна быть воспроизведена на новом листе.

Альмер посмотрел на старую карту, перевел взгляд на новую, еще недорисованную. Огромный лист пестрил знакомыми силуэтами и контурами, и только в центре оставалось белое пятно, заполнить которое ему сегодня предстояло. Восемь мастеров четыре дня воспроизводили реки, горы и луга, деревья, камни и дома на надлежащих им местах, постепенно двигаясь от полей карты к центру.

Пока копировались края, могли работать все рисовальщики. Сейчас, когда осталось последнее белое пятно в центре, ответственность за мир ложилась на одного, самого опытного, который и должен был соединить в одно целое их мир, заполнив пустоту в середине. В этот раз таким мастером признали Альмера – великая честь.

Рисовальщик покатал черенок между пальцами, окунул перо в тушь, осторожно снял излишки чернил о край склянки, затаил дыхание и провел первую линию.

* * *

– Учитель, а когда я смогу копировать настоящую карту? – шестилетний малыш старательно обводил намеченные точками квадраты на тонкой желтой бумаге, переваренной сотни раз.

– Когда научишься проводить десять тысяч одинаковых линий подряд.

Мальчик отложил перо и, загибая пальцы на обеих руках, попытался подсчитать, но пальцев явно не хватало.

– Я буду каждый год рисовать тысячу и через десять лет стану настоящим рисовальщиком. Так?

– И считать мы тебя тоже научим, – учитель улыбнулся.

* * *

Альмер чертил почти механически, сверялся с образцом и наносил на карту новые линии. Рука не дрожала, каждая черточка ложилась на свое место. Давно уже детская «тысяча» линий служила ему утренней разминкой. Причем не просто линий, а линий, выполненных плотно посаженными друг с другом точками. Получались такие же листы, на которых нужно обводить картинки, с которых он когда-то начинал и сам.

Очередная линия на карте легла на предназначенное ей место, ни на волос не отклоняясь от него, но рисовальщик почувствовал, что перо пошло как-то не так. Едва он поднял руку вверх, как на карту лег небольшой чистый листок бумаги. Альмер провел по нему несколько линий, безукоризненно ровных и одинаковых. Положил ручку. Ему тут же подали новое перо. Он опробовал его на том же листочке. Перо слушалось безупречно, и рисовальщик продолжил работу.

* * *

Белое пятно в середине карты становилось все меньше и меньше, заполняясь тонкими линиями существовавшего мира. Вот оно уже с ладонь рисовальшика, теперь с ладошку его дочери.

Наконец все линии сошлись в точке, образовав маленькую звезду в самом сердце карты – звезду, которая украшала центральную башню здания Академии Карты. Альмер развернул ручку черенком вниз и сосредоточил взгляд на этой звезде, выискивая малейшие неточности. Точка за точкой, линия за линией, грань за гранью лучи звезды начали светиться. И этот свет стал постепенно растекаться от середины карты к краям, заполняя все линии, заставляя светиться и их. Медленно, очень медленно ползла сияющая волна, но все-таки дошла до границ, наполнила карту до краев, после чего сияние угасло. Карта дорисована и начала новый годичный цикл.

Одурманивающее действие напитка средоточия продолжалось. Альмер снова опустил ручку пером вниз. Ему тотчас подали лист бумаги с наброском местности – кусочек, который он должен был пририсовать к новой карте на полях, чтобы расширить территорию Агеллусии. В этом году было подано шесть заявок, но никогда заранее нельзя предсказать, сколько успеет сделать рисовальщик, сколько времени будет длиться действие напитка средоточия.

Альмер закончил рисовать первый участок. Остановился, проведя завершающую линию. Граница чуть высветилась, и сияющая волна скользнула, принимая пририсованный кусочек в общую карту. Рисовальщик поднял перо, ожидая следующего наброска. Затем третьего. Участки неторопливо вливались в карту, расширяя границы Агеллусии.

Когда подали четвертый набросок, Альмер на мгновение замешкался – рисунок следовало присоединить к той же границе, что и предыдущие. Это неправильно. И так с этой стороны поля уже стали узкими. Нет, еще не настолько, чтобы это казалось критичным, но все равно нехорошо. Рисовальщик аккуратно вел линии, создавая новую землю, окружая ее рядами деревьев, пуская к новой территории дороги. На границе со старым миром тщательно прорисовал площадку с вышкой наблюдения. Здесь придется поставить охрану, чтобы следить за границей. Слишком все-таки узкие поля оставались с этой стороны.

Альмер неожиданно для себя нарисовал небольшой дом для охраны. Это тоже неправильно. Теперь его придется строить. Но охране нужно где-то жить. Плохо, что такое решение он принял спонтанно, не обсудив заранее с советом по расширению карты. Никогда нельзя рисовать просто так. Особенно в новой части. Неизвестно, чем это может закончиться. Поздно, дом уже нарисован.

В зале раздались голоса. Альмер вслушался. Пора завершать работу. Раз он начал рисовать по желанию, раз начал вслушиваться и реагировать на разговоры, значит, действие напитка средоточия прекращалось. Рисовальщик положил перо на подставку, поднял и опустил руки, сигнализируя об окончании.

* * *

– Направьте охранную бригаду немедленно. Даже две! – голос старейшего звучал жестко, но спокойно.

Рисовальщик торопливо глотал отвар, призванный нейтрализовать действие напитка средоточия. Нужно как можно быстрее вернуться в нормальное состояние, чтобы правильно реагировать на происходящее. А происходил прорыв. Точнее, уже произошел.

– Слишком быстро как-то, – сказал Альмер, поднимаясь с рисовального стула и поворачиваясь к старейшему. – Нельзя было все участки присоединять с одной стороны. Я потому и нарисовал охранный пункт на последнем.

– Ты все сделал правильно, – кивнул старейший. – И правильно говоришь. Южная граница у нас сейчас действительно ослаблена за счет присоединения, но прорыв произошел в другом месте: в северо-западном углу.

– Но… это же устоявшийся угол. Там уже десять лет ничего не добавляли. Граница должна быть крепкой – поля ровные и широкие.

– И тем не менее… Ждем доклада.

* * *

Действующие рисовальщики и руководители охраны собрались в зале обсуждений.

– Странный прорыв. Его и прорывом-то назвать нельзя, – докладывал один из капитанов. – Три монстра перешли через поле, зашли на нашу территорию и остановились недалеко от границы. Монстры не очень крупные, с обычный жилой одноэтажный дом. Не похожи ни на одного из виденных ранее. Я бы даже назвал их красивыми.

– Остановились, и что? – уточнил один из рисовальщиков.

– И ничего, – капитан пожал плечами. – Начали пастись.

– Пастись?

– Ну да, пастись. Есть траву. На земле, принадлежащей Альмеру.

– На моем льняном поле? – Альмер пытался осознать сказанное.

Перед глазами встала картинка: широкое пространство, покрытое голубым цветущим ковром, а на нем крупные животные с длинными шеями. Серебристо-седые и почему-то с крыльями. Неторопливо переступают изящными лапами, приминая лен. Время от времени опускают вытянутые морды, покрытые короткой шерстью, в траву, срывают пучок и начинают жевать.

Альмер схватил бумагу, ручку – и несколькими движениями пера нарисовал образы. Протянул капитану. Тот, едва бросив взгляд, передал рисунок старейшему:

– Да, точно такие.

– Я их уже видел… – Альмер опустил голову.

* * *

– Папа, смотри, что я нарисовала, – Вей протянула отцу рисунок. – Я сама их придумала. Они добрые, умеют летать и едят траву.

– Вей, милая, я сколько раз тебе говорил, что девочки не должны рисовать?! – Альмер взял рисунок и начал разглядывать. – Нужно очень много знать, чтобы рисовать. Малейшая ошибка может кому-то стоить жизни.

– Но, папа, я же рисую на обычной бумаге, обычными чернилами, в обычный день. И не пью напиток средоточия. И разве может воспроизвестись в мире рисунок, сделанный девочкой? Ты же сам говорил, что только мальчикам дана способность становиться рисовальщиками.

Главный рисовальщик Агеллусии смотрел на рисунок дочери и не знал, что делать. Его десятилетняя дочь уже владела пером столь же уверенно, как закончивший образование профессиональный рисовальщик. Он внимательно изучал картинку и понимал, что девочка очень серьезно подошла к делу. Она продумала строение своих зверушек до мельчайшей детали. Такие вполне могли бы существовать.

– Вей, пожалуйста, пообещай мне, что больше никогда не будешь рисовать.

– Но, папа! Почему?

– Девочкам рисовать нельзя.

– Почему?

– Так написано в своде правил рисовальщиков.

И чтобы прекратить разговор, Альмер вышел из комнаты, забрав с собой рисунок, который затем сжег. Сжег, как сжигались все неудачные попытки тех рисовальщиков, которые позволяли фантазии взять верх над реальностью, ибо это для реальности опасно. Про то, что самих таких рисовальщиков тоже сжигали, он старался не думать.

* * *

Вей – главная радость и главная проблема всей жизни главного рисовальщика. А ее происхождение – главная его тайна. Напиток средоточия, позволявший достичь высшей степени концентрации и точности линий, лишал мужское семя жизни. Рисовальщиком набросков и эскизов мог стать чуть ли не любой мужчина Агеллусии, но мастером пера, допускаемым к копированию карты, лишь тот, кто уже успел обзавестись семьей и детьми, либо пожелавший навсегда остаться без потомства.

Альмер воспитывался в Академии карты с пяти лет, и не представлял себе иной судьбы, кроме как служить Агеллусии, поддерживая ее существование своим умением. Оторванный от внешней жизни, сосредоточенный только на совершенствовании мастерства, он даже не задумывался, что за стенами Академии существует иная жизнь. Из маленького мальчика, который не мог представить себе тысячу линий, он стал рисовальщиком набросков, затем поднялся до уровня самостоятельных эскизов. Когда же его умение достигло уровня мастера, необходимого для копирования карты, он без малейших колебаний отказался от всего мирского и впервые выпил напиток средоточия. Первое копирование карты мира стало для него важнейшим событием в жизни, воплощением всех его желаний.

* * *

Когда десять лет назад главный мастер пера завершил карту, и Альмер увидел, как сияющая волна захлестывает исполненный им участок, ни разу нигде не запнувшись, не замедлив свой бег, рисовальщик почувствовал, что и его захлестнула эта волна жизни. Альмер выбежал тогда из зала, переполненный чувствами и готовый всем и каждому дарить свою радость от свершившегося. Он видел, что и другие рисовальщики ликовали. Разделенная радость – радость вдвойне. Первый успех – он ценен превыше всего. Это потом, с годами, радость от восстановления мира стала спокойнее, а тогда…

Альмер выскочил за ворота и побежал изо всех сил, которых, казалось ему тогда, прибыло вдесятеро. Каждый шаг по возрожденной Агеллусии наполнял его восторгом. Он бежал и бежал, пока не выдохся. Тогда, запыхавшийся, с размаху бросился в ближайший стог, чтобы передохнуть. Но оказался там не один…

Ее звали Эрис. Альмер, одурманенный первым копированием, впервые почувствовал запах женщины, и сам не понял, как это случилось. А через два месяца она пришла к нему. Она ничего не просила, просто сообщила, и все. И ушла.

Тогда рисовальщик впервые узнал, как могут дрожать руки. Он знал, что обязан пойти к старейшему и рассказать о ребенке, зачатом после того, как был выпит напиток средоточия. Он не смел пойти и рассказать, потому что этому ребенку не позволят родиться. Он не мог позволить убить Эрис, которая познакомила его с новыми ощущениями, с иной жизнью.

Эрис родила дочь. Ее изгнали из семьи, и она пришла к стенам Академии за защитой. Альмер взял молодую женщину женой и прилюдно назвал новорожденную девочку дочерью. Окружающие сочли его поступок в высшей степени благородным. Рисовальщики одобрили, что он взял жену сразу с ребенком, поскольку уже пробовал напиток средоточия. Никто, кроме Эрис и Альмера, не знал правды. А после сочетания молодых эта правда уже никому не была нужна.

* * *

Старейший мерял мерил комнату шагами, рисовальщики жались к стенам. Капитан охраны молчал, не зная, что добавить к своему и без того исчерпывающему докладу. Там и докладывать-то особо нечего: неагрессивные, почти симпатичные монстры пока ни на кого не напали. Просто появились со стороны, с которой их никто не ждал.

Для Альмера самое страшное заключалось не в том, что однажды он уже видел прорвавшихся из-за полей карты зверей, а в том, что это произошло недалеко от его дома. Рисовальщик и сам с удовольствием походил бы из угла в угол, но не смел вторгаться в пространство старейшего. Все-таки он не выдержал:

– Позвольте мне выйти на место, чтобы все зарисовать. Тогда у нас будет материал для обсуждения.

– Альмер, вы нужнее здесь, поскольку уже видели нечто подобное, – старейший прекратил метаться и сел на край кресла. – Вы пойдете сейчас в архив и начнете искать того, кто мог это сделать.

– Но… Позвольте мне хотя бы добраться домой и узнать, все ли в порядке. Вей всего десять. Она могла просто испугаться, если рядом никого не оказалось, а монстры где-то рядом. Только туда и обратно.

– Мы пошлем туда кого-нибудь.

– Она же еще ребенок. Чужой человек может напугать ее не хуже монстра.

– Мы привезем ее сюда, чтобы вы не волновались и могли ее успокоить.

– Она не откроет чужим дверь. Я сам научил ее этому после смерти жены. Не станете же вы ломать дверь в моем доме? Да и я все равно не смогу сосредоточиться, пока не буду знать, что с ней.

Старейший недовольно покачал головой.

– Оставьте ваш набросок. Я поставлю на архив других людей. У вас есть время в четверть дня, после чего жду вас здесь.

* * *

Никогда Альмер не считал себя хорошим наездником, но в этот раз так гнал лошадь, что бригада охраны, с которой он ехал, едва поспевала за ним. Несчастная лошадка едва выдерживала эту безумную гонку.

Лес кончился. Впереди словно раскрыли занавес, столь неожиданно дорога выходила в поле. На опушке отряд остановился, чтобы осмотреться. В нескольких полетах копья стоял дом Альмера, а почти сразу за ним, в поле, паслись три монстра. Едва они заметили всадников, как перестали жевать траву и медленно направились в их сторону.

– Господин рисовальщик, нужно заехать обратно в лес, – вежливо произнес капитан.

– Я должен попасть в дом! У меня там дочь!

– Чтобы ей помочь, вы сначала должны остаться в живых.

– Тогда отвлеките их, а я доберусь до дома пешком.

– Я не могу позволить вам так рисковать собой. Старейший приказал привезти вас в целости и сохранности… – последние слова капитан договаривал уже в спину соскочившему с лошади Альмеру, который побежал к дому.

Он бежал, стараясь оставлять дом между собой и монстрами, чтобы те его не заметили. Краем глаза увидел, что капитан пустил бригаду вдоль опушки, приманивая монстров на себя. Звери изменили направление и пошли в сторону охраны. Тогда Альмер позволил себе перейти на быстрый шаг. Он шел, а сердце торопливо билось где-то у самого горла. Перед глазами расстилалась розовая дымка. Дойдя, он вошел в дом, запер за собой дверь и рухнул на лавку у входа.

– Папа, папа, ты видел?! – с радостным криком Вей сбежала по лестнице.

– Ты в порядке? С тобой все нормально?

– Да, пап, все просто здоровски! Ты их видел? Правда, симпатяшки получились? – девочка кокетливо склонила головку на плечо.

– Я знал, знал, что это ты… Ну сколько раз я тебе говорил, что девочкам нельзя рисовать?! Ты хоть понимаешь, что ты наделала?!

– Па-ап… Но они же добрые.

– Они чужие! Нельзя было их рисовать. Теперь здесь несколько охранных бригад, которые должны их уничтожить.

– Почему?

– Потому что это монстры. Они не принадлежат нашему миру. Попав сюда, они начнут разрушать наш мир, который сейчас, сразу после копирования, особенно хрупок.

– Но почему? Почему им нельзя здесь жить?

– Чтобы они могли здесь жить, придется уничтожить каких-то других животных. Например, лошадей. Ты пойми, что эти твои чудища…

– Они не чудища, – Вей топнула. – Они красивые.

– Они способны уничтожить наш мир. Мир можно расширять, привнося в него новые элементы изнутри, а ты привела снаружи. В результате в полях карты образовался пробой…

– Не пробой. Я построила мостик – из моего мира сюда. И я могу увести их обратно.

Альмер безмолвно уставился на дочь. Значит, она не просто ввела монстров в ткань их мира. Она еще и нарисовала свой мир. Причем нарисовала так хорошо, что он зажил собственной жизнью. Это все последствия того, что он зачал ее, еще не отойдя от воздействия напитка средоточия. Вей не требовалось его пить. Она могла нарисовать простыми чернилами на простой бумаге так, что нарисованное оживало. Это не просто талант. Вей – маленький гений. Мастерица пера от рождения. Осталось лишь научить ее контролировать фантазию и рисовать лишь то, что потребно.

Вот только доведется ли теперь научить ее хоть чему-нибудь? Если старейший и другие мастера пера узнают, что девочка нарушила ключевое правило Академии карты – не создавать новые карты, чтобы не разрушить старую – ее сожгут вместе с картой.

И это будет правильно. Невозможно научить женщину контролировать свои фантазии. Все предыдущие попытки выучить женщину на рисовальщика приводили к одному и тому же: каждая создавала новый мир для себя.

Такой мир не может существовать сам по себе. Ему нужен хозяин, хозяйка. Поэтому все, что есть в таком мире, со временем начинает тянуться к своему создателю, вторгается в Агеллусию, пытаясь завладеть рисовальщиком. Чем больше препятствий встречал чужой мир по пути к своему создателю, тем более агрессивным он подходил к границе миров и пересекал поля карты.

Вей сказала, что она сделала мост… Альмер не понимал, как такое возможно. Но зато прекрасно понимал, что Вей сначала убьют, чтобы ее мир не стремился за ней, и только потом выслушают объяснения Альмера.

– Молчи, милая. Ты должна молчать. Никому не говори, что это ты нарисовала, – Альмер прижимал дочь к груди и тихо шептал ей на ушко. – Это должно стать нашей тайной.

В конце концов, он столько лет скрывал ото всех свою тайну – что она его настоящая дочь, что она зачата под напитком средоточия, что она чуть не с рождения рисует так же хорошо, как ее отец, который вынужден был потратить десятки лет, чтобы стать мастером пера.

* * *

Как объяснить убежденному в своей правоте человеку, что он неправ? Как объяснить ребенку? Как объяснить ребенку, считающему, что он сделал хорошо? Альмер понимал, что кричать бесполезно. Понимал и бессмысленность взрослых объяснений о структуре мира, равновесии объемов и площадей. И мост… Этот мост его сильно тревожил. Вей создала постоянную связь между Агеллусией и своим миром. Во что это может вылиться?

– Ты понимаешь, что твой мир со временем вторгнется в наш следом за тобой? – Альмер печально посмотрел дочери в глаза. – Причем ты сама обеспечила простейший пробой в виде своего моста.

– Я думала, что если буду туда-сюда ходить часто, то моему миру не придется меня искать, – Вей морщила лоб и забавно складывала пальцы, словно держала мысленно перо. – Па-ап, ты не сердись. Я же просто поиграть…

– Есть вещи, с которыми играть нельзя. Карта, мир – одна из таких вещей. Одна неудачная линия, и мир разрушится. Один новый мир за полями карты, происходит пробой, прорыв, и наш мир начинает рушиться, если охранные бригады не сумеют остановить монстров.

– А если монстры хорошие?

– Пойми, они рушат наш мир не только физически. Они рвут саму карту мира. Чем крупнее зверь, тем меньше их нужно, чтобы трансформировать и разорвать пространство нашей карты, – Альмер умолк, поняв, что говорит слишком умно для ребенка.

– Папа, ты не переживай, – Вей погладила отца по волосам, но посмотрела при этом очень хитро. – Я загоню моих чершиков обратно, а потом уберу мостик.

– Этого недостаточно.

– Я никому ничего не скажу.

– Правильно. Но и этого недостаточно.

– Ну-у… Вей надула губки. – Ну что еще?

– Ты больше никогда не будешь рисовать!

Вот, он сказал это. Вей нахмурила бровки и сжала кулачки.

– Никогда! – повторил Альмер.

– Но, папа!..

– Нет!

Он смотрел на дочь и понимал, что это условие она не сможет выполнить никогда. Она рисовала всегда и везде. Сначала пальцем на песке, затем на любой бумаге, которая попадалась под руку. Альмер вынужден был учить ее. Иначе, с ее талантом, она давно бы разрушила Агеллусию своей неудержимой фантазией. Научил. Научил очень тщательно подходить к созданию новых персонажей, в чем и убедился, посмотрев в окно на… Как она их назвала? Чершики. Забавное название. Да и зверушки получились убедительные, жизнеспособные. Да уж, научил.

Если бы так же легко можно было научить других рисовальщиков. Скольких мальчиков отправляли домой из-за их неспособности просто провести две линии рядом даже после года непрерывной работы в Академии. А Вей, собственно, и учить особо не требовалось. У нее все получалось само собой. Жаль, что родилась девочка. Мальчик смог бы стать мастером пера уже с детских лет. Если бы мог управлять своими фантазиями и не распускать их. Но мальчиков всегда можно приучить к выполнению правил, а вот девочек… Потому издревле рисовальщиками становились только мужчины.

Альмер всегда знал, где можно что-то попридумывать, а где требовалось неукоснительное исполнение заданного. Хотя сегодня он и нарисовал дом для охраны в некоторой степени спонтанно, чего с ним никогда не случалось. Видимо, напиток средоточия слишком рано закончил действовать. Или что-то с ним не так – вон какой вкус показался странный. Обычно горчинка лишь украшала общий букет напитка, придавала пряности и остроты. В этот раз горечь показалась Альмеру слишком сильной. Вообще день какой-то неудачный: и напиток не такой, и радости от ожившей карты почти не получил, и прорыв рядом с домом именно сегодня произошел. С самого утра все шло не так, как обычно. И теперь нужно что-то сделать, что-то придумать, иначе его дочь сожгут вместе с ее миром.

Рисовальщик попытался представить себе, что будет, если карта Вей начнет жить за полями Агеллусии. Мост – самое слабое место. Это заранее спланированная брешь для прорыва. Это будет даже не прорыв, а постоянный наплыв нового мира, постоянное проникновение. Начнется с того, что эти… как их? Чершики начнут постепенно разрушать его имение. Он вынужден будет переехать жить ближе к Академии. Мир Вей потянется за ней, потому что Альмер, разумеется, возьмет дочь с собой. Монстры попрут в самое сердце Агеллусии, к Академии. Долго ли охранные бригады смогут их сдерживать? Да, чершики не станут убивать людей и рушить дома. Намеренно не станут, потому что безобидные. Но случайных жертв вряд ли получится избежать.

А самое критичное, что чужеродные монстры в центре мира создадут разрушающие условия для ткани карты. По краям, у полей латать отдельные прорехи проще, чем воссоздать заново середину. Значит, нельзя им переезжать к Академии. Нужно оставаться здесь. Значит, нужно убирать монстров Вей из этого мира. Пусть она загонит их обратно, в свой мир. А чтобы ее мир не тянулся за ней в Агеллусию, придется Вей отправить жить в него. Альмер понимал, что одну дочь там оставить не сможет. Ему придется уйти вместе с ней. И будут они жить там вдвоем до самой смерти…

Или не будут? Ведь если Альмер уйдет в другой мир, на другую карту, то Агеллусия последует за ним, чтобы вернуть его. И тогда уже Агеллусия вторгнется, прорвется в мир Вей и уничтожит его. И Вей придется вернуться обратно. И ему. И все вернется на круги своя.

А ведь это ценная мысль! Нужно рассказать ее старейшим: что нарисовавших свои миры в них и нужно отправлять. Тогда Агеллусия сама с ними разберется. И не придется никого сжигать. Ведь самодеятельные миры продолжают искать своих создателей, даже уже умерщвленных. Отсюда и прорывы. Да, это выход. Сейчас Альмер возьмет с собой Вей, вернется в Академию и расскажет все старейшему. Тогда Вей не убьют, а просто сошлют на нарисованную ей карту. А чтобы ее не тянуло домой, а вместе с ней и ее мир, Альмера отправят с ней. И Альмер притянет на себя силы Агеллусии… И так далее. И все будет хорошо.

* * *

– Ты уверен, что Вей больше ничего не придумает, не нарисует? – старейшина спрашивал абсолютно безэмоционально. – Даже если Вей не успеет нарисовать ничего, что могло бы как-то проявить себя, и Агеллусия проникнет в ее мир со всеми предполагаемыми тобой последствиями, ты можешь обещать, что по возвращении она не нарисует новый мир.?

– Думаю, что вид разрушаемого мира образумит ее. Я объясню ей, что разрушение ее мира не страшно, потому что у нее есть куда вернуться. А разрушение Агеллусии – это еще и смерть людей, которых нет в ее мире. А тем, кто не погибнет, идти будет некуда, поскольку они, в отличие от нее, не умеют рисовать новые миры.

– Ты уверен, что,живя с тобой в своем мире, она не нарисует еще какие-нибудь миры?

– Не уверен, но это же будет уже не в Агеллусии.

– А ты знаешь, как будут действовать миры, нарисованные в мире за полями Агеллусии?

Об этом Альмер не задумывался. До сих пор ему все казалось логичным: они уходят, и Агеллусия постепенно разрушает мир Вей, они возвращаются.

– Даже если мир Вей продержится достаточно долго, сможешь ли ты отвечать за нее, когда умрешь от старости?

Альмер молчал.

– Думай. Когда догорит эта свеча, ты выйдешь отсюда. Твоя дочь будет ждать тебя вместе с нами. Ты должен будешь произнести свое решение.

* * *

Свеча догорела. Крохотный огонек потрепыхался на остатках тонущего в расплавленном воске фитиля, мигнул последний раз и исчез. Альмер тяжело поднялся с кресла, на ощупь дошел до выхода, толкнул тяжелую створку. Все сидевшие в зале обернулись на звук открывшейся двери. Десятки глаз вперились в появившегося рисовальщика, но он видел только одни – глаза дочери.

– Прости, Вей…

Сергей Мельников. ПРО ВОЛКОВ И ГУППИ

Из всех своих владений герцог Брауншвейгский особо выделял замок Вольфенбюттель. Всякий раз, когда дела государственные не требовали его присутствия в столице, он отправлялся туда. Челядь судачила, что причиной тому надменная красавица Вильгельмина Ротерхут, служившая в замке хоффмаршалом, но это от зависти.

При Вильгельмине хозяйство резиденции содержалось в идеальном порядке: скатерти хрустели, под перинами не то, что горошины – горчичного зёрнышка не найдёшь, рейнское охлаждено до необходимого градуса, и даже обод ночного горшка, что совсем необъяснимо, в любой момент оказывался приятно тёплым. Те же чёрные языки в своём невежестве объясняли успехи фрау хоффмаршал колдовством, но на самом деле причина была в строгости и точно прописанных должностных инструкциях. Особенной же любовью герцога пользовался восхитительный суп, секрет которого Вильгельмина держала в строжайшем секрете.

Всему приходит свой срок, иногда неожиданно. В один из приездов, поздним вечером, после обильного обеда со знаменитым супом, Его Милость отпустил Вильгельмину на покой. За многие годы беспорочной службы он пожаловал ей охотничий дом в самой глухой чаще Оберхарца, и немедля отправил туда с почётным конвоем из полусотни егерей. В полумиле от дома егеря установили кордон и обустроили посты на редких проходимых тропках – без разрешения герцога и заяц не проскочит.

Дом бабушке так понравился, что она его больше не покидала. К ней в гости тоже никто не приходил. Солдаты герцога привозили Вильгельмине всё, что могло ей понадобиться, да время от времени внучка, Марианна, забегала проведать бабушку. Больше пропуска ни у кого не было, кроме невестки фрау хоффмаршал, матушки Марианны, но её на кордоне не видали ни разу. Герцог бережно хранил покой бывшей управительницы Вольфенбюттеля.

* * *

В Оберхарце сгустились сумерки. Ветер с лысой макушки Броккена взъерошил белокурые волосы Марианны, взметнул плотоядно саржевую юбочку, сунулся в корзинку, но,кроме остывших деревенских пирожков ничего там не нашёл и погнал волны по дубовым кронам. Марианна подоткнула затрепетавшую кружевную салфетку и взялась за шнурок звонка. Справа от него, в рамочке под стеклом, висела каллиграфическая надпись: «Для открытия двери потянуть за прилагающийся шнур». Ниже – ещё одна, с надписью: «Не дёргать!».Точные и доступные инструкции бабушка считала краеугольным камнем порядка. Ни тянуть, ни дёргать Марианна не стала: в узкую щель между дверью и косяком лился уютный мягкий свет. Она толкнула дверь и с опаской вошла в дом.

– Бабушка… – дрогнув голосом, позвала она.

Тишина была ответом. Где-то вверху лилась вода, и Марианна, на цыпочках, мимо бесчисленных дипломов и благодарностей в дубовых рамах, поднялась на второй этаж. У двери бабушкиной спальни она остановилась и прислушалась. Вода шумела там. Затаив дыхание, Марианна открыла дверь. Спальня тоже была пуста, в приоткрытой душевой стучали капли по эмали и незнакомый мужской голос напевал марш королевских егерей.

Марианна смутилась, отшатнулась назад – голос умолк, затих шум воды. Не успела она закрыть дверь, как в проёме ванной появился волк. Он непринуждённо, не без изящества, опёрся передней лапой о косяк и оскалился. Оскал его, однако, был совсем не угрожающим, а дружелюбным и даже располагающим.

– Я, наверное, не вовремя… – пролепетала Марианна, делая ещё один маленький шажок к двери.

– Нет-нет, – поспешно ответил волк с мягким нижнебаварским выговором. – Я уже закончил. Желаете принять душ?

От близости опасного зверя у Марианны похолодело за ушами. Она впервые видела волка так близко, и понятия не имела, что волки могут ходить на задних лапах и говорить по-немецки. Особенно смущало банное полотенце, обёрнутое вокруг бёдер. Она старалась смотреть волку в глаза, но взгляд постоянно сползал ниже, через крутую, мощную грудь, покрытую мокрой шерстью, по впалому животу в чёрных пятнах к узлу махровой ткани ниже пупка.

– Вы Марианна, я не ошибаюсь? – светским тоном осведомился волк. – Бабушка много о вас рассказывала. – Он перехватил её взгляд, и в зубастом оскале появилось смущение. – Вы простите, я не одет, но на меня подобрать одежду совершенно невозможно. Вы не против, если я останусь в полотенце? Если вас это смущает, я надену бабушкин халат, но, признаться, выгляжу я в нём нелепо.

– Нет-нет не надо! – запротестовала Марианна и тут же подумала: «А вдруг он подумает, что мне нравится его рассматривать?», – а за ней сразу в голову пришла странная мысль, что ей и вправду нравится его рассматривать.

Волк был молод и великолепно сложен. Мокрая шерсть облепила кожу, под ней бугрились крепкие мышцы, свет лампы сверкал на капельках воды, а пасть, удивительно выразительная для простого хищника, была полна крепких белоснежных зубов.

«Я смотрю на него, как художник, – успокоила себя Марианна. – Все люди в душе художники… – поспешно оправдалась она перед собой. – Великолепный экземпляр! – добавила для убедительности».

– Я на самом деле ненадолго, только пирожки бабушке отдам и уйду, – сказала она вслух.

– Ой как неудачно… А бабуля уехала.

– Куда? – удивилась Марианна.

– Не знаю, имею ли я право об этом говорить… Не желаете чаю с дороги? Или, может, супа? Я сварил великолепный хохцайтзупе с шпецле и побегами спаржи, ваша бабушка его обожает.

Новость о том, что волки умеют готовить, окончательно выбила Марианну из колеи, и она покорно побрела вслед за волком в столовую. Они спускались вниз по лестнице, волчьи лапы, выломанные в обратную сторону по сравнению с человеческими ногами, ступали уверенно, будто этот зверь всю жизнь только и делал, что ходил на задних лапах. Над тонкими лодыжками выделялись крепкие икры, мускулистые бёдра размеренно, совершенно по-человечески, двигались под банным полотенцем.

Марианна затрясла головой и зажмурилась, поскорее вспомнила соседского парня Иоахима, его рыхлый живот и вечно слипшиеся от пота волосы, затрясла головой ещё сильнее, представила кузнеца Ганса, его крепкие руки и мощную грудь, но тут он, как назло, улыбнулся ртом с выбитыми зубами. Застонав от отчаяния,Марианна попыталась вспомнить солдат герцога, проверявших у неё пропуск и вдруг уткнулась лбом во что-то упругое, покрытое мягким мехом, пахнущее сандалом и пачулями. Она не успела понять, что это – перед её глазами, очень близко, возникли два волчьих глаза – два зрачка, чёрных, как жерло ружья, в янтарной радужке с ореховыми, подсолнуховыми, апельсиновыми, шоколадными прожилками. Лапы волка мягко легли ей на плечи.

– Марианна, у вас что-то болит? – с тревогой спросил он. – Я услышал, как вы застонали.

Дыхание волка пахло мятной свежестью. Марианна вдохнула его полной грудью, и в глазах потемнело.

– Нет-нет, всё хорошо, просто немного закружилась голова.

– Это от голода! – уверенно сказал волк. – Пойдёмте, моя дорогая Марианна. Миска супа и крепкий чай с чабрецом – это то, что вам сейчас нужно. Ну может быть, ещё бокал вина… У бабули есть прекрасный майнский айсвайн, охлаждённый до двенадцати градусов. Вам уже можно вино, фройляйн Ротерхут?

– Мне уже всё можно, – сказала Марианна и сразу подумала: «Почему я сказала “всё”? К чему эти уточнения? Господи, Господи, Господи».

Она в панике начала представлять лица и торсы булочника, зеленщика, мельника, герцога Брауншвейгского и его солдат, преподобного, его служек, соседей матушки и их батраков, но они, жалкие и несовершенные, не тронув чувств,таяли. Перед её мысленным взором, как два жёлтых карбункула, сияли глаза волка…

Суп был великолепен. В бульоне, прозрачном, как берёзовый сок, в россыпи мельчайших глазков жира плавали клёцки шпетле из нежнейшего фарша. С ласковой и ироничной улыбкой волк смотрел, как, закатывая затуманившиеся от удовольствия глаза, постанывая и причмокивая, Марианна поглощала суп. Как приличная фройляйн, Марианна пыталась сохранять приличия и даже держала локти прижатыми к бокам, но время от времени плебейский всхлип чистого, незамутнённого воспитанием восторга вырывался на волю.

Когда миска Марианны опустела на треть, волк остановил её:

– Сейчас нам необходимо сделать паузу. Вы непременно скажете мне за неё спасибо.

Он подошёл к ней с бутылкой вина в правой лапе, через локоть его свисало белоснежное полотенце. Это казалось невозможным, но волчья лапа легко удерживала тяжёлый штоф айсвайна. Волк налил половину бокала ей, вернулся на своё место и поднял свой бокал.

– За бабулю! – сказал он. – За всё, чем она щедро нас одарила. Прозит!

Марианна пригубила вино. Оно было превосходно.

– Сказать по правде, бабушка меня ничем не одаривала, если не считать поздравительные открытки на день ангела и Рождество.,– возразила она, на всякий случай взглянув украдкой на дверь. – Ни пфеннига, ни самого маленького дешёвенького подарочка за всю мою жизнь.

– Бабуля не слишком склонна к сантиментам. Хотя… Может быть, её подарки до вас просто не доходили? Скажу вам по секрету, моя дорогая, на днях она составила завещание: этот дом и солидный банковский счёт после её смерти перейдут к вам. Только тсс! Никому ни слова!

– Что-то не верится…

– Видел это так же хорошо, как вижу сейчас вас.

– Удивительно… Тогда за бабушку!

Марианна опрокинула остаток вина в рот. Волк последовал её примеру, покатал плотную, сахаристую жидкость во рту, прежде чем проглотить.

– Айсвайн – шедевр германского виноделия. Ешьте суп, моя дорогая Марианна, сейчас он откроет вам новые грани вкуса. Знаете, как его делают? У нас в Баварии оставляют часть урожая рислинга не снятым на лозах до первых заморозков. Когда лужи подёрнутся льдом, ягоды сморщатся и потеряют большую часть влаги, зато их мякоть станет сладкой и насыщенной. На один штоф вроде этого уходит более трёхсот фунтов подмороженного винограда – настоящее сокровище! Когда пью айсвайн, я особенно остро чувствую гордость оттого, что в моих венах течёт баварская кровь.

– Далеко же вы забрались… Я саксонка только наполовину, – смутилась почему-то Марианна.

– Лучшую половину, уверяю вас! – галантно успокоил её волк.

– А где всё-таки бабушка?

– Устраивает ваше будущее, дорогая моя, – туманно ответил волк и подлил вина.

К тому времени, как штоф опустел, совсем стемнело. Небо заволокло тяжёлыми тучами, подсвеченными сверху лунным серебром, и оттого ещё более тяжёлыми и грозными снизу. Жалобно скрипнула рама под порывом ветра, завыло утробно в камине. Где-то вдали, над плешивым Броккеном, треснул, разрываясь, небесный холст, сверкнуло на миг сияние в прорехе и угасло.

– Я не могу отпустить вас в такую погоду, юная фройляйн, – сказал волк.

Он подошёл сзади совершенно бесшумно, и Марианна от неожиданности вздрогнула.

– Ложитесь спать в бабулиной спальне, а я переночую здесь, на софе.

Острый запах опасности достиг ноздрей, пугающий и волнующий. Она побледнела, отвела взгляд, и это не ушло от внимания волка.

– В спальне крепкая дверь с надёжным запором. Вам совершенно нечего опасаться, но, если так будет спокойнее…

– Спасибо, – сказала Марианна.

Она поднялась в спальню и задвинула засов.

Марианна долго лежала в темноте. Бледные лучи фонаря пушистым веером качались на потолке. Выпитое вино не давало заснуть, оно томило, требовало этой ночью чего-то большего, чем сон. Коварное, баварское, оно струилось по венам, тревожило волчьим мехом их нежные стенки, навевало видения, от которых тело Марианны вспыхивало острым, постыдным удовольствием. Она вдруг поняла, кем стал этот странный волк для бабушки, и попыталась вызвать отвращение, представив их вместе, но вышло иначе.

Бесшумно, на носочках, Марианна подкралась к двери и потянула задвижку. В ту же секунду в дверь поскребли.

– Кто там? – глупо и неуместно спросила Марианна.

– Это я, волк, – глухо отозвался знакомый голос. – Понимаю, звучит глупо, но в камине так воет ветер, будто стая волков окружила дом. Позвольте мне переночевать на полу у вашей кровати. Я отвык спать один…

Марианна распахнула дверь. Волк, замотанный в простыню, стоял со свечой в руке и с мольбой смотрел на неё.

– Клянусь, я вас не трону, – сказал он.

– Вы не будете храпеть?

– Вы не услышите ни звука!

Несколько бесконечно долгих минут Марианна следила за игрой света на потолке. Волк не соврал, дыхание его было тихим. Когда оно выровнялось, Марианна выглянула из-за края кровати.

Волк раскинулся на спине. Простыня лежала на нём, как римская тога, открыв плечо, часть груди и мускулистого живота. Мех, чёрный с проседью, блестел в полумраке. Ей невыносимо захотелось коснуться его, зарыться пальцами в жёсткую шерсть на холке… На холке? Марианна едва сдержала крик. Она перекрестилась, зашептала молитву Пресвятой Деве Марии, но осеклась на полуслове, потому что от жгучего стыда запылали уши. Марианна уткнулась носом в подушку, глаза наполнились горячими слезами. Она тихо застонала. От мятного дыхания шевельнулись волоски на её виске.

– Кого мы обманываем? – прошептал волк.

Марианна проглотила слёзы, повернулась к нему, к его светящимся, лучистым глазам и подняла одеяло. Волк скользнул к ней, прижался к её горячему телу. Марианна обвила его руками и ногами, зарылась носом в мех, вцепилась пальцами в жёсткую шерсть на загривке. От ощущения этой шерсти между пальцами тело свело нежной судорогой.

«Кого мы обманываем?» – беззвучно повторила она.

Потом она стояла у окна не в силах поверить в то, что только что случилось. Сзади чиркнуло кресало, потянуло жжёной тряпкой. Волк неслышно возник за её спиной и прижал её к себе.

– Будешь? – Он протянул ей самокрутку.

Марианна затянулась, тяжёлый дым оцарапал лёгкие. Она задохнулась, закашлялась, разбрызгивая слёзы.

– Ну-ну, – улыбающимся шёпотом пробормотал ей в ухо волк. – Сейчас полегчает.

В самом деле, лёгкие всё ещё горели огнём, но в голове просветлело и тяжёлые мысли растаяли.

– Не надо было этого делать, – Марианна вернула самокрутку волку.

– Перестань. От одной затяжки цикорием ничего не будет.

– Я не об этом.

– Ну-ка, ну-ка. – Волк развернул её к себе, склонив лобастую голову заглянул в глаза. – Тебе не понравилось?

– Мы с тобой разных биологических видов: ты – волк, я – человек.

– Это не так. Есть всего два биологических вида: волки и гуппи. Я – волк, ты – волчица.

– Я не понимаю, – растерялась Марианна.

– Вина?

* * *

Волк сидел на полу, Марианна лежала, положив голову ему на колени. Он поглаживал её волосы лапой и, потягивая рейнское из бокала, объяснял:

– Единственное, что на самом деле разделяет всех живых существ – это отношение к детям. Есть волки, они кормят собой волчат. Есть гуппи, они кормятся своими мальками. Я уже говорил, ты – волчица.

– Я не готова никого собой кормить.

– Это ты сейчас так говоришь, а только родишь первого волчонка… Он будет пить твои соки изнутри, потом высосет молоко из твоей груди. Он выест твою молодость, заберёт красоту, время, силы, и ты с радостью всё ему отдашь. Ты выкормишь его своей жизнью, станешь компостом, питательной средой для него. В конце концов волчонок заберёт всё, что ты имеешь, после твоей смерти, если повезёт… Мама кормила тебя грудью?

– Нет, у меня была кормилица… Почему ты спрашиваешь?

– Наверное, вы с матушкой не очень близки…

– Странный вывод и вообще теория у тебя очень странная.

– Видишь в ней противоречия?

– Не знаю, не уверена.

Марианна села и нашарила свой бокал.

– А моя бабушка, она волчица?

– Вне всяких сомнений. Вы с ней очень похожи, ты знаешь?

– Не замечала. Что-то я проголодалась. Суп ещё остался?

– Конечно! – Волк вскочил и скрылся за дверью. – Сейчас разожгу камин, – крикнул он, сбегая по лестнице.

* * *

Они сидели в столовой, напротив друг друга, за длинным столом, накрытым крахмальной скатертью. Волк зажёг свечи в витых бронзовых канделябрах, их мерцающий свет переливался золотом на густом волчьем меху. Марианна разломила ржаную булочку и глотнула немного вина, оттягивая гастрономический восторг.

– В чём секрет? – спросила она. – Какие-то редкие травы?

– Травы тоже, – кивнул волк. – Но самое главное – я пять часов вымачивал мясо в сливках. У твоей бабушки, как оказалось, очень жёсткое мясо.

Марианна закрыла ладонью рот и бросилась в клозет.

Пока она, судорожно вцепившись в края ночной вазы, задыхаясь и кашляя, изливала из себя съеденный суп, смешанный с рейнским, волк заботливо придерживал её волосы.

– Умоляю, скажи, что я не так тебя поняла, – всхлипывая взмолилась Марианна.

Волк покачал головой:

– Прости, но так. Бабуля сама об этом попросила, и о том есть бумага, заверенная нотариусом. Она не хотела, чтобы у меня были потом неприятности.

– Но зачем?!

– Я же говорил тебе, что бабуля – настоящая волчица. Она относилась ко мне, как к родному сыну. Ну, почти.

– Стой! – выставила руку, защищаясь, Марианна. – Ничего не хочу об этом знать.

– Хорошо, – легко согласился волк. – Она меня выкормила, научила говорить, ходить на задних лапах, разливать вино, готовить, наконец. Она бы меня усыновила, но ханжеские законы нашего герцогства такого не позволяет. Теория про волков и гуппи – тоже её, она мне рассказала. Я принял её всей душой, и в моей жизни настала полная гармония. Знаешь, как это было? Как-то раз она назвала свою невестку – твою мать – тупой гуппёхой, и сказала, что если не принять меры, она тебя сожрёт.

– Моя мама не такая…

– Да? Скажи, почему она послала тебя с какими-то примитивными пирожками через дремучий лес к свекрови? На ночь глядя, одну. Бабуля поваров Его Милости готовить учила! Зачем ей эти пирожки? Она их и есть не станет

– Подожди. – Марианна опустилась на пол у ночной вазы и прижалась спиной к холодной стене. Она всё ещё не могла посмотреть в глаза волку, поэтому невидящим взглядом упёрлась в противоположную стену. – Какой в этом толк? Ну, допустим, съели меня волки. – Она нервно покосилась на волка и вытерла рот. – Извини. Ей какая с того корысть? Как это укладывается в твою теорию о рыбах, поедающих собственное потомство.

– Я не знаю… Могу предположить, что где-то в серванте у тебя дома лежит договор о страховании твоей жизни в каком-нибудь «Альте Ляйпцигер». Не посещали ли твою матушку какие-нибудь серьёзные гости с портфелями? Может быть, именно после их визита в твоей матушке проснулись кулинарные таланты?

– Поверить не могу…

– Так бывает. И гуппи может родить волчонка, и волчица – гуппёху. Ты – волчонок, рождённый для заклания. Даже в твоём имени заложен этот символизм. Твоя мать француженка, так? Я догадался и по имени, и по твоей фригийской шапочке – такие давно уже не носят. Вспомни: Марианна – дитя французской революции, а что делает революция со своими детьми? Пожирает.

– И революция – гуппи, что ли?

Волк пожал плечами:

– Вот видишь, насколько это широкое понятие.

– Как-то притянуто.

– Ничуть, моя волчица, ничуть. В имени наша судьба. Смени имя, и судьба твоя изменится.

– А как зовут тебя?

– Вольф, – рассмеялся волк. – Просто Вольф. Люпус, Ликос, Влк, Фалькас – я тот, кто я есть,и никто иной. Твоя бабушка тоже могла бы носить моё имя – она точно никогда не отправила бы тебя через лес с тухлыми пирожками.

* * *

Рано утром Марианну разбудил аромат свежесваренного кофе. Она открыла глаза, сначала в мутной сонной пелене увидела фарфоровый кофейник с пасторальными пастушками, две изящных чашечки и тонко нарезанный штрудель с яблоками, потом – морду волка, виноватую, но с хитрыми огоньками в глубине янтарных глаз.

– Никакого мяса, – заверил он. – Только яблоки и корица. Ешь, волчица, для тебя пёк.

Марианна отодвинула поднос.

– Сначала скажи, зачем ты это сделал?

Волк отвернулся и со вздохом опустился на пол. Теперь она видела только его крепкие плечи и затылок с торчащими ушами.

– Бабуля старела. Она сделала десятки пластических операций, правильно питалась, занималась спортом и регулярно… молчу, молчу, об этом ни слова… Это давало результат снаружи, но внутри… Она старела. Ты не представляешь, как это грустно, когда стареет дорогой тебе человек. Настал день, когда она привела в порядок дела, написала завещание и распоряжения о своей смерти. Когда нотариус ушёл, мы остались одни, вот тогда она и попросила меня об этом. Настоящая волчица! Всю свою жизнь, всё своё состояние она отдала волчонку, тебе. Она хотела, чтобы и тело её съели те, кто её любит, а не безмозглые черви. Я просто добавил специй.

Снова волк держал волосы Марианны, чтоб они не падали в ночную вазу, и гладил её содрогающиеся плечи.

– Что ж у тебя такой желудок слабый? Я думал, ты уже привыкла. Это всё от неправильного питания, – приговаривал он, и от этих слов её кашель становился ещё надсаднее.

Пока Марианна приходила в себя, волк куда-то исчез, потом появился снова, с небольшим узелком в лапах.

– Вот, – сказал он, глядя в сторону. – Я взял немного еды на первое время… Почти, волчица, но мне пора уходить.

– Почему? Зачем? – удивилась Марианна.

– Ну, знаешь, я не могу быть уверен, что гибель бабушки не повесят на меня. Очень не хочется стать новым чучелом в Вольфенбюттеле.

– Ты же сказал, что есть бумага, заверенная нотариусом…

– Должна быть, бабуля так сказала, но я её не видел. Да и будет ли она иметь какой-то вес? Много ли стоит в нашем богоспасаемом герцогстве жизнь какого-то волка? Лучше мне в лес податься, целее буду.

– Постой, а как же я?

– Ты же сама говорила, что мы разных видов.

– Ты убедил меня в обратном!

– Чего не сделаешь ради красивой женщины.

Марианна бросилась на него с кулаками. Волк бросил узелок, на пол, в нём что-то несъедобно звякнуло, и обхватил её лапами.

– Успокойся, волчица, я шучу. Конечно, мы с тобой волки, только другим об этом знать не надо, – Он прижал её голову к груди и тихо-тихо сказал в ухо: – Я покручусь неподалёку, пока всё не успокоится, а потом буду рядом. Захочешь меня увидеть – позови.

– Как?

– Свечку на окно спальни поставь, и я сразу прибегу. Этот дом теперь твой. Приду, если не одичаю… В лесу поговорить не с кем.

Мариана высвободилась из его лап.

– Значит, ты говоришь, что моя мама – гуппи…

– Да, волчица, будь с ней настороже…

Марианна молча, приподняв бровь, смотрела в жёлтые глаза волка. Он озадаченно нахмурился, потом ухмыльнулся во всю свою зубастую пасть:

– Ухи захотелось?

Подхватив узелок, он выскочил из спальни и поскакал вниз.

– Для тебя – что угодно, волчица! – услышала Марианна его крик перед тем, как хлопнула дверь.

Юлия Рубинштейн. ЖАРЕНЫЙ ПЕТУХ

От тычка Веденин чуть не упал лицом в чувал.

– Не ворохайсь, страдник! Где кошель заныкал?

Тычок был недвусмыслен – Мартемьян сразу понял, что это ствол. Замер, перестав накладывать дрова в топку. Самостоятельная работа по геологическому строению Северного Урала оборачивалась скверно.

Еще раз, в затылок:

– Н-ну?

Послышался голос Олека:

– Онуфрий Алферыч, везде поискали?

Грузно повернулся позади Онуфрий:

– Цыть, поганец! Не то и тебя!

Мартемьян перевел дух. Стало ясно: попутчик что-то потерял. Всей-то избы – две на две сажени, да лаз на чердак, где в сезон коптят рыбу или птицу. И их четверо, пересиживающих вьюгу, что бушует второй день. Сам добрался вчера еле-еле, а эти трое уж сидели тут: зырянин Олек, приказчик купца Норицына; Нядми, самоед-охотник; Онуфрий Алферович Колотыгин, до того гордый кержак, что со всеми и за стол не садился.

– Эй, птенец фармазонской, ниверситецкой, поворотись! Сымай одежу-то солдатску!

На Веденине была студенческая форменная тужурка – на зиму застревать тут никак не рассчитывал. Он расстегнул ремень с вензелем Императорской Горной Академии, и Онуфрий тут же ткнул стволом охотничьего «зауэра» в живот.

– Мягко, гля. Ну, дальше…

– Да что ищешь, жяажя? – спросил Нядми.

Держа «зауэр» на правой, старовер полез левой за пазуху.

– Во! – в руке его расправился почти до полу длинный узкий дерюжный мешок.

– И там… ничего?

– Не дури!

Одновременно ружьем водил по телу Мартемьяна, поддевал полы одежды, дергал штанины столичного пошива суконных брюк. Заставил и их спустить. Выявились вязаные кальсоны. Тоже пощупал дулом.

– Ну, закрой страмоту-то, невыразимые-то. Таперя разувайся.

– Ума решился… – прошептал Олек. Не понять было, относится ли это к Нядми или к Онуфрию. Сам Олек, да и Мартемьян, прекрасно знали: такой кошель – пояс старателя, туда ссыпают намытый золотой песок и носят, обвязав вокруг талии.

– Ты! Вчерась топил? И задвижку открывал. На крышу выкинул!

– Еще поищем, а, жяажя? – подал голос миролюбивый Нядми.

– Благим прикидываисси?

– А я тоже… – вскочил Нядми, и скуластое лицо его зарделось от обиды, а угольно-черные брови сошлись совсем. – Я ненец! По-русскому… человек! И ясак выплатил, и отношение о том имею! За что меня…

Олек кинулся сбоку, обхватил Нядми в охапку, тонкие губы сжались в нитку:

– Укокошит!

– …стрелить хошь? – отбивался охотник. – У царя нич-чя не брал, у тя не брал!

Длиннорукий, проворный Олек одолевал, затискивал ненца в угол.

– Молчи, дурной, всех из-за тебя…

– Вор у вора украл, – подначивал Онуфрий, – вор вора уклал…

– Онуфрий Алферыч! – наконец смог сказать внятно Мартемьян, уже одевшийся. – А вчера кошель был? Вы точно не в пути обронили?

Оглушительно бахнуло, избу заволокло пороховым дымом. В углу визгнули немужским дискантом. Потасовка распалась, Олек остался лежать, Нядми, тяжело дыша, вскочил.

– Ты его, я тебя, – наступал Онуфрий. Глаза его выкатились от ярости и от дыма, стали козлиными, бесцветными, лишь белки кровенели. – В угол, замри!

Стал раздевать Олека левой, не выпуская правой «зауэр».

– Эй, ты, птенец, помогай!

Мартемьян криво улыбнулся:

– Это уж вы сами, г-с-дин Колотыгин, нам тут вместе сидеть, пока не уляжется вьюга, так что…

Олек зашевелился:

– Ох… Свят, свят… Омель, что ли? – он пытался отползти от Онуфрия.

– Не поминай беса! – Нядми в углу сунул правую руку за пазуху, но освирепевший Онуфрий перехватил его движение, бухнул прикладом, как дубиной, тот свалился без чувств. Старатель обернулся к Веденину:

– Не дошло? Тебя…

Мартемьян слышал, что Омель – зырянский дьявол темных языческих мифов, исчадие глубин первичного океана, представление о котором, однако, поддерживалось наукой палеонтологией. И эта мысль нежданно, в один миг вернула ему способность к действию.

– Онуфрий Алферович! – сказал он со всей доступной рассудительностью. – Вы говорили о божьем промысле, обратимся же к нему!

В озверелых глазах промышленника словно что-то мигнуло. Мартемьян продолжал, стараясь, чтобы между словами нельзя было ничего вклинить, точно у лектора на кафедре:

– Знаю средство выявить вора, данное свыше еще во времена ветхого Ветхого Завета. Для этого необходима жертвенная птица, святые праведники обычно брали петуха, однако пятикнижие Моисеево разрешает при отсутствии такового замену любым экземпляром мужеска пола…

– Копченых-то тут запасено по пролету… – почти не шевеля даже губами, выдохнул Олек, и ресницы его затрепетали надеждой.

– Итак, возьмем зажаренную птицу, обращаю ваше внимание, Онуфрий Алфер-ч, приготовленную без посуды, поэтому ваше древлее благочестие отнюдь не оскорбляется. Споем над нею вместе любой из псалмов Давидовых, после чего возложим на нее десницы. У вора десница сразу почернеет и отсохнет.

– Грех против третьей заповеди. Сме-ерт-ный, – усмехнулся в бороду старатель.

– А потому еще раз обыщем всю избу, – согласно кивнул Мартемьян.

Разделили избу, кому где искать, и работа закипела. Мартемьян перебрал поленницу дров. Олек перетряхнул все до тряпочки на полатях. Нядми подвигал в красном углу икону, стоявшие возле нее корзины, где предыдущие ночевщики оставили запас муки и крупы. Онуфрий лишь зыркал пронзительно, а когда все до вершка было обыскано и чуть ли не просеяно, бросил:

– Полез за птицей, а вы чтоб ни гугу.

Перекладины лестницы на чердак гнулись и скрипели под шестипудовым телом. Возился там, возился, наконец спустился, держа ощипанную мерзлую тушку глухаря:

– Чтоб все как у праведников. Ты, самоед! – ткнул «зауэром», с которым не расставался, в сторону ненца. – Крещеный?

– Пустозерский отец-часовенник Васильем нарек, – готовно вытащил нательный крестик Нядми.

– Ну, лезь, проверь, все ль я посмотрел. Ты благой, на тебя призреет, – коротко дернул старатель вверх головой, но не стволом: ствол продолжал следить каждое движение Нядми.

Тот слазил, повозился и спустился.

– Ничего, однако. И на крышу не выкинуть, труба узкий, длинный.

– Теперь на меня глядите, – с этими словами старатель распустил пеньковую подпояску, сбросил и зипун, и поддевку, и верхнюю посконную рубаху, и штаны армячинные спустил – все до исподнего.

– Самоед, – указал стволом на Нядми-Василья, – а ну, сюда, охлопай меня, чтоб не перед одним господомГосподом, а и перед этими страдниками чисто.

Нядми исполнил приказ и подтвердил:

– Пусто, однако. Не врет.

Подошел к стене и вытащил кусок бревна, заменявший окно. В избу ворвался мороз вместе с резким зимним светом: метель кончилась. Ненец высунул лицо �