Хмурь

– Почему ты отобрал у меня вторую стрелу?

– Я отобрал не вторую стрелу, а первую: она всё равно не попала бы в цель.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что, стреляя, ты бы знал, что у тебя в запасе есть еще одна попытка.

(Старая притча)

Глава 1. Тварь подколодная

– Это ты, начт, нас всех спаситель, – косматый ва́рка недоверчиво прищуривает ярко-голубой глаз. Второй скрыт под шелковой повязкой.

– Дознаватерь, – густым басом уточняет рыжеволосый мужик и еще беззвучно шевелит губами под густой бородой. На руках-окороках, лежащих на столе, выпячиваются и тут же опадают бугристые мышцы.

Третий человек за столом продолжает жевать, не подымая головы от своей тарелки. Худые пальцы, блестящие от жира, держат шмат баранины на кости, волосы мышиного цвета закрывают низко склоненное лицо и почти касаются мяса, когда парень откусывает очередной кусок.

– Ну я и говорю, – варка неспешно набивает трубку сушеной травой, смотрит на рыжего сверху вниз, – дознаватерь. До всего, начт, дознаешься и всех нас спасешь. И работников моих беспутных, и дело мое семейное, и окрестные выработки, на которые эта дрянь может перекинуться. Так?

– Не так.

Варка кхекает и откидывается на спинку скамьи, пыхтит трубкой. Расползается над столом душный белый дым с горьким запахом, протягивает пухлые лапы к блюду с нарубленным мясом, повисает над тарелкой с зеленью и маринованными огурчиками, заглядывает бельмастыми глазами в кувшин с квасом.

Рыжебородый буравит варку взглядом. Ему не нравится, что приходится задирать голову: человеческий мужчина, даже такой рослый и крупный, мелок в сравнении с варкой.

– Нам прежде не доводилось иметь дел с чародейскими творинами, – говорит он, вдоволь наглядевшись на варку.

Тот оглаживает длинные усы, заплетенные в толстые угольные косы, и кладет локоть на спинку скамьи. Шелковая рубаха с вышивкой задирается, приоткрывая волосатый живот.

– Оно понятно. Только кого было звать на творину, если не хмуря? Вы, бают, уже много всего разведали и распутали в своем Полесье. Говорят, зрение у вас нечеловечье. И что вы можете ходить туда, куда до сей поры знали путь только чароплёты. И что там вам вся правда открывается, и сила появляется нелюдская, и вообще мрак вам не брат, когда вы под этими своими пойлами. Выходит, ты, хоть и почти человек, а не без чего-то эдакого, чародейского, и получаешься ты самым близким родичем им, творинам. Так?

– Не так.

– Тьфу на тебя, – говорит варка и пыхтит трубкой.

Парень кладет на тарелку обглоданную кость, задумчиво облизывает пальцы.

– Этот, – варка небрежно кивает на него, – малоумный, штоль?

– Нет. Просто дичок, – взгляд рыжебородого перебегает дальше, на дверь, на окно, на другие столы.

Зал понемногу наполняется людьми, хотя время утреннее, самое что ни на есть рабочее. На закуток, отгороженный с двух сторон низкими ширмами, люди поглядывают с любопытством. Они грязны и плохо одеты, и это особенно бросается в глаза, когда рядом сидит чистенький откормленный варка – зато люди бодры и веселы, в отличие от него. Болтают, шутят, азартно стучат камчётками, заказывают жбаны дешевого пива и сидра с немудреной закуской. Знают, что сегодня работать не придется. А за прошлые выходы им заплатили вдвое – всем, кто выжил.

Варка глотает пахучий травяной дым, ждёт слова рыжебородого.

– Сказывали, тварь забивает людей когтями и клювом, – ровным голосом произносит тот, отвернувшись от работяг.

– Это они так говорят. Сам я не видал. Да и работяги впотьмах, с испугу могли такого наглядеть… Но следы на земле и правда похожи на огроменные когти, а по следам на трупах выходит, будто долбил их здоровенный клюв, крепкий, начт, как каменюка.

– Что за следы?

Варка поднимается, и в закутке тут же становится тесно. Поводит могучими плечами, поправляя рубашку.

– Идем, покажу. Дичка своего тут оставь, нехай переждёт, там видок не для хлипких. Нет? Ну гляди, если наблюет в мертвяльне – сам прибирать будет, понял?

**

– Вот тут она когтем прошлась, – варка приподнимает палочкой почти оторванную щеку мертвеца, обнажая его черные обломанные зубы, – а по башке, начт, клювом. Ишь, до самой мозги достала.

В черепе вмятина, в провале – запекшиеся от крови волосы и что-то желтое, и что-то серо-бледное.

Рыжебородый стоит, сложив руки за спиной, смотрит на трупы с омерзением. У него на поясе висит меч в ножнах, на которых боязливо рисует узоры дрожащий огонек из плошки с салом. Парень, вопреки ожиданиям варки, не бежит из мертвяльни, зажимая рот, а достает из котомки обрывок пергамента и уголёк, начинает им шкрябать, поглядывая на мертвецов.

– Ишь ты, – говорит варка со смесью недоверия и восхищения.

Некоторое время тихо, только шоркает по пергаменту уголек, с присвистом дышит за дверью старый варка-сторож, низко гудит ветрогонная машина.

– Что говорит про это лечитель? – спрашивает рыжебородый, намолчавшись.

Варка пожимает мощными плечами, не отвечает.

– Их что, не смотрел лечитель? Или собиратель? Кто тут есть у вас?

Варка посасывает потухшую трубку. Молчит. Шорканье уголька стихает, парень недовольно смотрит почему-то на рыжего.

– У тебя что, лечителя нет для людей? – повышает голос тот.

Свистящее дыхание за дверью становится тише. Варка зло сплевывает:

– Да на кой мрак им лечитель? Что ты пристал, как мытарь? Где у людей есть лечители, ну?! Вы ж над нами хохочете, когда мы лечим болячки, а не тупо пялимся на них и ждем, пройдёт или нет! Вы ж сами нудите, что это вашим духам угодно вас хворями портить – а я кто такой, чтоб им перечить, духам вашим, а?

– Ну ты га-ад, – со вкусом говорит рыжебородый.

За дверью свистит-всхрюкивает. Варка кусает трубку, перекатывает ее в другой угол рта. Парень, склонившись над головой мертвого рудокопа, возвращается к зарисовкам. В его карих глазах отражается пляска огня, и они кажутся яркими, теплыми. Шуршит уголек по пергаменту.

– Начт, вам в ваших землях лечители не нужны, – спокойно рассуждает варка, – это вы говорите, не я. Так на кой я буду спорить с этим, когда без спора мне мороки меньше? Лечители тут есть только наши, варочьи, в ваших человечьих потрохах они ничё не смыслят. А собиратели здесь ни к чему. У нас не война, у нас рудокопное дело. Если чего случается – так обычно и собирать бывает нечего, а когда есть чего – так опять же, или выживет работяга, или нет.

– И часто оно… случается?

– Бывает. – Варка сплевывает. – Вот нынче случилось. И чего, я людей плетьми погнал на работу, что ли? Нет, я тебя кликнул, чтоб ты мне нашел то самое, которое случилось.

– Кликнул, ага, – беззлобно огрызается рыжебородый, – когда творина ухайдокала восьмерых, а остальные и за тройную плату отказались продолжать работать.

Парень берет плошку с огоньком, светит на руки мертвеца. Варка смотрит на него, склонив голову.

– За тройную-то плату они не пойдут – побегут, кирки роняя. Только я подумал, дешевле будет один раз уплатить хмурю, чем каждый день – рудокопам. А что тварь восьмерых ухайдокала – ну и мрак бы с ними, у меня таких еще полный посёлок. И лет через десять целых два поселка будет, только копать успевай. Вы ж, язви вас в уши, плодитесь, как мыши в амбаре. Лечителей вам еще, мрак вас забодай! Кайла ржавого, а не лечителей!

Рыжебородый отчего-то ухмыляется, будто услышал нечто очень лестное, а дичок снова бросает на него укоризненный взгляд, словно это он ругается на варку.

– Кто может рассказать про тварь?

Парень впервые подает голос, и варка удивленно вскидывает брови, сжимает зубами трубку. Он думал, дичок так и будет следовать молчаливым призраком за рыжим хмурем, выполняя какое-то своё, непонятное другим назначение.

– Кто проведёт до копальни, следы осмотреть?

Говорит парень отрывисто и сердито. Словно ему омерзительна сама необходимость открывать рот, и ничего хорошего в ответ он не ждёт.

– Да вот ребята видели, – отвечает варка с примиряющими нотками в голосе, удивляющими его самого, – первым тваря приметил Лещ, дней двадцать тому. Бает, облако пыли собралось в каменную птицу с когтистыми лапами и уходило отставшего рудокопа. Да тот рудокоп старый уже был, вечно последним тащился, я и не расстроился. Помер – туда ему и дорога.

– А что пыль собралась в птицу – то не стоящее внимания дополнение, – пфыкает рыжебородый.

Варка стискивает трубку зубами. За дверью воинственно всхрапывает сторож, и даже ветрогонная машина принимается гудеть иначе, низко и недовольно.

– Знаешь чего, у рудокопов ведь тмуща забобонов! Всех и не упомню, хотя уже лет двадцать прошло, как я дело принял от батьки. Есть у работяг, начт, Однорукий Копатель, который подгоняет отстающих: кто с двумя руками за ним не поспеет, тот и вовсе ни на что не годен. И такого негодного, начт, Однорукий Копатель берет за руку своей единственной рукой и уводит сквозь породу, растворяя в ней. И рудокопы потом не могут сказать, куда делся тот негодный: был да сплыл, нет его, кирка вот только валяется да фляга с водой недопитая. Еще водится в копальне, говорят, Призрачный Карлик, который помогает выбраться из-под обвалов и заплут, ежели повезет. Он добрый, Карлик, только при виде его можно дубаря врезать: горбатый он, большеголовый, вавками покрытый и в соплях. Есть еще Скорбящая Бабуля, потерявшая внука в копальне при обвале. Та является рудокопам, которым случится задремать под землей в передышках. Подойдет она тихонько, вперевалочку, худенькая такая, начт, бледная, погладит рудокопа по голове скрюченной рукой, по щеке похлопает да как рявкнет: «А чойта мы в дрыхоту ударилися?! Дел по горло! Внучка-то моего ишшо не откопали, ась?!». Тут с рудокопа сон и сметает, как не было, только икота остается да зенки безумные.

– И чего? – нетерпеливо перебивает рыжебородый, поняв, что варку может нести еще долго.

– А того! Того, что я подумал, это еще один забобон! Отчего б среди всех этих бабок и карликов не быть клоку пыли, который охотится за рудокопами-перестарками, а?!

– Потом что было? – сухо спрашивает парень.

Варка косится на рыжего, ожидая, что тот одернет своего дичка, но рыжий и бровью не ведет.

– На другой день эта птица за Сусликом кинулась, но не настигла: он поспел нагнать своих, она и отстала за поворотом. А недавно Заика в отвилке её углядел, но убрался, пока она его не приметила.

– Других нападений никто не видал?

– Не, всех, кроме первого дедка, она без наблюдателей укокошила. Почти каждый день – новый труп. И хитрая такая, зараза, как-то она приманивает людей, начт. Рудокопы ж осторожничали, по одному не ходили, а все равно получалось, что кто-нибудь непременно отбивался от остальных, а что потом от него оставалось – тут лежит теперь, всё исковерканное.

Парень прячет уголек обратно в котомку, исчерканный пергамент скручивает плотной трубочкой.

– Сизый что-то видел, – несмело доносится из-за двери.

– А, ну да, – варка взмахивает рукой, словно отгоняя нечто приставучее. – Ходил за мной третьего дня, был в подпитии, начт, и всё ныл, что видел чего-то эдакое в копальне, о чем непременно должен мне рассказать, но только так, чтоб никто этого, начт, не знал.

– И?

– Ну, я ему сказал, чтоб вечером приходил ко мне в писарню, а он… – варка снова машет рукой.

– Что он?

– Да ничто он! Лежит вот, вишь, весь синий, с пробитой башкой!

– А что он видел и что хотел рассказать – того, значит, уже не дознаешься, – бормочет рыжий.

– Смотри-ка, – ворчит варка, – головастый ты мужик, а с виду и не скажешь!

Рыжебородый словно и не слышит его, обращается к парню, который уже нетерпеливо мнется на пороге:

– Ну что, пойдем на следы глядеть или с рудокопами поговорим сначала?

Варка, отчаявшись понять роль дичка в этой паре, качает головой и принимается выстукивать трубку об лавку, на которой лежит мертвец с порванной щекой. Пепел с тихим шорохом падает на земляной пол, смешивается с другим мелким мусором.

– С рудокопами, – без колебаний решает парень, – а следы потом. Всё равно ж искать начнем от копальни, чего к ней ходить два раза?

**

Первым нашли Заику, перехватили на входе в таверну. Рудокоп вниманию не обрадовался, на варку смотреть избегал, на вопросы отвечал нехотя, косо поглядывал на меч в ножнах рыжего. И, маленькими шажками продвигаясь к двери, бубнил:

– Что ты прицепился, как пылюка копальная? Я ту творину и не видел толком. Здоровая она была, ясно? Цвету непонятного, как патлы у этого парнишки. Клюв огроменный и лапы еще. Да не разглядывал я ее, ясно? Увидел и драпанул.

Представить «драпающим» этого лысого грузного рудокопа было непросто, и рыжий, слушая его, недоверчиво кривил губы.

Лещ нашелся у рудокопного дома, где в тесноте жили несколько больших семей. Сварливая с виду женщина, устроившись под маленьким окошком длинного каменного дома, ощипывала курицу. Вся трава вокруг нее была в мокрых белых перьях и тощих жадноглазых котах. По небольшому двору с воплями носились малыши, дети постарше таскали воду в бадейках куда-то за дом. Лещ возился с покосившимися досками изгороди, от которой не было никакого толку в открытом всем ветрам селении.

– Да я и не скажу ничего, – бормотал он, уставившись на свои руки, поворачивал их то вверх, то вниз ладонями, – здоровая она была, серая, будто мышь. Я ж все рассказал уже, что запомнил. А хочется забыть, понятно? Каждую ночь просыпаюсь! Чудится, будто тварь за мною пришла и в ставень клювом шкрябает…

Суслика не нашли. Сделали круг по поселку, заглянули в таверну и отправились смотреть следы у копальни.

С пригорка, облепленного домишками и двориками рудокопского поселка, можно было разглядеть кусочек варочьего поселения на соседнем холме. Дома там были тоже каменные, но крытые фигурной черепицей, между ними буйствовали фруктовые сады. По широкой дорожке у ограды неспешно прогуливалось семейство. Рубаха на варке была расшита так густо, что казалась сшитой из цветных лоскутов. То ли он взял на прогулку только одну жену, то ли она вообще была у него одна – скорее, второе, очень уж важно вышагивала эта варчиха. Трепетал вокруг её ног длинный невесомый подол платья, блестели нитки бусин, пришитые на плечах и груди. Единственного ребенка оба крепко держали за руки.

На камнях и земле у копальни виднеются пятна засохшей крови.

– Вот тут Сизого нашли, – варка закладывает руки за спину. – Остальных изнутрей выволакивали, там следов не разглядеть толком, темновато все ж. Тут лучше видно. Вот это – вроде как след лапы, так же? Я велел камешками оградить, чтоб не затоптали, начт. А вот она словно когтем скребнула. Еще перья тут были, на голубиные похожи, я сразу не сообразил, что они могли с творины нападать. Куда-то они задулись потом ветром, те перья.

Парень присаживается возле следов, оглядывает их так и эдак, потом разворачивает пергамент и внимательно рассматривает свои наброски. Только теперь варка может их разглядеть и удивляется, как хорошо и правдиво срисованы пробитые головы и разорванные лица рудокопов из мертвяльни.

– И чего? – нетерпеливо спрашивает он. – Вы уже начнете творину искать или хотите еще погулять?

Рыжебородый вопросительно смотрит на парня, но тот не видит его взгляда, погруженный в свои рисунки, и будто не слышит вопроса варки.

– Накер! – окликает рыжий.

Парень смотрит на него снизу вверх, прищурившись, и варке кажется, что он хочет сказать какую-то колкость. Но не говорит, отворачивается, пожимает плечами и поднимается.

– Попробуем.

До варки начинает доходить.

Рыжебородый запускает руку в свою котомку, аккуратно достает оттуда коробочку. Открывает. Внутри – маленькие деревянные фляжки, переложенные стружками и тканью. Восемь штук. Он берет одну, так осторожно, словно она сделана из тончайшего стекла и может лопнуть в его руках. Передает парню. Тот стискивает фляжку и кривит губы, как от боли. «Она чо, пальцы тебе глодает?» – хочет спросить варка, но молчит, скованный напряженностью рыжего.

А тот развязывает ножны. Парень вздыхает, морщится и в несколько глотков осушает содержимое фляжки. Глядя на его выверенные движения, на крепкую шею, варка вдруг понимает: дичок вовсе не недолеток и вовсе не тощий. Он жилистый, крепкий, гибкий, как неразрываемый ремень.

Он принимает от рыжебородого ножны с мечом, возвращает опустевшую фляжку. В глазах появляется азарт.

– Так это дичок – хмурь! – говорит варка с таким возмущением, словно кто-то утверждал обратное. – Дичок! Не ты!

Рыжий хекает в бороду.

– Вы поглядите, какой башковитый варка! А с виду и не скажешь!

Парень повязывает ножны, закрывает глаза и запрокидывает голову, полной грудью вдыхая травный ветер. Дрожат темные ресницы, бегают глаза под сомкнутыми веками, чуть шевелятся губы. Вдох-выдох, вдох-выдох. Его тело медленно тает по краям, становится полупрозрачным.

– Ну всё, – говорит рыжебородый, – ты на меня не гляди, на него гляди. Теперь Накер ведёт.

**

Хмурый мир – это такая смерть понарошку: как будто ты умер, недоумер и завис в миге перехода между жизнью и небытием.

В сером мареве нет ни верха, ни низа, ни времени. Я знаю, что могу вернуться в любой миг, но мысли и чувства кричат иное, животный ужас бьется в горле пульсирующей жилкой, не дает вдохнуть, и серое ничто облепляет меня, заползает в поры, путается в волосах, растворяет в себе рваным клоком небытия… Неудивительно, что наставникам приходилось загонять нас сюда палками и плетками. Даже под Пёрышком.

– Вступаю в тебя без гнева и сожалений, – произношу я одними губами. – Прими меня, как дитя своё, честно и чисто.

Горло разжимается. Жадно, со всхлипом, вдыхаю воздух Хмурой стороны – он влажный и свежий, с привкусом цветов белой акации и осеннего тумана.

Паника отползает вместе с серым маревом. Вместо нее приходит ощущение чьих-то взглядов – отовсюду разом, хотя Хмурый мир необитаем, а в Подкамне меня и до этого видели. Теперь я различаю крупные кочки с рожками и пушистыми травянистыми хохолками. Кочки умеют ползать, но они не двигаются, когда на них смотрят. Налетает коварный хмурый ветерок, урывистый и густой, как прикосновение – к шее, плечу, затылку.

Отсюда все равно хочется бежать. Только теперь не в ужасе, не разбирая дороги, а деловито и сосредоточенно.

Медленно вдыхаю-выдыхаю, расслабляю руки, чтобы перестали трястись пальцы. Пока Хмурый мир внимает и принимает – я должен узнать то, зачем пришел.

– Позволь мне увидеть.

Посылаю мареву свои воспоминания: варку с трубкой, работяг в таверне, борозды от когтей у копальни, пятна крови на камне, разбитые черепа с запекшейся черной коркой. Туман впереди густеет, укрывает дальние кочки, аромат белой акации сменяется запахом железа. Зябко. Сыро.

Между ближними кочками вырастают мглистые фигуры. Одна пыхтит трубкой, другие передают по кругу рваный клок тьмы в форме кувшина, третьи бегут по узкому коридору из туманных клочьев, оглядываясь и пригибая головы.

– Позволь мне узнать.

Делаю шаг, и под ногами появляется тропинка – яркий травяной прочерк в серой мгле. Туманные фигуры совсем рядом, но я иду к ним долго, и тропинка виляет. Чувствую прикосновения к плечам – настоящие, не от ветра. Впереди появляются очертания препятствий – обхожу, не приглядываясь.

Пальцы снова начинают дрожать – не от страха, от возбуждения. Во рту пересыхает.

В горле клокочет – азарт, восторг. Я, только я могу сделать это! Мое призвание, мое назначение – здесь, теперь, лишь руку протянуть. То, ради чего были все эти лозины, плетки и кровавый кашель от избытка Перышка. Всё то, что сделало меня хмурем.

Я найду творину! Я убью её! Потому что…

– Я – наконечник стрелы, разящей зло! Я вершу справедливость!

Растворяется варка с трубкой, пропадают работяги с кувшином, рассеиваются бегущие по коридору фигуры. Впереди – четыре силуэта.

Люди.

Все люди. Почему? На миг запинаюсь, присматриваюсь, ожидая, что тропинка уведет меня дальше, но она оканчивается прямо перед этими четырьмя фигурами.

Иду вперед. Сверкающая под ногами тропинка виляет в последний раз и утыкается в очертания двери. Я взмахиваю рукой – дверь открывается. Теперь люди прямо передо мной, совсем рядом, они уже видят меня там, в солнечном мире, задают какие-то неслышные здесь вопросы, машут руками – неловкие, ненастоящие, как туманные клоки в безветрии.

Вынимаю из ножен меч, взмахиваю, примеряясь. Меня хватают сзади за плечи, сильно хватают, решительно, пытаются выдернуть из серой мглы – я раздраженно сбрасываю чужие руки и ныряю глубже в хмурое марево, огораживаюсь непробиваемо-зябким коконом.

Я – наконечник стрелы, разящей зло! Без промаха бьющей!

Свист. С глухим хрупом отделяется от тела голова, описывает короткую грузную дугу, приземляется между замершими кочками. Кровь на Хмурой стороне тоже выглядит серой, но мне кажется, что её серость иная, что в ней проскальзывают цветные блестки. Влажные тяжелые капли повторяют дугу, описанную головой, и я ощущаю, как Хмурая сторона трепещет, вбирая их теплые соки.

Я – наконечник стрелы…

Взмах. Короткий, поспешный – возбуждение толкает меня под руки – и вторая голова не отлетает от тела, повисает на лохмах кожи. Человек, дергаясь, падает на тропу, на единственный яркий прочерк в туманном Хмуром мире. Кровь растекается по тропе, делая изумрудное – серым.

…разящей зло!

Ощущаю ликующую дрожь Хмурого мира. Она впитывается в мою кожу влагой из поредевшего тумана, я вдыхаю ее вместе с воздухом, она бежит по моему телу, и пульсирует с кровью в венах, и распирает восторгом мою грудь.

Третий силуэт я рассекаю мечом наискось, выдергиваю лезвие. Человек падает на первого, безголового, скребет по нему туманными руками-щупальцами, словно пытается обнять.

…Без промаха бьющей!

Туман вокруг густеет. Хмурый мир успокаивается. Влажный воздух гладит мои щеки, запах железа растворяется в аромате акации. Пятна на мече впитываются в туман, исчезают в нем.

…Я вершу справедливость!

Четвертый человек упал наземь, закрыл голову руками. Изумрудная тропа зарастает серостью. На этом человеке нет вины.

Вкладываю меч в ножны. Закрываю глаза, прислушиваюсь к Хмурому миру.

Воздух становится плотным. Скоро он начнет давить на горло. Мне было дано то, зачем я пришел, и больше тут нет ничего моего. До поры.

– Покидаю тебя без печали и скорби. Отпусти меня, как дитя своё, без гнева и зла.

Туман расступается, ноги наливаются тяжестью, в нос бьет вонь прокисших ягод и свежей крови. У моих ног лежат мертвые горняки: Лещ, Заика и еще один, которого я не узнаю без головы. Над ним рыдает женщина. За моей спиной стоят Хрыч и варка, зеленоватые и с разинутыми ртами.

**

Потом-то жена Суслика признала, что всё так и было: это ее муж с дружками убивали рудокопов и заставили всех поверить в чародейскую творину. Цену себе набивали, премию за риск. И ведь получилось, это потом их жадность сгубила: один раз варка согласился поднять плату, и рудокопы решили, что так же легко он повысит ее снова.

Суслиха клялась духом отчего дома, что сама узнала об этом лишь в тот день, когда я пришел к ним по Хмурому миру. А как было на самом деле – останется неизвестным. Хмурый мир не дает ответов на праздные вопросы.

Пока всё это выяснялось, мы с Хрычом отсиживались в поселке варок, потому как рудокопы подняли страшенный гвалт, а ясность в этом деле появилась сильно не сразу. У варок нам было очень даже хорошо: спокойно, тихо, вкусно кормят, после ежеутреннего правила можно целыми днями бездельничать и шататься по улицам. Жители посёлка приветливо раскланивались при встрече, но с разговорами не лезли, за что я был им безмерно признателен. Даже немногочисленные варчата были тихими и спокойными. Над детьми тут тряслись все, не только родители: потомство у варок – большая редкость; вслух об этом не говорят, но малочисленность – единственная причина, по которой хваткие гиганты не посягают на соседние земли.

Я был рад получить передышку. Не так часто мне доводится лоботрясничать и спать на простынях. Мы с Хрычом даже играли в камчётки – чёт-нечет с камешками, словно приятели какие-нибудь. И мне это даже не надоело, хотя Хрыч почти всегда выигрывал.

Когда всё выяснилось, рудокопы, костерившие меня на чем свет стоит, с той же страстью принялись покрывать руганью своих бывших собратьев, припоминали всякие случаи, свидетельствовавшие об их коварстве, вероломстве и подлой натуре в целом. Ужасались мысли, что следующей жертвой мог стать любой из них. Возносили до небес мои способности и заодно всех хмурей скопом. Клялись духом удачи, что век меня не забудут.

Всеобщий восторг утомил меня гораздо быстрее безделья, так что я очень обрадовался, когда Хрыч объявил о нашем отъезде. Варка хотел закатить празднество в нашу честь, но Хрыч, к моему большому облегчению, сказал, что это слишком.

И даже платы не взял. Хитро посмотрел на варку и сказал:

– Считайте это дружеской услугой. От всего Полесья.

И по лицу варки я видел, что он крепко задумался, каким боком может выйти Подкамню такая дружба.

**

Меня тянуло на запад. Отсюда не так далеко было до Загорья, до родных моих мест. Я понимал, что не могу поехать туда, что Хрыч меня не отпустит, и как раз поэтому мне так нравилось думать: а если бы было можно? А если бы я пересек северо-западную часть Подкамня, прошел через перевал и оказался… Где-нибудь там. Вдруг я бы смог найти родные места? Вдруг еще живы бабушка и дед? Вдруг между нами может быть что-то помимо моей детской обиды?

Мне нравится думать об этом. И нравится, что я не смогу узнать наверняка. Я не хочу знать, я хочу хранить прошлую жизнь в своей памяти. Там ей точно ничто не угрожает.

«Вот они и пришли за тобой…»

Мы с Хрычом держим путь на юго-восток, и я лишь украдкой позволяю себе оглянуться на сизые горы за спиной.

Я хочу спросить: впрямь ли земледержец полесский хочет соединить под собой другие земли, не маловато ли будет одиннадцати хмурей, чтобы все соседи уверились в особой полесской могучести… но не задаю вопроса. У Хрыча, как и у меня, могут быть на этот счет одни лишь догадки, да и теми он не поделится. Потому я спрашиваю другое – то, на что он ответит, хотя ответ известен заранее:

– Может, теперь ты отдашь мне мой меч… наставник?

Хрыч, придремывающий в седле, открывает один глаз, смотрит на меня, как на вошь, и бурчит себе в бороду:

– Рано еще, мрак тя задери. Поранишься.

– Кошка твоя поранится, – привычно огрызаюсь я и в последний раз оглядываюсь на горы.

Незабывание

В самом начале нас было тридцать – мальчишек и девчонок-недолетков, купленных у обнищавших жителей Загорья. Уже через несколько месяцев не стало четверых. Трое парней не вынесли первого захода на Хмурую сторону, скончались на полу в корчах и кровавой слюне из прокушенных языков. Одна девчонка померла еще прежде – у нее оказалось неприятие к Пёрышку. Конечно, этого никто не знал, пока она его не выпила.

Ночью мы тайком пролезли в мертвяльню поглядеть, что осталось от девчонки, так мне потом много дней снилось ее распухшее лицо, свинячья шея и синие круги вокруг глаз. Я даже толком не помню, какой она была до смерти. В памяти всплывает что-то мелкое, тощее, с противно торчащими зубами.

Хотя на память я не жалуюсь, в отличие от остальных выучней.

У них самыми первыми воспоминаниями была обитель. И побои. Ни один из выживших выучней не помнил ничего, что было до ивовых лозин, которые оставляют на коже тонкие красные ожоги. После лозин были отполированные ладонями палки, от которых легко уклониться, если не зевать. Потом плётки. К началу третьего года обучения – сигили, мечи варкской стали, смертоносные, как мантихоры, и такие же быстрые.

А мне повезло: мою память недоубили, и в моей жизни было что-то до всего этого.

Запах пирожков с тыквой и молока с утренней дойки. Светло-карие в крапинку глаза, которые с любовью смотрели на меня из-под коротких выгоревших ресниц. Звонкий воздух летнего вечера, в котором звуки разносятся далеко-далеко. Речная вода, в которую так здорово плюхнуться с разбега. Костер на берегу и печеная репа, чернящая золой ладони. Густая собачья шерсть под пальцами, короткая, блестящая на солнце. Успокаивающий звук родных голосов. И даже объятия – мягкие, уютные, пахнущие мыльным корнем и сундучной пылью.

Сперва воспоминания очень отвлекали от лозин и палок, так что в начале обучения мне доставалось множество ударов, пинков и недовольного цоканья языком. И потому я не скоро научился ходить на Хмурую сторону – для меня солнечный мир не был так непримиримо враждебен.

Знаю, наставники думали, что я сдохну в числе первых. Но я наловчился справляться с картинами из своей памяти, чтобы они, всплывая перед глазами сами собой, не заслоняли действительность. И я выжил.

А вокруг меня постоянно умирали и пропадали другие. Трое парней спятили после второго захода на Хмурую сторону, и куда их потом дели – мы так и не узнали. Четверо выучней не захотели идти туда в третий раз, даже под угрозой сигилей варкской стали. И каждую зиму кто-нибудь непременно умирал от грудной горячки, хотя в обители было не так уж холодно.

Словом, спустя годы, когда пришла пора выходить в большой мир, нас осталось одиннадцать. Десятеро считали, что им несказанно повезло: в обители нам дали в руки ремесло, которое позволит не сдохнуть с голоду на траченых войной землях.

Да, нам действительно повезло, и мы получили ремесло. Но, кажется, только я, единственный из всех выживших, понял, для чего мы нужны были на самом деле.

Глава 2. Просто назови его

– Эт много время-то не займёт. Вы всё равно в нашу сторону едь-те.

Голос у мужика треснутый, да и сам он какой-то пришибленный, втягивает голову в плечи и смотрит виноватым взглядом собаки, удавившей хозяйскую курицу.

Хрыч колеблется. Он сразу не выставил гостей за дверь только потому, что не хотел учинять лишний шум на чужой земле. Кто-то же сказал им, что сегодня мы проезжаем через этот городишко и ночуем в полумертвом заезжем доме, где всех гостей, помимо нас – пара рыботорговцев. Такие места всегда выглядят немного зловещими, особенно по ночам, в туманном свете двух лун.

И кто-то впустил этих людей сюда. Так что Хрыч проявил сдержанность и выслушал рыбалок, а выслушав – расхотел выставлять их вон.

Рыбалки ведь верно говорят – это лёгкий способ пополнить кошель, делать большой крюк не придется, мы в самом деле возвращаемся в Полесье вдоль побережья. А варочьи монеты – они тяжелые и вообще красивые, с двусторонней чеканкой, их даже в руки взять приятно, а расплачиваться ими по весу в Полесье – еще приятней будет.

И все-таки предложение Хрычу не по нраву.

Не хочет он сворачивать в поселение, хочет ехать дальше по каменистым пригоркам, пропахшим солью и рыбой, под колючими порывами ветра, такого стылого, что не верится, будто на равнинах уже буйствует весна. Три дня до речного краераздела, до ближайшей корчмы Полесья, куда могли передать новые наказы для нас. Если всё, чем занимаюсь нынче я и другие выучни, даст плоды, то извещенья от владетеля Полесья станут принимать и здесь, в корчмах Подкамня. А там мы и на юго-восток доберемся, в Порожки, за Средьземное озеро. Болотцев, ничейцев и энтайцев по понятным причинам в расчет не берем. Загорцев тоже не берём в расчет, но по причинам, наоборот, непонятным.

– Наша танна будет очень, о-очень благодарственна вам, – второй рыбалка благодушен, взгляд у него снисходительный и добрый, слова он тянет с таким значением, точно в каждом из них есть и второй, секретный смысл.

Танна. Надо же. До сих пор я думал, что варки считают своих женщин годными лишь для одного, и это одно – вовсе не управление землями.

Хрыч медлит. Его ответа ожидают в такой напряженной тишине, что слышно, как плещет за стеной вода, гоняя лопасти ветродуйной машины.

Я пытаюсь поставить себя на место Хрыча. Представить, как бы поступил я сам, если бы проезжал здесь в одиночку. Меня бы насторожили эти люди, взявшиеся невесть откуда? Так ведь люди живут везде и везде же оказываются рядом с тобой, даже если пытаешься их избегать. Всякая земля полнится слухами, а мы к тому и стремимся: наполнять окрестные земли правильными вестями, чтобы каждый узнал о хмурях и убедился в их возможностях. А письмо, которое привезли рыбалки, выглядит настоящим, и запечатано было как надо, тут не придерешься.

Самовольничать, берясь выполнять просьбы всяких встречных – не по правилам, это верно, наказ должен исходить от владетеля Полесья. Но это такая мелкая мелочь! Ведь встречный – танна, а не какая-нибудь шелупонь, в шкатулке у Хрыча еще две фляги Пёрышка, а лишние деньги будут вовсе даже не лишними!

Я проговариваю всё это про себя, взвешивая каждое соображение по отдельности, и думаю: так будь я здесь один, согласился бы помочь рыбалкам?

И не могу найти ответа, потому что трепет перед Хмурой стороной заслоняет в моих глазах всё прочее. Пожалуй, я слишком увлечен важностью своей роли, для меня перейти черту и выполнить своё назначение – уже и награда, и цель, оправдывающая многое.

И дело не в том, что умение ходить на Хмурую сторону возвышает меня над людьми, не способными на это. Дело в том, что каждый заход немного меняет меня самого: в солнечном мире я только и делаю, что упиваюсь этой самой своей важностью и мечтаю обрести самостоятельность. В Хмуром же мире я сильнее, выше всего этого и… чище, что ли. Там меня ведёт жажда справедливости, нетерпимость к злодеянию, она заполняет всё моё существо, вытесняет прочие чувства и превращает меня в наконечник стрелы, разящей…

Я бы согласился поехать с рыбалками только ради этого, не думая обо всем прочем.

– Ну, будьте милосердны-то, досточтенный хмурь!

Хрыч жует губу. Хоть бы обернулся ко мне! Хоть бы бровь изогнул вопросительно! Нет, мрак его забодай, сам будет решать! Как всегда! Я тебе кто – собака на привязи?

Меня охватывает злость вперемешку с безнадежным отчаяньем: я ведь в самом деле сижу у Хрыча на поводке. И в тот же миг вдруг понимаю: будь я один – ни за что, ни за что не согласился бы ехать с рыбалками!

Я даже не успеваю удивиться этому пониманию, когда слышу слова Хрыча:

– Хорошо, мы поможем.

**

Мой дед говорил, что в Подкамне выжили многие чародейские творины – мантихоры, гномы, скальные гроблины. Настоящие творины, а не выдуманные, которыми селяне пугают детишек, чтоб не убегали за околицу. Может, оно так и было, но услышать первое настоящее упоминание о них нам довелось лишь через месяц разъездов по варочьему краю.

Танна выше и крупнее среднего мужчины-варки, а одежды из шкур делают её поперек себя шире. Она сидит на престольце, чуть развалившись, и кажется, будто у нее есть только голова, большие руки с квадратными ладонями и длинные толстые ноги, а вместо тела на престолец навалены шкуры горных коз. Рядом с ней Хрыч выглядит хрупким, как ребенок, и даже стражники-варки не так уж впечатляют размерами.

Я думаю, что эта женщина получила свои владения, избив всех других претендентов на танство.

– Наш дознаватерь поработал уже. Наш дознаватерь опытный, дело знает. По всему выходит, история ясная. Я увериться только хочу. Вас нахваливал кой-кто с северного побережья. Мы прослышали про это.

Танна отделяет каждую фразу кивком, и тогда её верхний подбородок тонет в складке нижнего, а в оттянутых мочках ушей танцуют костяные серьги. Светлые волосы блестят, смазанные жиром. Подле престольца торчат из пола две длинные рукояти. Я могу лишь гадать, какие машины они приводят в действие – быть может, одна открывает подвальный люк как раз в том месте, где мы стоим, а вторая впускает в подвал скальных гроблинов.

– Тебе нужно узнать, кто выпустил сирен. На ком вина в гибели людей. Из-за кого в торговле ущерб. Это тот, на кого указал дознаватерь, или не тот. Что ты скажешь?

Я ловлю себя на том, что киваю вслед за танной. Она, ясное дело, смотрит только на Хрыча, принимая его за хмуря, зато на меня с негодованием глядит один из стражников у престольца. Верно, подумал, что я передразниваю его хозяйку.

– Ты просто назови его, – говорит танна, и её большие ладони с силой охватывают подлокотники престольца, – ничего делать не надо. Только назови его. Хочу знать, одно вы скажете с дознаватерем или нет.

Хрыч, который явственно умаялся топтаться у престольца, открывает рот, чтобы наконец задать вопросы, но танна, угадав его намерение, указывает подбородком на человека, стоящего у неприметной дверки справа от нас:

– Всё расскажет Зануд. Всё, что надо знать. Его спрашивай. Потом ходи, с людьми говори. Потом ответишь мне, кто сделал зло.

Зануд, лысеющий человечек в одежде со слишком короткими для него рукавами и штанинами, оказался сообразительнее танны. Сначала велел устроить нас в дальних комнатах длинного дома и накрыть на стол, а потом уже, под наше жадное чавканье и хруст заячьих косточек, принялся говорить.

– В заливе плавала клетка, – бубнит он, катая между пальцев брусничину, – в клетке жили пойматые сирены. Они, значит, воняли чем-то ихним, морским и бабским, и на энтот запах к заливу тянулась всякая рыбина, и оршики клыкастые, и скотокрабы. В общем, от чего прибыток есть – то само к берегу плыло, только ловить поспевай.

Хрыч сыто отдувается и тянется к горшку с густым рыбным супом за второй порцией добавки. Ему как-то удается одновременно жевать и удерживать на лице выражение сосредоточенного внимания.

– Энто наша танна придумала, да будет дух моря к ней милостив. Оно конечно, сирен изловить было трудно, они ж море знают лучше нашего, даже, говорят, отливы угадывать умеют. Словом, пока мы их ловили, двое рыбалок рук-ног лишились, и еще один – разума, хотя, сказать по правде, разума-то у него небогато было… Зато после этого мы горя не знали, вот с самой осени: на мелкой воде-то сирены могут орать сколько захочется, другие из глубины не услышат их воплей. Словом, всё шло хорошо, пока энтот умник не открыл клетку и не выпустил сирен невесть на кой мрак!

– М-м-мыг, – подняв голову от миски, Хрыч пытается состроить сочувствующую гримасу.

В камине трещат дрова, пахнет деревом, дымом, кожей и мясом. После сытной еды да под бубнеж Зануда меня начинает клонить ко сну. Отодвигаю миску и наливаю себе узвара.

– Пять дней тому клетку открыли. В самый клёв. Ох, визгу они подняли, сирены! Уши закладало аж тут, в поселении, а на море такое творилось! Сирены орали, прыгали на лодки, когтистыми лапами рвали рыбалок. В такой ярости были, что и сами себя рвали тоже. Вода стала бурой от крови, а кишки, что спустились на дно, до сих пор жрут скотокрабы.

Зануд умолкает, когда в комнату проскальзывает прислужка, статная чернокосая девка, и начинает прибирать со стола посуду. Несколько раз она задевает меня – бедром, боком, локтем. От неё пахнет сосновой смолой, вышивка на широком поясе складывается в какие-то письмена, мелькают гибкие руки над столом. Я смотрю на прислужку, а Хрыч смотрит на меня и ухмыляется.

– Брысь, Лисица, – беззлобно шугает её Зануд.

Девка идет к двери, двумя руками придерживая стопку посуды и ухитряясь при этом вилять задом. Вместо платка у неё на голове куцая косынка, подвернутая так, что едва прикрывает затылок. Покачивается между лопаток блестящая черная коса, пушатся в ней цветные нити и плетеные шнурки. Лисица сильно топает пяткой, и дверь перед ней разъезжается пошире, а потом смыкает створки за её спиной.

– Так вот, рыбалок сгинуло десять и еще четыре, да к тому же было средь них трое пареньков, которые только начали растить бороды и еще не успели дать жизни потомству. Неправильно таких в море пускать, да мы за эти сытые месяцы расслабились и хватку немного утратили. Ну, значит, рыбалок сгинуло десять и четыре, а сирен – три штуки. Остальные шестеро в море уплюхали, а чего с ними там стало – это один морской дух ведает, да будет он милостив к нашей танне.

Хрыч задумчиво ковыряет в зубах тонкой косточкой.

– Ну, дознаватерь покумекал да указал на виновного. А теперь танна хочет знать, чего скажете вы, согласитесь с его словами или нет. Танна вам верит, потому как о вас хорошо говорила её родня, вы их дитёнка нашли.

Ага. Удачно вышло, что гиганты так за детьми трясутся – теперь, небось, все варки побережья будет славить хмурей почти как собственных дедичей. А вслед за варками – и люди, которые живут и работают на их земле. Тот же Зануд и чернокосая девка с цветными шнурками в волосах. Лисица.

– А дознаватерю танна верить не очень-то хочет, потому как… а, да вам же надо с людьми говорить, и вы всё равно прознаете. В общем, дознаватерь сказал, что виновный – брат танны, её дядьки сын.

М-да. По меркам варок, двоюродный брат – ближайший родственник, родных братьев и сестер у них не бывает. Впрочем, не обязательно они с братом были дружны.

– Танна его покарает как след, никто в том не усомнится, – продолжает Зануд. – А только для началу увериться хочет, что тут ошибки не вышло или умысла какого. Танна не верит в такое дело, хотя брат ейный вину не отвергает. Правда, и не признаёт, молчит, сидит себе тихонько в подвале. Только не было ему корысти с того, чтоб сирен выпускать, к тому же нет ясности, был ли он вообще в тот день в посёлке. Наша танна честная, ей до всего дознаться нужно и всё понять, а не только головы рубить почем зря. Вас хвалила ейная родня – вам танна верит. Во все концы людей послала, чтоб найти вас. Вот и нашла. Так что… сами понимаете, какая надежда теперь на вас.

Зануд кидает брусничину в рот и поднимается. Бесцветные глаза его смотрят на Хрыча сурово.

– И какая в том серьёзность, – добавляет он и выходит из комнаты, не утруждаясь прощанием.

**

Предрассветная серость потолка. Прохладный воздух на миг касается моего бока и ног, когда приподнимается край одеяла. Теплое дыхание рядом, жадные руки, запах сосновой смолы.

Лисица.

На ней лишь тонкая скользкая рубашка, под которой тело кажется текучим, ненастоящим.

Она ловко забирается сверху, наклоняется, примеряясь. Смеется и прихватывает кожу на моей шее сухими горячими губами. Я провожу рукой по её затылку, свободному от косынки, другой рукой задираю рубашку, сгребая горстью скользкую ткань.

Длинные распущенные волосы закрывают нас пологом, лезут в рот, намотанные на прядки цветные нити щекочут нос. Я мотаю головой, и Лисица хихикает, прижимается крепче, кусает меня за ухо. Ладони у нее чуть влажные, пальцы дрожат – мне хочется считать, что от страсти, но я отчего-то уверен в ином: это от страха.

Почему? Я замираю на миг, но додумать не успеваю.

Изогнув спину, ерзая по мне, Лисица сбрасывает рубашку. И мне становится совершенно всё равно, почему.

**

Предрассветная серость потолка. Сонное опустошение. Смятая рубашка из тонкой поблескивающей ткани лежит на краю кровати, как только что сброшенная змеиная кожа, ещё таящая ядовитое коварство.

– Помоги мне.

Поворачиваю голову. Перед глазами – серый утренний туман. У моего уха – горячие сухие губы. Куда делось одеяло?

– Помоги мне выбраться. Они меня теперь не выпустят.

Предрассветная серость тает, клубится, сгущается в Лисицу, которая лежит рядом, приподнявшись на локте. Второй рукой зачем-то прикрывает грудь. Цветные нити в черных волосах кажутся серыми. Глаза на круглом лице – два провала в бесконечность.

Скрипит дверь, впуская звуки и запахи просыпающегося дома. Лисица охает, падает обратно на кровать, вжимается в простынь. Она бы могла стать незаметной, если бы одеяло осталось на кровати.

– Лисица, брысь, – невозмутимо говорит Зануд.

Она садится и неловко съеживается, пытаясь прикрыться руками. Я подаю ей рубашку, нахожу наконец одеяло, набрасываю на нас. Зануд ждёт в дверях. Лисица, путаясь в рукавах, одевается и, бросив на меня умоляющий взгляд, исчезает.

– Завтрак ждёт, – вежливо уведомляет меня Зануд. – И рыбалки тоже ждут, когда вы сподобитесь расспросить их про всё, что имеет важность для дела. Танна, да будет дух моря к ней милостив, желает услыхать ваш ответ до полудня.

**

Вчера вечером Хрыч долго ходил по своей комнате из угла в угол, раскладывал скудные пожитки, негромко бубнил – обживался на новом месте, умасливал разговорами дух жилья, выметал из углов остатки памяти прежних людей, которые спали в этом месте. Говорил, говорил, говорил.

Быть может, поэтому сегодня Хрыч выглядит довольным, в отличие от меня. Моё сладкое предутреннее опустошение уже затерлось обыденностью, возвратившейся слишком быстро. Как всякий хмурь, я не связан ни с какими духами: Хрыч и остальные назидаторы… то есть наставники – они нарочно так нас растили, чтоб мы не ожидали чудес свыше, а чудили сами. И никакая зараза ведь не спросила: а вдруг нам хотелось получать свою толику защищенности и заботы от человеческих духов?

Ходим по поселку, сопровождаемые Занудом. Он – впереди, мы – подотстав. Пару раз спускаемся и поднимаемся на подъемниках. Осматриваемся. Говорим с рыбалками. Пока ничего толкового нам не рассказали. Клетку открыли, клетку не открывали. Брата танны в тот день видели, брата танны в тот день не видели. Сирены сдохли, сирены уплыли. У меня не складывается никакого понимания, я не знаю, могу ли прийти на Хмурую сторону с такой кашей в голове. Не представляю, смогу ли дать танне ответ до полудня.

Посёлок мне надоел заранее, еще до того, как я вышел из длинного деревянного дома, пахнущего теплом и дымом. Просто очередное место, где все смотрят мимо меня до тех пор, пока не поймут, что это я – хмурь… если поймут. Ведь даже в тех местах, где мы с Хрычом уже побывали, не всегда это знают. Того же похищенного ребенка в северном селении мы искали сами, без почетного сопровождения, и в результате все восторги достались Хрычу.

Люди тут выглядят вполне довольными. Сколько мы ездим по Подкамню – столько я пытаюсь понять, чем именно довольны все эти люди, живущие на земле варок и работающие на них же, не имеющие ничего своего. Живут. Рожают детей. Работают. Умирают. Варки, впрочем, их не обижают, вполне себе ценят: им, малочисленным, иначе ни за что было не обжить столько земель, не добывать столько руды, не ловить рыбы, не торговать с окрестными землями.

Войны, которые десять-пятнадцать лет назад терзали Полесье, Загорье и Порожки, почти не зацепили Подкамень. Варок не так уж много, и они слишком дорожат своими жизнями, чтобы воевать за что бы то ни было. Так что они, в отличие от всех своих соседей, даже укрепились за это время: беженцы заселяли и обрабатывали варочью землю, самые бойкие из людей создали приграничный пояс поселений, откуда гнали в шею мародеров и прочий сомнительный сброд, что просачивался через пределы.

После череды войн Подкамень еще больше окреп: разрушений там было немного, восстанавливать почти ничего не пришлось, зато работа находилась всегда, земли было вдосталь. А соседние земли, помалу отстраиваясь после усобиц, нуждались во многих вещах. И эти вещи Подкамень им охотно поставлял в обмен на то немногое, что еще можно было взять с соседей, истощенных долгими годами больших и малых войн.

– Тебе не нравится эта история, – вдруг говорит Хрыч, и я от удивления спотыкаюсь на ровном месте.

– С каких пор тебя волнует, что мне нравится?

– Как думаешь, у них всегда столько стражников на улицах? – спрашивает Хрыч вместо ответа.

Один мрак знает, как часто мне хочется тюкнуть его по затылку, забрать свой меч и пойти куда глаза глядят. Сколько можно таскаться на привязи, сколько можно жить по чужой указке, в конце-то концов?! Годы обучения были пыткой, туго свернутой в клубок, застрявшей в горле, много лет я мечтал выплюнуть эту кость – и вот теперь, когда я вышел за стены обители, меня за собой таскает Хрыч. Как самострел, который достают из чехла при надобности.

Я – наконечник стрелы. Я вершу справедливость.

И никуда я не побегу, конечно. Стать преступником, без поддержки канцелярии утратить хорошо оплачиваемую работу, лишиться пути на Хмурую сторону без Пёрышка, рецепт которого наши назида… наставники берегут пуще глаз – я не для этого столько лет надрывался. Просто это очень глупо: получать ножны с мечом от наставника лишь в какое-то неведомое «своё время», когда он сочтет, что больше ничему не может тебя научить. Это годится для воинов, которых обучают другие воины. Но ведь наставники – не хмури. И никто не хмури, кроме нас. Созданные и обученные людьми, мы должны бы получать волю уже после первого захода на Хмурую сторону, потому что никто другой не знает, что это такое – быть хмурем. Так думаем мы, но остальные думают иначе.

«Это дитя так хочет свободы, словно знает, что с ней делать», – говаривал мой дед, когда я был ребенком, и меня это очень злило. С тех пор кое-что изменилось: я давно не дитя и я знаю, что делать со свободой. Наверное.

Стражников на улицах действительно много. В основном это варки, при оружии и кое-каких доспехах: на всех нагрудники, на некоторых – шлемы. Что им охранять на улицах? Рыбалок? Они боятся, что мстительные сирены нашлют на них дождь из каракатиц? Взгляды у стражников слишком цепкие для тех, кто стоит на своем месте лишь для красоты.

– Кого стережетесь? – повысив голос, спрашивает Хрыч, и Зануд останавливается, ожидает, пока мы подойдем.

– Всякое бывает, – говорит он, – море рядом, горы рядом, лес. В лесах еще со времен наших дедов гномы водятся, а на той стороне залива скальные гроблины живут в горах. Кошек, чтоб гномов отваживать, у нас нет, не приживаются что-то… Да и вообще – убивец-то, быть может, ещё на воле ходит!

«Они меня теперь не выпустят», – звучит в ушах горячечный шепот Лисицы.

Значит, танна не верит в вину брата и выставила стражу, чтобы никто не сбежал из посёлка? Или здесь вправду опасаются мести сирен? Горы, лес. Ну да. Кто знает, какие чародейские творины могут прийти сюда теперь, когда стало известно, что рыбалки держали в плену сирен?

У берега воняет гнилыми водорослями, дует в лицо плотный соленый ветер. Все следы бойни убраны, о произошедшем напоминает только клетка, подвешенная к каменному выступу на огромных ржавых кольцах. Верхняя её часть выступает из воды, как мачта затонувшего корабля. Верно, во время отлива с выступа бросали сиренам еду. Или они сами кормились той рыбой, что доплывала до них, минуя рыбалок? У помостов – длиннющая рукоять, в верхней части темная, захватанная: клетку всё время приподнимали и опускали. Почему она всё еще здесь – ожидает новых сирен?

Погибших рыбалок давно предали огню, тела сирен прибрало море. Высматривать нам тут нечего, срисовывать – тоже. На что вообще надеялась танна, позвав нас? Зачем она сидит в этом поселке, отчего не возвращается в город, почему брата оставила тут же, в каком-то подвале? Неужто не волнуется о других селениях под своей рукой, где наверняка тоже держат пленных сирен?

Зачем здесь столько стражников? О чем хотела попросить меня Лисица? Я думал расспросить ее после завтрака, но утром посуду собирала другая прислужка, худосочная блеклая девка, не поднимающая глаз.

К воде тяжело спускается пожилой варка. Длинный плащ из шкур делает его похожим на медведя, башмаки гулко стучат по деревянному помосту, глаза блестят угольками из-под косматых бровей. Ветер треплет две седые косы, которые начинаются над углами его рта и спускаются на грудь.

Он останавливается перед нами, вдумчиво оглядывает с ног до головы Хрыча, потом меня. Кривит губы, отчего одна коса поднимается выше другой. Приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо, и холодный свет белого солнца бьет мне в глаза. Всё тут не по-людски, в приморском Подкамне, даже солнце похоже на лёд.

– Танна собирается, – каждое слово варка выталкивает из себя, как большое одолжение, – велела подниматься и ответ держать.

Зануд смотрит на Хрыча с интересом, а Хрыч с тревогой глядит на меня. У меня же в голове полная сумятица. Я еще даже не понял, что тут произошло, а от меня уже требуют «держать ответ» за чью-то судьбу.

**

Зануд приводит нас к судбищу. Большущий вытоптанный в земле круг, выложенный по краю булыжниками, – прямо за околицей. Посередине сложена высокая пирамида, верхним камнем прижат хорунок с вышитым знаком племени. В круге уже людно, варкно и шумно, и мы, войдя в круг, скромно останавливаемся, не привлекая к себе внимания.

Высоченный варка в богато расшитых одеждах стоит, чуть сутулясь и широко расставив ноги, словно хочет покрепче вцепиться ими в землю. Руки его связаны впереди, некрепко, только для виду: вот он, дескать, предполагаемый душегубец. Семейного сходства между ним и танной – только властно-презрительный изгиб губ. За спиной пленника полукругом стоят стражники – четыре человека с топорами и двое варок с мечами.

– Сивый, кто это? – громко спрашивает танна и тычет пальцем в грязного и донельзя смущенного мужичонку, который ссутулился в лапах у стражника.

– Эт-та? – повторяет вопрос Сивый, растягивая слова на манер рыбалок, и в его глазах пляшут искры. Издевается. – Эт-та мужик.

– Знаешь его?

– Тебе-то что?

Танна окидывает взглядом собравшихся. Много рыбалок стоит в круге, еще больше – за его пределами. Выделяются в толпе немногочисленные варки – танна, Сивый и стражники.

– Отчего он в был в лесу? С охраной! Лагерем стоял! Что он должен быть сделать, а?

– Да чего он может сделать-та, – Сивый оглядывает мужика, как приставшую к подошве рыбью чешую.

– Ты творишь козни, брат.

Сивый сплевывает и отворачивается.

Танна смотрит на мужика, не мигая, под ее взглядом тот бледнеет, краснеет, вжимает голову в плечи, но продолжает смотреть ей в глаза, как зачарованный горгоной кроль.

– Скажи, зачем был в лесу, – медленно произносит она. – Не скажешь – скормлю скотокрабам. Скажешь – уйдешь живой.

Он молчит, дышит с присвистом сквозь зубы, несколько раз сглатывает. Еще какое-то время они играют в гляделки, потом танна коротко двигает подбородком, и стражники ведут мужика прочь от судбища. Пленник повизгивает, загребает ногами, поднимая серую пыль. Рыбалки в круге молчат, поедают глазами Сивого. За кругом громко перешептываются, но слов не разобрать.

– Ну а ты что скажешь? – танна оборачивается к Хрычу. До этого мига я был уверен, что она не заметила нашего прихода.

Хрыч смотрит на меня. Вот вечно так: как щёки надувать – так Хрыч, как ответ держать – так сразу Накер. Не готов я отвечать, да и Хмурой стороне мне показать нечего. Попробовать, конечно, можно, да только понравится ли ей моё вторжение на авось?

– Девушка из длинного дома что-то знает, – говорю, сам себе удивляясь, – Лисица. Давайте её спросим. Она здесь? У неё цветные нити в волосах…

– Эт-та, штоль? – бодро доносится от домов.

К судбищу идут варки, трое. Стражники? Наверное, да, но доспехи на них другие. Они тащат длинный грязный мешок. В нём угадываются очертания чего-то изломанного, неживого.

– Удавилась в лесу, – равнодушно говорит стражник, когда мешок опускают наземь. Шепоток в толпе становится гулом, потом рассыпается на восклицания. – Прям в виду поселка удавилась. Мы вот приметили да сняли, чтоб марькой не стала, а то как начнет ходить-завывать промеж домов – такое нам надо?

Смотрю на мешок и почти вижу обвернутое им тело. Я откуда-то знаю, что мертвая Лисица – белая, что на её теле есть синяки и кровоподтеки. Знаю, что все три стражника ухмыляются, хотя их лица невозмутимы. Я шагаю к мешку, но один из варок преграждает мне дорогу. Поднимаю взгляд, щурясь от ледяного солнца, и вижу, что рот стражника беззвучно открывается. Потом понимаю, что у меня звенит в ушах.

«Они меня не выпустят».

Я даже не попытался задержать Лисицу утром, когда пришел Зануд. Я отправился шататься по поселку. И, пока я говорил с рыбалками…

– Странная история, – бросает танна, глядя на брата, – твоя стража, не моя.

Сивый склабится. Лисица мертва, и подозрения танны некому укрепить.

Мысли в моей голове – неповоротливые и тяжелые, как мельничий жернов, в ушах всё еще звенит, но я заставляю себя думать. Лисица знала о сиренах что-то, из-за чего её убили. И, наверное, не только о сиренах. Что тут вообще происходит, дележ танства между варками?

Если Лисица всё знала с самого начала, отчего Сивый не приказал убить её сразу? Считал не опасной или приберегал для других дел? Но потом что-то изменилось. Что? Как только я проговариваю про себя этот вопрос – тут же приходит ответ, и я зажмуриваюсь от его беспощадности.

Потом приехал хмурь.

Наше появление поломало планы Сивого, чем бы они ни были, ему пришлось всё менять на ходу. Лисица об этом догадалась или даже узнала наверняка, потому и пришла ко мне. Но я не дал себе труда её выслушать.

Гул голосов вокруг всё громче. В глазах танны – растерянность. Сивый кривит губы, а варки, принесшие мешок с телом Лисицы, незаметно отступают поближе к нему. Потом доносятся восклицания снаружи, и в круг возвращаются стражники, волочащие мужичонку обратно.

– Скажу, скажу, – задыхается он. Мужика отпускают, он валится на �