Москва кричит

Августы – Тот самый бар

Улица Ильинка

Просто хочу быть. Не сильной, не умной, не талантливой, не самостоятельной, не ответственной, заменимой, ненужной, ничем не выделяющейся. Только бы не одинокой.

Из моих дневников

– Ух, сегодня ты устроил разрыв, я даже сама не смогла устоять и позволила каким-то студентам вытащить меня танцевать, – раздался голос из-под барной стойки.

– Хорошая музыка иногда может творить чудеса, – ухмыльнулся Август, скручивая провода от диджейского пульта.

– И благодаря тебе люди могут это почувствовать, – сказала Августина, наконец вынырнув из-под бара, победно сжимая в руке две бутылки сидра – они всегда их прячут, чтобы спокойно выпить и поболтать, когда гости расползутся по своим такси.

Ребята закрыли двери и устроились на террасе.

Идея открыть собственный бар пришла им в голову в первый же день знакомства, когда они оказались за одним столом на вступительной лекции для первокурсников. Речь ректора тогда была тихой и медлительной, а рассказ о важности участия в студенческой жизни тянулся уже минут сорок. Август склонил голову и почти начал засыпать. Со стороны это было почти незаметно из-за кудрявой челки, спадающей на закрытые глаза. Но не успел он отключиться, как маленькая смуглая рука с коротко подстриженными ногтями возникла перед самым носом: «Привет. Я Августина. Ты уже заселился в общежитие?» Он поднял взгляд и наткнулся на почти прозрачные зеленоватые глаза под широкими бровями, изогнутыми в вопросе, и неуверенную улыбку. Тогда Август впервые увидел легкое свечение этих прозрачных глаз. Было дело в особом освещении или просто показалось спросонья, но на секунду сложилось ощущение, что под роговицей порхают два светлячка, необъяснимо притягивающих внимание. Он встряхнул головой и легонько пожал протянутую руку:

– Забавно. А я Август. И да, живу в блоке 312.

– Ты серьезно? – чересчур громко воскликнула девушка, заслужив недовольный взгляд ректора.

– Прям так и назвали – Август? – продолжила она уже шепотом, – Вот это да! Двум Августам встретиться в огромном городе за одним столом – что-то это должно значить. И, кстати, не поверишь, но я заселилась в блок 318, прямо напротив.

В тот момент они оба поняли, вернее сказать, ощутили, что никто из них больше никогда не будет один. Это чувство сопровождалось трепетным осознанием того, что это не просто дружба, а нечто гораздо глубже и сложнее. Наверное, так ощущается лето. В тот же вечер они взяли по бутылке сидра в магазине у общежития и уселись на кровати в свободной комнате Августины, так как ее соседки еще не приехали с каникул.

– Знаешь, какая у меня мечта? – заговорщически произнесла она, когда они отставили на пол пустые бутылки.

– Я точно не знаю, что это будет, но представляю себе какое-то место, вроде кафе или бара. Приглушенный свет, старинные люстры и подсвечники, множество растений. Чтобы люди приходили туда отдохнуть и пообщаться, а уходили чуточку более живыми и счастливыми. И чтобы там подавали только лучший сидр, тёмное пиво и черный кофе.

– Звучит здорово, – ответил Август, прикрыв расслабленные глаза, уже представляя себе это место, – а я бы хотел играть свою музыку. Тоже мечтаю помогать людям чувствовать себя живыми и ощущать момент, пока они слушают ее.

– Ты пишешь песни?

– Не песни, а мелодии и ремиксы. Мне нравится находить новое звучание в уже написанном и раскрывать музыку иначе.

У Августа пробежали мурашки: впервые в жизни он осмелился рассказать кому-то об этом.

– Я знаю, что мы должны сделать! – неожиданно громко сказала Августина, вскочив, возбужденная и энергичная, почти пританцовывая на месте.

Она протянула руку с выставленным вперед мизинцем:

– Клянемся, что сделаем это, что бы ни произошло. Я открою заведение, а ты каждый вечер будешь играть в нем свою музыку. Мы должны создать такое место не только ради себя, но и ради людей, которым посчастливится его посетить. Ради Жизни в этом городе.

Август посмотрел на нее, не веря тому, что все это происходит на самом деле. Что теперь он должен не только мечтать, но и действовать. И не один. Вместе. От этого осознания внутри стало тепло, а сердце радостно совершило кульбит. Он с широкой улыбкой встал, вытянул мизинец и соединил с ее тоненьким, но уверенно протянутым мизинцем, подтверждая свою клятву. На этот раз точно не показалось: два светлячка смотрели на него, в самую его суть, распространяя свет внутри.

– Поверить не могу, что прошло всего пять лет, а мы уже сделали это, – устало произнес Август, усаживаясь в кресло на веранде.

Они и сами не заметили, как добрались до открытия собственного бара. С того момента, когда было дано то самое обещание, с каждым днем мечты становились все детальнее. Размытая картинка постепенно наполнялась цветами и насыщалась ароматами. Заветное желание становилось реальностью и искало свой уверенный голос, пробиваясь сквозь звуки человеческих разговоров и приятного фонового гула. Друзья быстро согласились, что нет места лучше, чем Ильинка – расслабленная, барная, принимающая по ночам и студентов, и уставших взрослых, которые сидят допоздна и не хотят возвращаться домой. Потом началась сумасшедшая работа с документами, налогообложениями, планировками, подрядчиками и закупками. Это было непросто, очень непросто, порой даже до слёз непросто. Люди вообще часто сдаются на любом из этих этапов, ссорятся и понимают, что мечта не такая уж и желанная, если требует столько сил для осуществления. Но они смогли. Брались за руки, выдыхали и делали еще один шаг.

И вот на веранде стоят плетеные кресла с подушками, в руках бутылки сухого яблочного сидра, в ушах все еще гудят отголоски музыки и разговоров, а в сердцах царит покой и удовлетворение.

– Слушай, я недавно вспомнила нашу игру, – сказала Августина. Она свернулась в кресле, как кошка, подвернув под себя ноги, и уже долго не отводила взгляд от огня в газовом обогревателе.

– Мы тогда обошли чуть ли не всю Москву. Видели столько людей, стольким помогли ожить, – мечтательно ответил Август, на лице которого расплылась улыбка.

– Особенно весело было на Площади трех вокзалов – каких только людей там не встретишь. Почему мы вообще перестали в нее играть?

– Наверное, просто не оставалось сил, мы же почти не спали, пытаясь одновременно защитить диплом и не сойти с ума от ремонта в баре.

– Ты бы хотел вернуться к той жизни? – спросила Августина, наконец взглянув на друга глазами уже давно просто светло-зелеными, совсем не сияющими.

Август задумался. Конечно, тогда они были окрыленными. Впервые открыли в себе удивительную способность по-настоящему влиять на людей: он – музыкой, она – эмпатией. И не могли остановиться. Оказалось, что делать людей чуточку более счастливыми и живыми – это так просто. А потом встал выбор между чужим счастьем и собственной мечтой. Их просто не хватало на все сразу. Они пытались какое-то время заниматься всеми документами, а перед сном выходить на улицы, чтобы ловить прохожих, нуждающихся в помощи, но очень скоро Август слег с истощением, а Августина не смогла этого выдержать. Тогда они решили, что идут к своей мечте, чтобы служить людям, и сейчас необходимо сосредоточиться на открытии бара – улицы могут подождать. Дальше началась пандемия, а с каждым следующим годом становилось только хуже, и все мечты рухнули. Было трудно, больно и страшно принять решение остаться, молчать и продолжать работать, чтобы поддерживать тех, кто также решил остаться, хотя так хотелось, чтобы кто-то помог и им самим.

– К той жизни невозможно вернуться, хотим мы того или нет, – тихо проговорил Август, – мир слишком изменился.

– И мы слишком изменились, – также тихо ответила Августина, – но ведь можно продолжать пробовать?

– Нужно. Всегда.

Они протянули друг к другу руки, чтобы привычно сцепить мизинцы, и еще долго сидели так молча, пока выпитый сидр не начал клонить обоих в сон.

Красный и Хильда – Очень старые друзья

Патриаршие пруды

День за днём мы являемся свидетелями преступлений друг друга. Ты сегодня никого не убил? Но скольких ты оставил умирать?

«Искупление», Иэн Макьюэн

Красный и Хильда

Патриаршие пруды, наверное, одно из самых загадочных мест Москвы. Раньше они назывались Козьи болота, но это никак не связано с козами. Когда-то здесь находилось место проведения жестоких языческих обрядов. Много лет люди говорили, что темные силы устраивают здесь свои козни – отсюда и название, а души убитых и сегодня не дают покоя живым. Наблюдательные горожане не раз обращали внимание, что бродячие кошки и собаки не любят подходить к этому месту, а птицы не остаются здесь ночевать. Почему-то именно Патриаршие выбрала местом своей деятельности банда гипнотизеров, которые лишали людей рассудка в предвоенное время. Сюда же Михаил Булгаков отправил своих потусторонних героев романа «Мастер и Маргарита», видимо, будучи наслышан о мистике этого района. Старожилы до сих пор предупреждают, что ни в коем случае не следует заговаривать с незнакомцами у пруда. Что из этого правда, а что вымысел, каждый решает сам, но едва ли есть другое место в Москве, которому приписывают столько мистических странностей.

Именно здесь обитал Красный. Съемная квартира на верхнем этаже с окнами, смотрящими на памятник Крылову, была переоборудована под небольшой офис. Соседи, встречавшие его, шептались и множили слухи. Одни верили в его нечеловеческую природу, говорили, что ему не нужен сон, что питается он душами людей и живет уже тысячи лет. Другие закатывали глаза и утверждали, что он обычный старик, который любит морочить людям голову. И те, и другие были в чем-то правы, но в основном заблуждались. Сам же Красный ничего о себе не говорил. Он не понимал, зачем другим знать, сколько тебе лет и что ты ешь на завтрак, главное ведь, что ты делаешь для мира и людей вокруг. А делал Красный неоценимую работу.

– Вот как ты думаешь, Хильда, что происходит с городом в темные для страны времена? – обратился он к подруге, стоя спиной к кабинету и не отводя взгляд от прудов за окном. – Я имею ввиду не с людьми, не с экономикой или архитектурой, а именно с городом, как сущностью.

Хильда поджала губы. Это был риторический вопрос, и они оба знали ответ. Если погибают люди, с ними погибает город, как погибают их память и история. Если люди озлоблены, тревожны, боятся, уезжают в страхе или остаются в страхе, если люди начинают ссориться с родными и перестают доверять миру, это значит, что они больше не держатся за руки и не смеются просто так. Они забывают, что он, то есть город, живой: дает любовь, согревает бездомных, возвращает потерянных, утешает разбитых. Город без любви несчастен и пуст, как несчастны и пусты его жители.

– Разве мы можем что-то изменить? – тихо спросила Хильда и отставила кружку с остывшим чаем на столик у кресла, так и не сделав ни одного глотка.

– Глобально? Конечно, нет. Люди вечно сражаются, такова их природа. Но, черт возьми, это наш город, и эти дома, и их жители находятся под влиянием нашей силы. Почему ты перестала выходить на улицы, быть с людьми?

– Мне слишком больно, – сдавленно ответила женщина.

Красный отошел от окна и присел на соседнее кресло, взяв Хильду за руку. Его золотистые, словно наполненные огоньками, глаза с тревогой изучали лицо женщины. Сегодня она выглядела почти старой. Всегда торчащие в разные стороны медово-каштановые кудряшки повисли, обрамляя лицо распрямившимися завитками. Пылающие щеки с ямочками от несходящей с лица улыбки утратили румянец.

– Хильда, я волнуюсь за этот город, да. Но гораздо больше я волнуюсь за тебя. Ты не только его душа, но и мой друг, очень старый друг, – сказал Красный, сменив сосредоточенное выражение лица на мягкую улыбку, какую дарят только самым любимым. – Я хочу тебе помочь, но смогу это сделать, только если ты согласишься выйти со мной к людям. Я знаю, чувствую, как много любви еще осталось, нам надо только немного подуть на эти угли, чтобы загорелись соседние, понимаешь?

Последний раз такой страх сковывал Хильду в конце прошлого столетия, когда город наполнился преступниками, убийцами и потерявшими все людьми. Она так сильно любила свою Москву, каждый день она боролась за жизнь тех, у кого больше не было сил. Встречала плачущих и плакала вместе с ними, пока те не успокаивались. Находила замерзших и согревала их своим дыханием. Провожала теплоходы, разрисовывала стены, сажала цветы, находила дома животным, каталась на трамваях, смотрела на огни башен и любила, любила, любила. И сейчас больше всего пугало не происходящее, а то, что ждет город, когда все закончится. Что будет, когда в свои дома вернутся солдаты с искалеченной душой? Сколько времени понадобится людям, чтобы построить жизнь с нуля? Они уже видели такое не раз. Хильда, Красный и еще несколько духов города заботились о нем со времен, когда первые люди поселились у реки. История повторяется, но это не значит, что с каждым разом боль становится меньше. И понимание того, что однажды мир восстановится, не помогает легче пережить это время.

– Неужели ты забыла, насколько люди сильные? – Спросил Красный, будто прочитав мысли, отраженные на ее лице. – Помнишь, как много детей родилось во время мировой войны? Они находят повод посмеяться и обнять друг друга даже в самое страшное время. Говорят, что надежда – глупое чувство, но именно она помогает им оставаться живыми несмотря ни на что. Мы не сможем вернуть тех, кто уже потерян, но мы очень нужны тем, кто еще борется за свободу и мир.

– Мне будет нужна твоя защита, – со вздохом сказала Хильда и наконец подняла глаза, – ты ведь знаешь, какое слабое у меня сердце.

– Ты никогда не была и не будешь одна.

Волколак

Волколак свернулся калачиком на диване и слушал разговор духов города. Разумеется, он не мог понять слов, но изменения в интонациях, взгляды и едва заметные движения ясно давали понять, что происходит что-то очень важное. Он чувствовал то тревогу, то радостное возбуждение. И хотя Красный зачем-то дал ему славянское имя, это был самый обычный пес, даже без породы. Может быть, он действительно немного напоминает волка благодаря своей серой шерсти и пронзительным желтым глазам, но, в отличие от своих лесных предков и городских сородичей, переваривает только ягненка, не переносит дождь и зиму, а также боится грозы. В лесу он побывал только однажды, когда они с Красным поехали выполнять важную миссию по поиску убежавшего соседского терьера Баси. Так вот, Баси-то он нашел быстро – тот свой запах оставил повсюду, да только сам заблудился. Повезло, что Красный смог его разыскать, а то были бы две потерявшиеся, голодные и напуганные собаки. Стыдно вспоминать.

Волколак ждал. Знал, что вот-вот наступит время, когда его помощь понадобится. Красный готовил его с того самого дня, как вытащил еще несмышленым щенком из оков решетки подвала и принес домой. У Волколака тогда не было ни родителей, ни друзей, ни даже имени, только желтые глаза и желание жить вопреки всему. А Красный дал ему гораздо больше, чем жизнь. Теперь похожий на волка пес знал, что он нужен, что без него что-то может не получиться, и нет ничего, что могло бы сделать жизнь пса радостнее.

– Волколак, дружок, – любимый раскатистый голос прервал его мысли о предстоящих делах, – давай собираться на прогулку.

На прогулку. На прогулку! Наконец-то! Пес не хотел сдерживать радость и встал на задние лапы, подумывал даже схватить себя за хвост, но тут гостья закончила обуваться и принялась чесать его за ушами.

Красный и Хильда

Они вышли в маленький дворик. По нему невозможно было сказать, что сейчас они стоят в центре богатой столицы, а по другую сторону дома круглосуточно проходят самые громкие светские вечеринки. «Какая же разная Москва», – в очередной раз поймала мысль Хильда.

– Ты давно общалась с Августами? – спросил Красный, когда они вышли из двора.

– Давненько, – ответила Хильда и ее лицо тронула легкая улыбка, стоило вспомнить об этих юных балбесах, – уже несколько месяцев подумываю зайти навестить, но все время откладываю.

– Обязательно зайди, – как-то требовательно сказал Красный и сверкнул огнями из-под темных очков, – а не то я скоро сам наведаюсь в этот их дикий бар и вправлю мозги ребятам. Расклеились, понимаешь ли. Не по рангу им. О Москве я один должен заботиться? Их помощь нам очень скоро пригодится.

Они шли по Малой Бронной. Волколак на несколько шагов впереди как бы расчищал им путь – в центре Москвы таких больших собак редко можно встретить, и большинство горожан, привыкшие умиляться йоркам и отводить глаза от той-терьеров, боясь ненароком тяжелым взглядом сломать этих хрупких чудовищ, при виде полуцентнера шерсти и клыков предпочитали прижиматься к фасадам или спешно переходить на другую сторону улицы.

– Я хотел обсудить с тобой кое-что важное, дорогая Хильда, – сказал Красный, обводя глазами рестораны, присматривая веранду посимпатичней, где они могли бы устроиться.

– Да знаю я, что ты не просто соскучился. Не тяни, говори же, что там за пакость случилась с городом?

– Слово «пакость» подходит как нельзя лучше, – ответил Красный, поджал губы и замолчал.

Хильда вздохнула. Она знала, что нет смысла его торопить. Красный по каким-то своим законам точно выверяет каждую паузу в разговоре. Можно только смириться и надеяться, что твои нервные клетки не закончатся раньше, чем продолжится история. В молчании они сели на веранде уютной кондитерской. Волколак умудрился поместиться под невысоким столом между духами города.

– Как же хорош здесь кофе, – Красный наконец нарушил тишину, сделав первый долгожданный глоток.

Хильда изо всех сил постаралась сделать ответное молчание как можно более говорящим, заметно постукивая пальцами по столу.

– Ладно, ладно, я, конечно, садист, но слишком люблю эту рубашку, чтобы позволить тебе прожечь ее взглядом, – быстро заговорил Красный и попробовал еще немного потянуть время, рассматривая чашку.

Однако, встретившись глазами с подругой, он наконец продолжил:

– Скажу честно, такого мы еще не видели. Ходил я, значит, по московским дворикам и, как обычно, проверял линии судеб, искал следы, меняющие ткань энергии города. Ну ты знаешь, обычная наша рутина.

Женщина отставила чашку с кофе. Конечно, Хильда знала, что Красный ежевечерне совершает обход и следит за духовным обликом Москвы. Она сама регулярно выправляет чьи-то искривленные линии судьбы, подчищает следы заплутавших горожан и следит, чтобы нигде не задержалась аура ярости или бессилия. Однако прямо сейчас она понимала, что друг не может просто так напоминать об этом. Значит, Красный что-то нашел, ведь он сказал, что такого они еще не видели. И глядя в золотистые глаза, разгоревшиеся пожаром, Хильда не могла не занервничать.

– Что ты обнаружил? – спросила она, постаравшись не выдать сильного волнения, но получился жалкий девичий лепет, оборвавшийся к концу фразы.

– Не переживай так, родная, пока это скорее интересно, чем пугающе. Понимаешь, в некоторых местах почему-то вдруг исчезли все следы и оборвались линии жизней, будто там пустошь, и никогда не было домов с десятками людей. Но дома-то есть, и люди каждый день проходят. А вот на духовном уровне просто вырвали кусок из города. Ты когда-нибудь слышала о чем-то подобном?

Она слышала. Она видела города, стертые с лица земли. Видела, как бомбы, разрушая дом, уничтожают не только жизни, но и линии жизней, память, истории, мечты и будущее, будто на этом месте вообще никогда не появлялись люди. Вот только в Москве такого давно не случалось, и Хильде стало страшно даже начинать поиск того, что могло к этому привести.

– Я думаю, – сказала она, наконец собравшись с мыслями, – нам придется разобраться, как и почему мертвые ходят по тем улицам, будто живые, и что их убило.

Я – Перерождение

Собор Петра и Павла

Именно с тоски по непостижимому начинается настоящая жизнь.

«Ворона на мосту. История, рассказанная сэром Шурфом Лонли-Локли», Макс Фрай

Раньше мне казалось, что все вокруг нереально. Но сейчас иначе. Я смотрю в тяжелое небо, которое, кажется, никто не видит. Будто теперь я единственная, кто воспринимает реальность.

Из моих дневников

Делаю затяжку. Голуби разлетелись, недовольно курлыкая. Говорят, что курение убивает. Я уже много раз умирала. Это страшно, очень страшно, но если воскреснуть, все становится уже неважным. Такая у меня судьба: иметь много жизней. Смерть поначалу похожа на сон. Если вы заметили, что проводите дни как будто в полудреме, ни о чем не думая, ничего не чувствуя и не запоминая, знайте, что скоро придет конец. Чаще фигурально, иногда буквально. Как тринадцатый аркан Таро. В моем случае меняется все. Не только увлечения, стиль одежды или мечты, но и способ мышления, вера, отношение к вещам и людям. Я была посвященной служительницей церкви, лидером музыкальной группы, художницей, ярой атеисткой и любительницей физики, пела гимн России, положив руку на сердце, и срывая голос протестовала, была студентом-медиком и студентом-дизайнером, посвящала жизнь литературе, влюблялась в каждого встречного, долго молчала, выступала на дебатах, боксировала, курила две пачки дермейшего табака в день, бросала курить, три года воздерживалась от прикосновений, нещадно толстела, до изнеможения худела, ничего специально для этого не делая, ездила по утрам в офис, месяцами не выходила из дома. За всего-то двадцать шесть лет я побывала десятком разных людей. Конечно, это безумно интересно. Я вообще считаю, что единственное важное, что человек должен сделать в жизни, это получить как можно больше разнообразного опыта, обдумать все возможные мысли и приобрести столько знаний, сколько успеет. Причем для себя я решила, что сны, книги и фантазии в этом плане ничуть не хуже «реальности». Что же еще называть этим словом, если не все то, что происходит с нами? А сны и мечты именно происходят и именно с нами, разве не так? Но у всего этого есть и неприятная сторона. Не зря испанцы или кто-то там еще говорят: «Бог сказал: бери, что хочешь, и за все плати». За возможность прожить новую жизнь подходящей платой может быть только смерть. И мне за сотни прочитанных книг не удалось найти слов, которые могли бы передать, как это больно.

Люди, красиво одетые, начали собираться у входа в собор. Еще одна долгая затяжка. Скоро концерт. Я прихожу сюда каждые выходные ради этого момента. Звуки органа на время вытесняют мысли. Минута тишины и жгучий дым в груди. Только тогда появляется не то чтобы ощущение, скорее намек на него, – что можно еще побороться за жизнь. Мысли скоро вернутся, пробьются через звуки музыки, но не сейчас. Сейчас у меня есть короткий момент покоя.

В голове всплыло лицо мамы. Как за какое-то неуловимое мгновение она могла перестать смеяться и начать плакать. Как старалась дать мне всю любовь, на которую была способна, а та вонзалась в меня сотней иголок. Острая, черноглазая, не передавшая ни единой черты округлой светленькой мне, взявшей внешность от папы. Я ведь почти не помню папу. А так хочется. Где же он был? Вроде бы рядом, но я никак не могу достать из памяти ни одного нашего разговора, ни его мимики, ни эмоций. Первое и последнее четкое воспоминание: больничный запах, его слезящиеся глаза и сухая исхудавшая рука, вцепившаяся в мою. И как серьезно он умолял меня не бросать мать, не обижаться на нее, беречь. Мне так жаль, папа, что я не смогла. Я ненавижу себя за это, но я оказалась не такой сильной, как ты думал. Мама причинила слишком много боли. До сих пор я не могу избавиться от привычки покидать сознанием тело в момент опасности, потому что с ней сражаться было бесполезно – она всегда сильнее. До сих пор горблюсь, пытаясь стать как можно меньше. Делаю все, чтобы быть невидимой и не привлекать внимание. Тихо говорю, бесшумно двигаюсь, всегда спокойна, приветлива и молчалива. Спасибо, мама, за то, что я глотаю злость, избегаю конфликтов, всегда притворяюсь и да, мечтаю исчезнуть.

Даже не заметила, как волшебный миг закончился, и мой взгляд снова размылся. Знаете это ощущение, будто мешки под глазами внезапно потяжелели? Стряхнув остатки пепла, я направилась в сторону Солянки. У Собора Иоанна долго не могла решить, в какую сторону идти дальше. Смешно, что в нашей стране так много Божьих домов и ни один никогда не пустует. Остановившись на любом мосту, пересекающим Москву-реку, по обе стороны увидишь десятки золотых куполов. Говорят, что люди обращаются к Богу только в моменты отчаяния. А что еще нашим людям остается?

Вспомнила, что давно хотела зарисовать швейную фабрику. В ее внутреннем дворе, как всегда, собралась тусовка, а за спиной у кафе «Сюр» оказалось на удивление пусто: неужели блаженная молодежь, вечно сидящая рядом прямо на бордюрах, испугалась внезапного похолодания? В итоге села чуть дальше на углу Хохловки прямо на асфальт, подложив пустой рюкзак. Любовь к рисованию, на удивление, я пронесла через все жизни и даже смерти в той или иной степени. Сейчас мне нравится рисовать город, так я могу лучше его узнать и, главное, лучше запомнить. Не представляю, зачем и куда собираюсь понести эту память, но это неважно. Я вообще предпочитаю не думать о том, что будет потом, потому что этого «потом» может и не быть – не быть вообще или быть совсем неожиданным, а «сейчас» еще есть, и этого у меня точно не отнять. И именно сейчас я хочу цепляться за что-то настоящее, быть поближе к земле и городу. Как я это умею.

Вот только карандаш не слушался, линии рисовались не там, где хотела, страница в блокноте постоянно переворачивалась из-за ветра, а челка лезла в глаза. Да-да, плохому танцору ноги мешают. Но со мной всегда так: стоит чего-то наконец захотеть, как мир бросает все силы, чтобы именно мне показать, что я ничего для него не стою. Я лишь закатываю глаза, услышав эти слова уже сейчас, но в тот момент было просто обидно и мерзко жалко себя. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Как же противно находиться в своей пакостной шкуре. Посмотрите на нее, бедную-несчастную, жалко ей себя. Да у тебя же потрясающая жизнь, была б у кого другого такая, ты сама завидовала бы страшно. Дома всегда свежий кофе и холодная бутылка чего-нибудь крепкого, все конечности на месте, денег хватает на новые блокноты с плотными страницами, что тебе еще надо? Но я бы отдала и свежий кофе и пару конечностей, лишь бы вместе с ними забрали мой больной мозг. Нет, я не смогу сказать это в лицо человеку без ног. Просто отстаньте, ладно? Я знаю, что раздражаю, мне достаточно часто это говорили. Но тут моя часть истории, и к ней прилагается противное нытье, ничего не поделать.

Хотя мне и самой надоело. Надоело метаться, надоело вечно падать и, сцепив зубы, подниматься. Надоело ненавидеть себя, издеваться над телом. Вечно корчиться на полу, задыхаясь. Умирать, умирать, умирать и каждый раз зачем-то снова рождаться. За что мне именно эта судьба? «Знаешь что, – в мыслях обратилась я к серому небу, – я сейчас просто пойду, куда глаза поведут, и если ты не приведешь меня к чему-то важному, не покончишь с моей гребаной бессмысленной жизнью, клянусь, я сделаю это сама. Либо спасай меня, либо я прокляну и тебя, и этот город напоследок».

И пошла. Не знаю, сколько шагов успела сделать, и в чьи дворы завели меня ноги, когда ни с того, ни с сего сердце разорвалось на куски.

Что за черт? Я очнулась от забвения и обнаружила, что щеки отвратительно мокрые, а нос и горло забиты слизью. Это полная ерунда в отличие от того ужаса, который разворачивался прямо у меня на глазах. Приехали. У меня, конечно, бывали дереализации, но это уже конкретный глюк. Походу, пора наконец к психиатру или вызывать скорую.

Неуверенными шагами подошла ближе. Дураку понятно, что надо бежать, запереться дома, достать пиво или что покрепче и забыться в первой попавшейся под руку книжке, потом принять снотворное, а на утро убедить себя, что все приснилось. Но нет, мне надо было идти, всматриваться, запоминать. Казалось, само небо насмехалось: «Ты же просила что-то важное, так вот смотри, ничего важнее этого кошмара сейчас быть не может».

Я тяну с описанием открывшейся мне картины не из вредности или страха и уж точно не для интриги, просто не знаю, как бы подобрать нужные слова. Вроде двор как двор, ничего необычного. Но если расфокусировать взгляд или, как я, при кошмарном зрении не носить линзы, если смотреть как бы сквозь него, как на те волшебные узоры из детских журналов, то этот двор будто покрывается дымкой или туманом, теряя всякий цвет. Люди, сидящие у подъездов, гуляющие с собаками, курящие и спешащие домой, начинают выглядеть бледными, худыми, полупрозрачными, с глазами, обращенными внутрь себя. Они отчаянно горбятся, будто пытаясь закрыть от мира грудную клетку. Прямо-таки живые мертвецы. И казалось, вовсе не замечают, что на самом деле их уже нет. Пока я стояла и смотрела, стало не просто тоскливо, а остро захотелось прямо там лечь на землю и позволить туману забрать меня, сделав такой же полупрозрачной, полусуществующей. При чем я, привыкшая жить с вечной тоской по неизвестному, пустотой и мыслями о бессмысленной бренности жизни, точно знала, что на этот раз чувство навязанное, будто со стороны. Оно было не моим, исходило не от меня. Как эмпатия, только гораздо, гораздо сильнее. Точно само небо или город, или только этот двор, а, может быть, все живущие в нем сейчас страдают, а я разделяю их боль, как боль самых близких. И от этого появилось собственное чувство: то ли стыдно, то ли еще больше жалко себя. Потому что я впервые, можно сказать, увидела себя со стороны. Узнала, каково стоять рядом с тем, кто застрял в собственном аду. Кто одновременно замерзает и сгорает, представляя собой уже только расплывчатую тень от того, кем он был раньше. И главное, не знать, что с этим делать. Оказывается, это невыносимо. Страшнее, чем хоронить близкого. Смотришь на еще вроде бы живого, а видишь мертвеца. От такого с ума сойти можно. Так точно быть не должно, нет. Смерть не имеет права так нагло царствовать среди жизни. Она и без того всегда побеждает и скоро получит всех нас Но не здесь, не сейчас. Это неправильно. Пожалуйста, отменить, убрать, исправить, вылечить, хоть что-то сделать, но избавиться от этой мерзости.

«Как я могу помочь?» – хотела спросить вслух я, но получился еле слышный шепот.

Никакого гласа с небес, конечно же. И даже голоса в голове. Что хочешь, мол, то и делай с этим новым знанием. А хотела я только рыдать в голос. Зато плач этот оказался самым нужным, долгожданным, освобождающим, как первый крик новорожденного, как первый вдох спасенного утопленника, как утренние лучи солнца, выдернувшие тебя из кошмарного сна. Невыносимо хочется, чтобы они жили, чтобы жизнь торжествовала повсюду и вопреки всему. Может быть, если я смогу понять, как спастись самой, то смогу спасти и их? У меня ведь большой опыт выживания, я ведь и раньше каким-то чудным образом выныривала на поверхность. Надо только вспомнить, как. Надо вспомнить.

Ника – Дом, в котором

Чистые пруды

Мой самый большой страх – проживать день за днем еще много лет.

Из моих дневников

Я никогда и никому не желал зла. Всеми своими силами я добивался лишь одного – собственного исчезновения. Каждый раз, когда закрывал глаза, я мечтал лишь о том, чтобы от меня не осталось и следа.

«Рассеивая сумрак», Сэм Альфсен

Прохожий

Он шел вдоль трамвайных путей, прихрамывая из-за огромной мозоли, натертой новыми ботинками, и проклиная свою жизнь. Пиджак смялся и пропитался потом, стаканчик эспрессо-тоника приятно охлаждал руку, но дальше по телу эта прохлада не распространялась. Сухая жара стояла в Москве уже третью неделю, а их все еще заставляли надевать в офис пиджаки и брюки. На совещаниях стоял такой запах, что Витька удивлялся, как все могут сохранять серьезные лица. Боже, как же он ненавидел свою работу! Сборище тупиц, которые строят из себя бизнесменов, а сами не могут донести кофейные стаканчики до мусорки. Все одинаково серые, оплывшие, с красными глазами, грязными воротниками рубашек. Они ходят вместе обедать (Витьку как-то позвали с собой) и весь перерыв говорят только о том, как увеличить продажи, на что лучше ловить окуня и кто как часто и в каких обстоятельствах изменяет жене. На последней теме он не выдержал и, сославшись на недоделанные задачи, ушел.

Сегодня же был особенно гнусный день. Прямо как в кино: и проспал, и кофе убежал, залив плиту, и такси не удалось вызвать. В автобусе с одной стороны прижимался огромный мокрый мужик, а с другой дурно пахнущая кошачьей мочой старушка. Разве что машина из лужи не окатила, спасибо жаре. Весь день он с усилием фокусировал взгляд на бегающих строках документов, а потом и вовсе не мог вспомнить таблицу умножения и полез в калькулятор. «Виктор Андреевич, вы в каких облаках витаете? Свои показатели за последний год вообще видели?» – начальник отчитывал его, а Витька все не мог оторвать взгляд от огромных мокрых пятен над выступающим животом этого придурка и думал только о том, как будет вечером оттирать с плиты застывшие разводы от кофе.

К чему притворяться, так прошел не только сегодняшний день, но и последние год и два месяца. Так стало с тех пор, как из его квартиры исчезли звуки гитары и нежного голоса, запахи выпечки, китайских приправ и лимонных духов, а вечернюю темноту больше не разгоняли десятки ароматических свечей. Витька не позволял этим воспоминаниям заполнить мысли и прогонял метлой, стоило им появиться в дальних уголках сознания. Но сегодня он позволил себе слабость. После тяжелого дня зашел в ту самую кофейню напротив фонтана. И дал волю воспоминаниям нахлынуть:

–  Ой, простите, – Витьку почти сбила с ног очаровательная блондинка со светло-карими большущими глазами и в странной рубашке в заплатках.

Она неловко хихикнула и вобрав голову в плечи протиснулась к выходу из маленькой кофейни, держа обеими руками огромный стакан эспрессо-тоника. Витьке не потребовалось долго думать. Он просто пошел за ней, будто околдованный песней русалки. В этот день он впервые почувствовал себя живым и не расставался с этим распирающим грудь и голову ощущением, держа ее руку до самой смерти. Ее внезапной смерти.

– Эй, поосторожней! – крикнул он, когда мелкая девка с сигаретой толкнула его плечом, выдернув из воспоминаний, и пошла дальше, будто и не заметив этого.

– Иди к черту, придурок, – не оборачиваясь, она подняла руку с вытянутым средним пальцем.

Только черт, наверное, и знает, почему эта ситуация так его зацепила, но Витька застыл на месте, глядя ей вслед. Видимо, это просто стало той самой последней каплей. Острая боль, давно взятая под контроль, с новой силой расползлась по груди, добралась до желудка, до коленей, до мозга. Тот образ Витьки, или Виктора Андреевича, который он старательно собирал последний год, рассыпался, превратившись на этот раз в песок. Кто-то совершенно безликий и пустой медленно отвернулся, сглотнул и, не чувствуя собственных движений, на дрожащих ногах пошел дальше вдоль трамвайных путей, сжимая в руке уже теплый эспрессо-тоник.

Ника

Это была Ника. Девятнадцатилетняя, черноглазая, маленькая и острая, с черными торчащими во все стороны волнами до плеч. Вечное облако дыма над головой. Черное свободное платье, выпирающие острые коленки, серое мрачное лицо и уничтожающий взгляд.

Этот несчастный Витька даже не успел заметить, что в ее глазах нет бликов, будто они поглощают весь свет, который на них попадает. Никто этого вообще-то не замечает, потому что взглянув в эти глаза, люди забывают себя и перестают видеть мир вокруг. У Ники есть дар – подселять свою темноту другим в сердце. Разрушать его. Заставлять желать смерти, чтобы прекратить мучение жизни. И в конце концов сдаваться тоске и безысходности.

Она шла дальше по Покровскому бульвару, прогоняя в голове историю Витьки. «Он станет счастлив, присоединившись к ней», – убеждала себя Ника. Убеждать себя приходилось каждый раз, и до сих пор получалось. Она верила, что делает мир лучше. Или хотела верить. На самом деле, возможно, она желала просто мстить. За все, что мир с ней сделал. За отца, который начал трогать ее, едва она выползла из пеленок. За мать, которая умоляла ее терпеть и не разрушать семью. За всех, кто избегал встречаться с ней взглядом, когда она еще не знала о своем даре. Когда, как и все дети, маленькая Ника просто хотела дружить. За вечную тишину и одиночество. Может, получи она возможность отомстить хотя бы родителям, незнакомцам не пришлось бы расплачиваться. Но этот ублюдок отец сдох в аварии, даже не испытав боль. А тронуть мать Ника почему-то не решалась.

– Налейте мне, как обычно, – бросила она бармену, занимая привычное место в пабе «Дом, в котором». Если в Москве и есть место, где Ника чувствует себя, как дома, то оно здесь. Где можно играть в гляделки с черепом оленя или кого-то там с рогами, поглаживать отрубленную голову на пианино и представлять, как много петель поместится на корнях под потолком.

Бармен поставил перед ней стакан тоника и подмигнул, глядя в черные стекла очков. За горечью хинина чувствовалось гораздо больше водки, чем должно быть в коктейле. Нике всегда здесь наливают больше. В конце концов, будучи постоянным посетителем, она со своей почти призрачной бледностью и мрачным лицом только добавляет атмосферы этому месту. Этакая русская Уэнсдей Аддамс. Ника знает, что работники сами не уверены, живая ли она и человек ли вообще, так что наливают скорее «на всякий случай», чтобы задобрить нечисть, а она и не спешит развенчивать мифы. Зря что ли всю жизнь стремилась к этому образу?

«Еще прогуляться, может, – подумала девушка, – не уверена, что вынесу столкновение с еще чьей-то жизнью сегодня, а вот просто пройтись не помешает». Оставила деньги прямо на столе и ушла. День успел закончиться, пока она сидела и смотрела в одну точку, потягивая тоник. Ника предпочитала вечер отдавать пустоте. Позволять ногам идти, если они того хотят, глазам смотреть, если смотрится, но самой при этом не присутствовать. Сознанием же погружаться в собственную черноту, уносить туда всю боль, все собранные за день истории, оставлять, забывать. Можете ли вы представить, как это – за девятнадцать лет прожить сотни жизней, побывать мужчинами и женщинами, стариками и малышами, едва успевшими себя осознать, узнать все оттенки боли, с которой только может столкнуться человек. Предательства, разлуки, потери, болезни, насилие, несвобода, пустота. Им всем лучше было умереть, чем продолжать жить с теми увечьями, что нанесла им жизнь. Чем становиться теми, кто продолжит калечить других. И сколько лет так еще предстоит вынести?

Мягкое прикосновение к руке выдернуло Нику из потока. Она рефлекторно дернулась и стала осматриваться в поисках того, что это могло быть. «Это что, мать его, волк?» – она не могла поверить увиденному и отшатнулась. Но желтые пронзительные глаза не смотрели с угрозой. Опустив взгляд, животное сделало еще шаг к девушке и аккуратно боднуло головой бедро. «Кажется, собака, – Ника застыла, пытаясь решить, надо защищаться или нет, – как же похожа на волка, черт возьми, но откуда ему взяться в городе? И вроде настроена дружелюбно».

– Хей, дружок, – зачем-то заговорила она, – тебя не учили, что невежливо так подходить к незнакомцам?

«Ну конечно, кто его учил, если это уличная псина, – девушка в мыслях осеклась и принялась себя ругать, – хотя какая к черту разница, если он не понимает слов, нужно просто сохранять дружелюбную интонацию». Аккуратно протянув дрожащую руку ладонью вверх, коснулась шеи пса, потрепав густой мех – откуда-то помнила, что незнакомых собак не стоит гладить сразу по голове. Пес чаще задышал и высунул язык, по-собачьи улыбнувшись.

– Хороший песик, – неожиданно для самой себя ласково проговорила Ника и присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с новым знакомым, – а чего же ты от меня хочешь? Еды у меня нет. Хотя ты вообще не очень похож на уличную голодную собаку, ты случайно не потерялся?

– Простите, – вдруг раздался голос, и к ним подбежал запыхавшийся мужчина, – этот оборванец уже успел к вам пристать, ну конечно, он тот еще похититель сердец. Волколак, а ну иди сюда, негодник.

– В-волколак? – запнулась Ника и снова насторожилась. Ну не может же быть такого. Волколаки – просто сказки, должно быть, ему дали такое имя. Но ведь он выглядит и вправду как волк.

– Просто кличка, обычный пес, – рассмеялся мужчина, завязывая поводок с обломанным карабином, и взглянул ей в глаза. Только теперь Ника осознала, что в темноте не стала надевать очки, да так и застыла. Вспомнила, как только что долго смотрела в глаза собаке, хотя животные страдают от ее дара не меньше людей. А псу хоть бы что, он давай хвостом только радостней вилять. И мужчина, вот уже пару секунд не отводящий от нее золотистых глаз, не потерял широкой обаятельной улыбки.

– Еще раз простите, надо купить этому чудовищу поводок покрепче, – сказал мужчина, разворачиваясь, чтобы уйти, – хорошего вечера.

И ушел. Ника провожала эту пару взглядом, не зная, что думать. Хотелось побежать, догнать, хоть о чем-нибудь расспросить, но о чем? Впервые она встретила того, кто мог бы смотреть ей в глаза и продолжать разговаривать. И что дальше? Сбросив оцепенение, она наконец побежала. Бежала долго, заглядывая за каждый поворот, в каждый двор, каждый подъезд и еще работающий магазин. Но мужчина и пес-волк будто телепортировались. Как ей теперь спать? Как жить дальше, так и не узнав, кто они и почему стали исключением из целого мира? «Ну почему я так долго тупила, вместо того, чтобы сразу заговорить? Ну ничего, я обойду весь город, загляну в каждые глаза, пускай хоть все умирают, но я найду их, обязательно найду», – решила для себя Ника, остановившись и наконец оглядевшись по сторонам. Она и не заметила, как далеко убежала, и теперь только примерно догадывалась, где оказалась. Хорошо, что в центре Москвы невозможно потеряться: иди в любую сторону и в конце концов выйдешь на Садовое, или на Бульварное, или к реке, а уж кольца и набережную любой способный ходить горожанин обошел не раз. Так и Ника, присмотревшись, в какой стороне побольше огней, просто пошла.

Но не успела далеко отойти, как почувствовала что-то странное. «Так, стоп», – приказала она своим ногам. Ника пока не до конца понимала, на что смотрит. Вроде самый обычный двор, ничем не отличающийся от десятка таких же, что девушка только что прошла. Но что-то здесь не так. Чувство такое родное, знакомое, будто вернулась в двор детства и не можешь не предаться воспоминаниям. Только вот рядом с настоящим домом детства Ника всегда начинала задыхаться, а здесь будто впервые в жизни дышать было легко. Ноги сами пошли вглубь. Ника не заметила туман, который поднимался от подошв ее ботинок все выше, обволакивая горло, застилая глаза. Не заметила холодные руки, которые обняли ее и потащили внутрь. Она снова и снова повторяла себе, что пора идти домой, но почему-то не хотела верить, что ее дом не здесь. «Как хорошо, – последняя мысль, которую она успела поймать, чувствуя, как растворяется в темноте, – неужели и я наконец-то умерла».

Августы и Хильда – Снова тот самый бар

Улица Ильинка

Легко притвориться, что никто ничего не может изменить, что мы живём в мире, где общество огромно, а личность меньше, чем ничто, атом в стене, зернышко на рисовом поле. Но правда состоит в том, что личности меняют мир снова и снова, личности создают будущее, и они делают это, представляя, что вещи могут быть другими.

Нил Гейман

– Что с тобой сегодня? – спросил Август, не выдержав целого дня наблюдений за подругой, в течение которого она, обычно громкая и заполняющая собой пространство, не произнесла ни слова, – ты вся в себе, что-то случилось?

– Просто предчувствие дурное, – помедлив, ответила она. Ей хотелось сказать намного больше. Сказать, что уже какое-то время она просыпается с ножом в груди. Сказать, что, глядя в окно, она видит не свою уже родную Москву, а пепел. Сказать, что в ее горле поселился сгусток тумана и душит, и давит. Но Августу не стоило всего этого знать. Он слишком чувствительный и с чересчур хорошей фантазией. Даже сейчас, прекрасно зная, как работает интуиция и эмпатия подруги, он, услышав лишь о «дурном предчувствии», побелел и начал тревожно кусать губы.

– Да не беспокойся ты так, – скорее продолжила Августина, взяв себя в руки и натянув улыбку, – пока ничего не понятно, а ты же знаешь, что я улавливаю даже незначительные колебания.

– Так же как знаю, что мне ты не говоришь и десятой части того, что чувствуешь на самом деле, – ответил он, глядя на нее серьезно, не с обидой или вызовом, но с беспомощной горечью, и это было хуже всего, – и сейчас не скажешь, это тоже знаю, – добавил он вполголоса, уже отвернувшись.

Это был давний спор. Августина не знала, что именно заставляет ее скрывать свои чувства от друга: то ли забота о его нервном сердце, то ли нежелание взваливать на себя еще и его переживания, которые она не сможет не почувствовать, то ли просто привычка притворяться. Если ты с рождения окружена месивом из своих и чужих эмоций, то быстро начинаешь отстраняться от всего, чтобы не сойти с ума. Следом ты разбираешься, в каких ситуациях какое выражение лица уместнее всего «надеть», и только потом годами учишься выделять собственные искренние переживания и проживать их. Во всем этом она была одна, никаких наставников, никого, кто бы столкнулся с похожим и мог помочь апутавшемуся ребенку, ни книг, ни кино. Как можешь, так и выкручивайся. И сколько бы они ни прошли вместе с Августом, как бы ни доверяли друг другу, дружеское плечо проблемы не решит, не исцелит сердце, состоящее из одних рубцов. Есть испытания, которые нужно пройти в одиночку. Но Августина не была готова, не сейчас. Август злился на подругу, что та не хочет на него положиться, считает его слишком слабым и чувствительным, а девушка злилась не только на то, что он не может ее понять, но и на себя, на свою трусость и гордость. Все годы, что они дружат, эта злость росла сначала из печали, а теперь постепенно превращалась в обиду и беспомощность. Как же хотелось вернуть все, как было, не лезть внутрь себя, продолжать плыть, куда несет поток.

«Вот именно поэтому и не говорю», – подумала она и тоже отвернулась, начав заново перемывать стаканы, лишь бы занять чем-нибудь руки. Как ей хотелось использовать свой дар на нем в такие моменты, чтобы успокоить, вот только это невозможно сделать незаметно, не для Августа. «Как же я устала от того, что он взваливает на меня еще и свои эмоции, когда я не справляюсь с собственными», – она направляется дальше уже по второму кругу протирать столы. «А еще хочет, чтобы я всем делилась. Чтобы что? Получить еще больший груз, который меня совсем к земле прибьет?» – на этот раз второй очистке подверглось зеркало во всю стену. Мысли девушки внезапно прервал звук дверного колокольчика. Бар уже полчаса как закрыт, то есть заперт на ключ, Августина сама это сделала, но незваный гость, похоже, из тех, кого не остановит такая ерунда, как дверной замок.

– Родные мои, простите, что так поздно, – раздался женский голос, и гостья буквально вихрем внеслась в помещение, разогнав образовавшиеся в нем грозовые тучи, по крайней мере так это ощутила Августина.

– Хильда, – радостно воскликнула девушка и улыбка сама расплылась по ее лицу, – мы рады тебе в любое время.

– Что-нибудь налить? – спросил Август, тоже заметно посветлев при виде старой подруги. Она была для них кем-то вроде доброй тетушки, которая всегда защитит, потреплет по голове и с любовью скажет: «Какие же вы у меня балбесы, но такие хорошие».

– Ох, ребятки, налить и всем троим, – сказала она, выбрав место, где они смогут присесть, – я к вам с долгим разговором.

Августы переглянулись. Стало понятно, что вот сейчас выяснится, что же таким грузом лежит на сердце у девушки, ведь Хильда лучше всех знает обо всем происходящем в городе. И как хорошо, что новости принесла именно она. Она умеет скрасить любую горечь своей неисчерпаемой любовью. А заодно вместе будет легче придумать план, если они могут хоть как-то изменить положение дел, в чем бы эти дела ни заключались.

– Так значит, вы до конца не понимаете, что это такое, – сказал Август, когда они дослушали историю. Он сидел, сощурившись, глядя в пустоту и впившись зубами в нижнюю губу, как делал всегда, размышляя над сложной задачей, – нам бы сходить всем вместе посмотреть, как это выглядит в реальности.

– Согласна, пока не поймем, с чем имеем дело, нет смысла строить планы, – подтвердила Августина.

– Только умоляю вас не ходить сейчас, лучше дождитесь утра, – как можно жалостливей сказала Хильда, переводя взгляд с одного на другую и заранее зная, что они не послушают.

– С утра открывается бар, – пожав плечами, ответила Августина, – мы теперь работаем весь день, заменить пока некому.

– Ты с нами? – сказал Август, уже поднимаясь и собирая пустые стаканы.

– Да куда ж я вас оставлю, – вздохнула Хильда, допив последний глоток и отдавая свой стакан, – Август, только возьми с собой какой-нибудь инструмент с собой, хотя бы ту старую флейту.

Они шли по ночной Москве, направляясь к Покровке. Улицы были странно пустыми, непохожими на обычную вечно бодрствующую столицу. Никакой подвыпившей молодежи, никаких такси, ни одного посетителя в многочисленных барах, будто они пропустили конец света и теперь одни в целом мире. Наконец Хильда указала на низкую арку старого двухэтажного дома, и они свернули во двор.

– Вот же ж col pugno, – пробормотал Август. Он всегда заменял ругательства понятными только ему музыкальными терминами. Возможно, он подбирал их так, чтобы значение совпадало с эмоцией, а может быть, говорил первое, что пришло в голову, по крайней мере Августина еще ни разу не слышала, чтобы слова повторялись. И тем не менее нетрудно было догадаться, что он имеет в виду, как и понять, что ситуация и правда отвратительная.

– Говоришь на духовной стороне это место выглядит так, будто его стерли с лица земли? – спросила Августина, с трудом отведя взгляд, чтобы посмотреть на Хильду.

– Ты же и сама можешь взглянуть, чего спрашивать?

Не понравился Августине такой ответ, но не из-за того, что всегда добродушная и заботливая Хильда вдруг сделалась неприветливой. Просто она знала, что та сейчас изо всех сил борется с болью в горле, вставшей комом и мешающей выдавливать слова. Знала и то, что Август едва стоит на ногах и пытается не поддаться голосу, шепчущему: «Останься со мной. Закрывай глаза. Позволь туману забрать тебя, и все пройдет». Это она, жившая с эмпатией с рождения, вскоре научилась отключать все чувства, отделять свои от чужих и выбирать, как с ними поступать. Мало кто на это способен. И Августина поняла, что сейчас действовать придется самой. Она закрыла глаза. Чтобы увидеть духовный мир, нужно сосредоточиться, безоговорочно довериться тому, что он и правда есть. Разглядеть сначала хотя бы свои следы – бледно сияющие зеленым, словно светлячки, затем следы друзей – светло-голубые, дрожащие у Августа и переливающиеся, как бензин, у Хильды. Ощутить нить, которая проходит сквозь твою грудную клетку и связывает тебя с чем-то, что находится далеко позади и впереди. Возможно, это «что-то» не так уж и недосягаемо, но у Августов эти нити плотно переплетены, сверкают и уходят в бесконечность. Увидеть, как она пересекается и соединяется со множеством других нитей. А потом обнаружить пустоту. Просто отсутствующий кусок в паутине, к границам которого нити свернулись, обрываясь, и повисли в воздухе. Каждая из них почернела, будто обуглилась. Когда человек умирает от старости или болезни, его линия жизни к концу становится прозрачной, пока не исчезает совсем. Если смерть насильственная, она может быть грубо оборванной, но по крайней мере остается цветной. И всегда четко видна точка, а потом нить исчезает совсем. Подобного же Августина раньше не видела. Это зрелище так заворожило, что она почти забыла о том, что говорила Хильда, и зачем вообще они здесь.

– Август, – быстро сказала девушка, когда наконец смогла открыть глаза, а затем резко развернула друга за плечи, заставив посмотреть на себя, – доставай флейту, сейчас.

Августу потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, кому принадлежат эти прекрасные сияющие светлячками глаза. А потом морок исчез, будто его и не было. И в этот момент он уже точно знал, что делать. Флейта будто сама прыгнула в руки из кармана джинсов и сама же запела одну из любимых мелодий. Бодрую, но одновременно тоскливую, но не безнадежную, а уверенную, и даже можно сказать – воинственную. Закрыв глаза, он видел как прозрачно-голубые лучи, выходя из его рук, обвивают все вокруг. Видел Августину и Хильду, окруженных его сиянием. Видел, как голубой свет, ни перед чем не останавливаясь, направляется к цели, к пустоте, чтобы заполнить ее собой. В этот момент он верил, нет, точно знал, что все еще можно исправить, можно вдохнуть жизнь, ведь музыка никогда его не подводила. Но не в этот раз. И глядя, как пустота поглощает его свет, он не мог в это поверить. Играл яростнее и громче, забыв обо всем: о себе, друзьях, о том, что нужно дышать, что он стоит на земле, что существует еще какой-то мир за пределами этой мелодии. Играл, пока пустота не забрала всю музыку, оставив после себя ничто. И тогда Август рухнул на землю. «Неужели подо мной все еще трава, а не бездна?» – последняя мысль, которую он успел поймать прежде, чем мир исчез.

Августина думала, что не переживет этот вечер. Когда голубой свет перестал застилать глаза, она увидела полупрозрачную фигуру на земле в паре метров от себя. Фигура лишь очертаниями напоминала ее друга. Она упала рядом с ним и поняла, что не может даже прикоснуться. Его тут больше нет.

– Хильда! – изо всех сил закричала девушка, выводя подругу из транса, – Хильда, срочно!

Женщина наконец сфокусировала взгляд на источнике крика и подбежала. Главная способность Хильды – доставать людей с того света, если на этом от них еще хоть что-то осталось, если душа не успела перейти полностью.

– Он здесь, не переживай, только растерял силы и иллюзию тела. Это мы быстро поправим.

Они возвращались в молчании. Августина поддерживала друга под руку, хотя тот уверял, что уже в полном порядке, но она-то знала, что, может, в сознание он и пришел, но все еще пребывает в шоке и едва ли видит, куда идет. Им всем было, о чем подумать. Но и в то же время непонятно, что обсуждать и вообще делать дальше. Огни проблесковых маячков стали видны еще от метро Китай-город, и чем ближе друзья подходили к бару, тем сильнее ускоряли шаг. Осознание пришло не сразу. Красные пятна пожарных машин, удушающий дым, мужчина, удерживающий их на расстоянии, разбитые окна – все смешалось пятнами и не умещалось в сознании. То, о чем они мечтали, над чем так долго работали, чему отдали сердце, обуглилось, расплавилось, разлетелось взрывами, развеялось по ветру, покрылось пеной. Тот самый бар сгорел дотла.

Я и Красный – Огонь

Мясницкая улица

Солнце всегда находит способ до нас добраться.

«Клара и Солнце», Кадзуо Исигуро

Есть в Москве места, пропитанные молодостью и тусовкой насквозь, через столетия. Здесь так и хочется кинуть в шоппер пару книг из магазина «Библио-Глобус», взять кофе навынос в свой стаканчик и идти с подружкой под руку, обсуждая влияние урбанизации на русское изобразительное искусство, встретить друзей у бара и решить – а почему бы и нет? – присоединиться, ведь у вас ни обязанностей, ни страха перед будущим. Какой страх, если ты и твои друзья бессмертны, как и любой человек, который достаточно молод, чтобы не осознавать быстротечность жизни? И как знать, может, этим настроением мы обязаны тому, что наступаем на все еще сохранившиеся следы Пушкина, Грибоедова, Черткова, разных юных художников, поэтов и другой просвещенной молодежи каждой эпохи, проведших здесь тысячи умопомрачительных вечеринок и всевозможных мятежно-образовательно-алкогольных собраний.

Думала обо всем этом, пока шла вверх по Мясницкой улице мимо Высшей школы экономики – того еще места силы для всех свободных и пока еще безработных. Когда-то мечтала сюда поступить, а теперь вспоминать страшно картины, если их можно так назвать, которые принесла на творческий конкурс. Спасибо, что не выгнали, погоняя горе холстами, как веником, и даже в лицо не посмеялись, а вежливо поулыбались и молча выставили непроходной балл. А я тогда и не поняла ничего, гордилась порисульками. Нет, нарисовано-то и правда неплохо, вот только к дизайну, на который мечтала поступить, не имело никакого отношения. Хотя кто знает, может, если бы посмеялись, я бы вообще забросила творческий путь. И где была бы сейчас? «Поросль грибов во рту собирала, вот где», – буркнула я про себя, обрывая такие мысли. Грех жаловаться, раз я все равно стала дизайнером, у которого всегда большой выбор, с кем бы пор�