Меченая кровью

Глава 1

Внизу, под скалой, бушевал океан. Ледяные брызги долетали до босых ног. Я поёжилась от холода. Поджала околевшие пальцы. Камешки больно впились в ступни. Как хотелось отступить на шаг назад, но нет, нельзя. Боги не позволят. Взглядом скользнула по гребням волн. Белая вязь барашек мелькала на воде. Не хочется прыгать с утёса. Как рано суждено умереть. Мгновенье, и холодная вода примет моё тело и душу. Стихия матушки воды гневалась. Пенные волны бились о берег, земля дрожала от их мощи. Почему бог Переплут недоволен? Уговор славный род выполняет. Как же холодно, замёрзла каждая частичка тела. Рубаха совсем не грела.

За спиной шумела толпа сородичей. Собрались посмотреть на свадебку девы с богом, верят в чудо. Вырядились нарядно. Накидки подбиты соболиным мехом, шапки высокие лисьи, сапожки тёплые. Радостно расселись по краю капища на грубо сколоченных скамейках. Нас отделяло шагов десять и разделяла пропасть в целую жизнь. Мало кто осознаёт, что творится на самом деле. Не ведает ни князь, ни волхв. Каждой весной народ празднует великий праздник. День равен ночи. Люд смеётся и предвкушает пляски вокруг костра до самого утра. Но не каждую весну дарят деву богам. Этой весной дарят. Меня. Веселье больше не мой удел. Я совсем не радуюсь весне. Сегодня я умру. Так велит отец. Так гласит древний обычай. Капельки океана долетали до лица. Потекли. Слизала горечь с губ. Соль на щеках смешалась, не понять, где слёзы, а где рыдания воды. Море плакало вместе со мной.

Солнце оторвалось от видно края. Робкие лучи старались пробиться сквозь плотную завесу облаков. В красном свете предрассветного неба виднелись воздушные замки, длиннохвостые драконы, извергающие пламя. Если боги живут на небе и сквозь рваные ошмётки облаков следят за нами, почему путь к ним в воде? Странно. Древним виднее. Люд упорно ищет богов в небесах. Волхвы толкуют знаки, посланные верному заветам народу. Громкий резкий шум заставил вздрогнуть. По ногам к коленкам поднялась судорога. Служки ударили в барабаны. Ритм ровный, гипнотизирующий, вводящий в транс. Толпа притихла, следит за каждым моим шагом. Пора прыгать. Обернулась посмотреть в последний раз в лицо родителя. Рядом со мной стоит только он, да волхв чуть в отдалении. Более никто не смеет приблизиться. Стражники свою работу знают, не пустят.

Всмотрелась в суровое лицо отца, губы сжаты, не дрожит ни один мускул. Легко отдаст богам вторую дочь. И не важно, ребёнка рабы или царской крови. Не имеет значения. Жертва. Главное, какой по счёту в княжьей семье родилась девочка. Первые три прыгнут в океан. Они невесты богам. Жертвенные жены, подаренные богу. Мне не повезло родиться второй.

Зажмурилась. Слёзы обожгли щёки. Страшно умирать. Жить хочется. Гулять хочется. Любить хочется. Сердце рвётся из груди. Ноги подогнулись, упала на колени и закричала в небо:

– Великая мать! Помоги! Спаси! Не дай разбиться о скалы. Пусть отец помилует. Великая мать, пощади.

Князь отвесил подзатыльник и зашипел:

– Не смей меня позорить. Ты княжна и будущая жена всемогущего властителя небес Святовита.

Обида обожгла душу. Не жалеет, не любит. Не нужна я ему вовсе. Родил, чтобы убить в нужный час.

– Нет, отче. Я умру сейчас. Ты меня убиваешь. – Сквозь зубы зашипела в ответ с обидой.

Отец сжал кулаки и отвернулся от меня, как от нашкодившей кошки. Всегда так отворачивался, словно и нет меня вовсе.

Толстая неприятная баба, развалившись на лавке и луща семки, крикнула мне в спину:

– Ишь кака княжна, неблагодарна. Не хотит сигать.

– Ниче, сама не прыгнет, так палками помогем, – гоготал старый дед.

Никому не жалко, никто не заступится. Волхв глядит волком, словно ненависть ко мне гложет ему рёбра. Седые патлы вольно развеваются по ветру, лишь слегка перетянуты на лбу кожаной бейкой. Вырядился в богатые одежды. Золотой нитью вышит знак Святовита на длинном чёрном плаще. Всадник, сражающийся со злом. Недаром Святовит – хозяин небес и повелитель света. Он освещает мир днём. Такой знак и у меня на плече выжжен. Шрам со мной с детства. Метка бога.

Волхв простер стариковские руки к небу. Пальцы заметно подрагивали от ветра. Барабаны, повинуясь невидимому приказу, умолкли. Вокруг жертвенной площади воцарилась мёртвая тишина. Ни птичка не чирикнет, ни камушек не хрустнет. В воздухе разлилось напряжение. Звенящая острая тишина била в душу. Хотелось выть во всё горло, лишь бы не терпеть тишину, предвестницу смерти. Громогласный голос волхва разрезал безмолвие, вознёсся к небу, возвещая о начале.

– Отче, прими в дар жену твоего рода, – пропел он величаво и гордо.

Толпа родичей сзади ахнула и затаила дыхание, боясь нарушить обряд. Один лишь океан не страшился ни богов, ни людей и бился о скалы, сотрясая остров.

Год назад на этом месте стояла Аня. Отец не пощадил старшую дочь. Велел прыгать. И меня заставит. Вот бы довелось увидеть, как любимица Маринка через год будет также стоять и готовиться умирать. Неужто отдаст богам дочь любимой жены?

Обернулась в последний раз, встретилась глазами с сёстрами. Олька, младшенькая, всхлипывала, не обращая внимания на шиканье нянюшек. Маринка лыбилась и строила глазки младшему служке. Ей всё равно. Верит в силу материнского влияния. Я улыбнулась, вспоминая, как весело мы играли ещё недавно. Года три назад. А потом. Потом узнали о даре смерти.

Мы с Аней – дочери разных жён. Росли без ласки матерей и любви отца. Две сиротинушки при живом родителе. Дружили. Аня старше почти на год. Защищала от нападок сестёр, тех, кому повезло, кого любили. Опекала на занятиях. Отгоняла задиристых мальчишек во дворе. Отец, он же князь Ярополк, не замечал, да и не любил нас. Долго не понимали, за что. Правда всё расставила по местам. Растил на убой, для жертвы богу, своему отцу.

За шаг до смерти вспоминается только хорошее. Вот и я, стоя у края, вспоминала.

– Аринка, Аринка, иди яблочком угощу, – я слышала, как зовёт Анютка, но прятки есть прятки. Должна найти или сдаться.

Мы с сестричками с утра бегали по всем хоромам, играли то в прятки, то в догонялки. Сейчас водила Анюта. Я схоронилась в девичьей под полатями. Маринка, недовольно поджав пухлые детские губы, сидела на лавке и смотрела в окно. Она одна не играла с нами. Рядом нянюшка заплетала ей косу. Маринка вертелась, и реденькие светленькие волосики растрепались, превращая её в пушистый одуванчик. Дверь в горницу распахнулась, порог переступил князь. Курчавый русый чуб свисал ниже кончика носа, залихватские усы плавно перетекали в аккуратную бородку. Плакса Маринка сразу кинулась жаловаться:

– Тятя, тятенька, они меня в прятки играть не берут. – Она всхлипнула и прижалась к коленям родителя. – Накажи их. Палкой!

Аня взмахнула рукой и замерла посреди светлицы. Отец потрепал по кудрявой головке ябеду и с улыбкой, ласково сказал:

– Пусть не берут, зато я тебе пряничек медовый принёс.

И протянул Маринке угощение. Нос защекотал любимый запах лакомства. Я громко ойкнула, сглатывая слюну. Противную кашу утром есть так не хотелось. Выбравшись из-под полатей, вся в пыли и паутине подскочила к отцу и наивно протянула ладошку.

– Тятенька, и мне дай пряничек.

Отец, не глядя на меня, буркнул.

– Нету. Ты большенькая, обойдёшься.

Слёзы обиды защипали. Маринка засмеялась и, показывая язык, убежала к матери. Анютка обняла, пригладила мои взлохмаченные чёрные, как волчья ягодка, волосы и протянула надкусанное незрелое яблоко.

Игры – любимое развлечение. Мы готовы прятаться всегда и везде. Однажды осенью, когда гуляли весёлые свадебки, князь перебрал медовухи на одной из них. Женили младшего сына княжого воеводы. Нас под присмотром Любавы ближе к вечеру отправили домой. Мы с Анюткой, как всегда, забавлялись играми, бегали по хоромам. Любавка сидела возле оконца, смотрела, как в ночи гридней во дворе гоняют. Команды доносились и до моих ушей. Воевода знатно учил молодых парубков. Ярополк заглянул в светлицу, да и остался миловаться с любимой женой. Так увлеклись лобызаниями, что не заметили затаившуюся за сундуком Анютку.

– Муж мой любимый, муж мой единственный. Всем ли ты доволен? Хорош ли урожай яблочек? Дали ли приплод кормилицы-буренки?

Князь, усадив Любаву на колени, нежно поправил выбившуюся прядку светлых волос из-под кокошника. Она изогнула спину, тесно прижимаясь к мужу. Князь, разохотившись, вовсе стянул кокошник и расплел толстую косу. Волна волос красивым водопадом рассыпалась, укрыв спину. Князь ахнул, любуясь женою. Шёлк волос ласкал загрубевшую, привыкшую к мечу мужскую руку.

– Не о том уста твои речи ведут. Не для того они созданы.

Любава откинула голову и рассмеялась низким красивым переливом. Князь притянул жену ближе и потянулся губами к полной груди.

– Княже, княже. Ярополк.

Любавка вертелась на мужниных коленях. Упиралась кулаками в грудь князя. Уворачивалась от поцелуев захмелевшего мужа.

– Чего хочешь? – не унимался князь.

– Княже, доченька наша. Мариночка. Славная девочка. Подарит здоровых замечательных внуков. У неё чистая благородная кровь.

Ярополк скривился и столкнул жену с колен. Встал, пошатываясь. Отвернулся от пышной сдобной жены, такой мягкой и манящей.

– Не тебе менять устои. Она третья. Значит, должна.

Он сделал паузу, тяжело вздохнул. Широкие плечи князя поникли, спина ссутулилась, но он продолжил гневно, переходя на крик:

– Должна и станет женой. Это княжий долг.

Любава всхлипнула, упала на пол и обхватила колени мужа. Слёзы намочили залитые румянцем щеки.

– Пощади. Пощади доченьку единственную. Не губи душу невинную. Пусть Олька. Эта замарашка неразумная, прыгнет со скалы. А Мариночка, ангел ненаглядный…

Князь оттолкнул плачущую жену. Кулак тяжёлой кувалдой лёг на стол. Самовар, начищенный до блеска, подскочил на столе, чуть не завалился на бок. Ярополк подхватил, обжигая ладони.

– Дура, баба! – рявкнул, дуя на пальцы.

– Миленький, родненький.

Любава ползала на коленях, заламывала руки, воздевая к мужу.

– Отдай Ольку. Три дочери. Анька, Арина и Олька. А младшенькую схорони. Не губи.

Я залетела в горницу в поисках Анютки. Князь растерянно наклонился помочь Любаве. Та охнула, запахивая рубаху.

– Тятенька, Анютка здесь схоронилась? – крикнула с порога.

Отец побледнел, как полотно льняное, помогая жене подняться с колен. Она, тяжело разогнувшись, задрала голову и зло зыркнула на меня глазами. Оправила нарядный сарафан и выплыла из горницы.

– Выходи! – приказал отец.

Аня поднялась. Щёки заливал нездоровый румянец. Губы дрожали. Она, бедненькая, опустила глаза в пол.

– Когда?

Только и смогла спросить.

– Весной следующей. – Тихо, словно извиняясь, ответил отец.,

Он сел назад на стул и отвернулся от старшей дочери к окну. Аня, поджав губы, вышла из горницы, первый раз не спросив позволения.

Вечерело. Небо стремительно серело, затягиваясь кучными тучами. Ещё немного, и заплачет холодным дождём. Старики говорят, к урожаю, а мне сырость никогда не нравилась. Промозглый ветер продирал до костей, пальцы ног ломило, как на морозе. Таясь от гридней отца, выбралась из светлицы в поисках сестры, когда та не вернулась вечерять. Оббегала все закоулки, все любимые места пряток. Нашла в тайном убежище. Мы там хоронились, выливать сиротские слезы. Старая заброшенная изба на опушке леса. Посреди хаты грубо сколоченный стол, под окном одна лавка, а в углу печь, нетопленная давно. Старики померли, а деток, захотевших жить отдельно от общины, не нашлось.

Аня сидела прямо на полу, в углу за печкой. Ноги поджала к груди и плакала. Хотя это была моя привилегия. Рыдать. Я опустилась рядом и положила голову ей на плечо.

– Прости. Я такая глупая.

Она тихонько всхлипнула и сказала не своим голосом:

– Помнишь, прошлым летом на Купалу в деревне шептались о древнем обряде. Деву дарят богу. В жены. Далеко там, на острове Буяне. В океане стоит скала заговоренная. Дева должна с утёса прыгнуть в океан.

– Ага, Захар трепался. Будто ему малой сын волхва нашего выболтал. Мы тогда ещё посмеялись, помнишь. Ты сказала: представь, мы с тобой жёны бога.

Я тормошила её, стараясь заглянуть в глаза. Зачем плакать от детской болтовни?

– Враки всё это. Пужать девок. Сама же смеялась и верить не велела.

– Любавка в ногах у отца валялась, чтоб Маринку не отдали в жёны богу. А нас с тобой отдадут, заступиться-то некому.

Странно и непонятно. Зачем со скалы прыгать, если в жены богу. Наверное, прыгать невысоко. Как через костёр сигали по праздникам. Бог же в храме или на капище. А может, в облаках на небе. Так великий волхв глаголил. И я наивно обрадовалась:

– Здорово, значит, вместе в храме жить будем. Только не пойму, я там бога не видала, кто же мужем-то будет. Хоть бы не старый отцовский волхв.

Я скривилась и прыснула со смеха, представив, что придется целоваться с древним старцем.

Анютка посмотрела на меня странно, даже цыкнула обидно.

– Бог на небе, дуреха. Мы прыгнем в океан и разобьёмся о скалы. Убьют нас сородичи, принесут в жертву. Меня через весну, тебя через две, а Маринку через три.

– Как убьют, миленькая, родненькая. Зачем?

– Древний обряд. Так сказал отец Любавке.

Слёзы закапали с подбородка. В душу упала ледяная глыба обиды. Обиды на всех. На отца, на сородичей, на волхвов. Нечто правда, убьют.

– Что же мы им сделали? За что?

Анюта молчала, только всхлипывала рядом. Мы плакали до утра. Проклиная судьбу и злой рок, по велению коего нам не суждено встретить семнадцатую весну.

– Давай убежим? – Предложила я после первых петухов.

Аня недоуменно приподняла бровь. Какая же она красивая, да ладна. Щёчки розовые, коса в руку толщиной. И глаза большие голубые, словно кусочек неба смотрит в душу.

– Мы княжны, предназначенные богу Святовиту. Нам не дадут сбежать. А если и осмелимся, то вернут и все равно отдадут в жертву.

Так и дремали вперемешку с плачем на старой холодной печи, тесно прижавшись друг к другу. Мы родные сестры, такие похожие и такие разные. Анюта, беленькая светленькая, лучилась светом и добротой, и я, напротив, смуглая, чёрная как ночь, шкодная да непослушная.

На зорьке к нам пробралась Олька. Она хоть и мала совсем, едва двенадцатую весну встретила, но рослая крепкая девочка. Кровь с молоком.

– Вот вы где, а там такое, такое творится. Тятенька гневается. Всех стражей высек. Маринку из светлицы не выпускают. Гутарют, своровали вас. Любавка глазюками зыркает. Не верит.

Аня подняла красные воспаленные глаза. Слёзы все выплаканы. Надежды похоронены. Смирилась. Знала бы я, как ошибались тогда. Разве смерть самое страшное?

– А тебя что же выпустили?

– А я в окошко, по яблоньке слезла. Сразу сюда побежала.

Снаружи донёсся шум. Нарастал дробный стук копыт. Ржали кони, брехала свора гончих. Видать, гридни отцовы выследили Ольгу. Ворочать назад будут. Всадник тяжело спрыгнул. Раздался мощный удар. Изба содрогнулась, дверь слетела с петель. На пороге стоял разгневанный князь. Чуб прилип к потному лбу, глубокая морщина пролегла меж бровей. Девичьи головы испуганно вжались в плечи. Отец люто серчал. Побелевшие пальцы крепко держали плётку. С кончика на деревянный пол капала чья-то кровь.

Аня, понурив голову, встала перед нами. Я задвинула Ольку за спину. Нас не убьёт, а ей достанется.

Князь замахнулся. Я зажмурилась и перестала дышать. Неужто ударит. Плётка опустилась на стену, ещё взмах, и старенький стол разлетелся вдребезги. Когда князь лютовал, его боялись и бывалые воины. Плёткой рассекал спину до кости. Аня не отступила. Олька громко плакала. Я уже нет, слёзы кончились ночью. Когда в комнате не осталось ни одной целой вещи. Когда отец выдохся, я сказала с вызовом в голосе:

– Раньше времени не убьёшь.

С тех пор с нас не спускали глаз. Всем в общине объявили, что четыре княжны отныне неприкасаемые. С нами запрещено даже разговаривать. Всем велено следить и обо всём докладывать князю.

Любава ходила вся серая и тихо плакала. Князя к себе не подпускала. Маринка открыто смеялась над нашими страхами.

– Меня мамка не даст в обиду. – Твердила, веря в слова матери, что любимую дочку князь не принесёт в жертву.

Аня старалась не обращать внимания. Я срывалась в истериках и кричала на всю горницу:

– Ты не лучше меня. Прыгнешь, как миленькая.

– Меня отец любит. Он не заставит прыгать со скалы в океан.

Олька отвесила ей подзатыльник. Я рассмеялась с такой злостью и страстным желанием отомстить. Сделать больно. Ударить так, чтобы умылась кровью. Пусть ей тоже будет страшно. Чёрная обида подняла голову, и внутренний голос души шептал: «Отомсти, накажи. Ты можешь». Я и раньше его слышала, но боялась творить по его зову. А что сейчас-то бояться? Выдохнула и отпустила в мир нашептанное кем-то тайное слово. Чашка на столе затрещала. Маринка замерла посреди светлицы парализованная страхом. Чашка подпрыгнула на столе. Я сжала кулаки и топнула ногой. Чашка зависла над столом и трещала, от неё летели искорки. Олька схоронилась под столом и захныкала. Её рыженькая головка иногда выглядывала из-под края. Аня пыталась схватить меня за плечи и встряхнуть, но я оттолкнула её. В голове раздался визг, нарастал, ширился. Я не выдержала и закричала. Чашка со звоном лопнула и разлетелась на множество маленьких осколков. Пару из них, к моей радости, долетели до Маринки. Капелька крови потекла по щеке мерзавки.

– Ведьма! Ведьма! – Завопила Маринка и убежала плакаться матери.

Я стояла не шелохнувшись, поражённая свершившимся. Аня сидела на полу, схватившись за голову. Только Олька, бормоча себе под нос, ползая по полу, собирала осколки чашки. На меня они не смотрели. Время словно замерло. Что же я наделала? Любавка не простит. Маринка небось уже наябедничала матери.

Любава бешеной фурией влетела в горницу. За ней крадучись, с явной неохотой вошли младшие служки. Совсем ещё молодые парубки, всего на пару лет старше меня.

– Немедля доставить княжну Арину в храм.

Любавка с издёвкой смотрела в упор, уперев руки в бока. По спине побежали мурашки. Тугой узел страха затянулся в животе. Как всегда в предчувствие беды, волна онемения обдала от щиколоток до колен.

Волхв тихо, не заметно, следом зашёл в светлицу и остался стоять в дверях. Служки подошли ко мне. Самый смелый протянул руку.

– Пока тятенька не велит, не пойду. – Я оттолкнула чужую руку и смерила мачеху оценивающим взглядом.

– Ты мне не мать. Маринкой командуй.

– Схватить это ведьмино отродье и в храм. В огонь. – Топнув ногой, завизжала Любавка.

Волхв кашлянул, привлекая внимания. Седые патлы неопрятными космами свисали до плеч. Он, гордо выпрямившись стоял в дверях и упивался властью в княжьем тереме. Кивнул, и служки, схватив меня за руки, поволокли в храм. Я выла белугой и вырывалась. Упиралась ногами. Падала на пол. Не помогало. Выволокли. Краем глаза заметила, как Анютка стремглав кинулась из светлицы. Хоть бы на поиски отца, но он не поможет. Князь всегда на стороне Любавы. Проверка огнём, казнь для ведьмы. Мало кто смог пройти её и остаться целым. Любавка довольная, важно шествовала сзади. Наслаждаясь моими страхами и мучениями.

В храме служки успели уже напустить дыму. Он стелился по полу, нехотя отдельными всполохами поднимаясь к куполу. Паутина в углах шевелилась, а изломанные тени превращались в невиданных чудищ, пугали до икоты. Когда только успели развести огонь. В жаровне тлели пахучие еловые угли. Примешивался аромат нового для нас ладана. Купцы привезли из-за моря-океана, а волхв баловался, экспериментировал. Едко чадили восковые свечи. Дышать невыносимо. Горло сильно першило. Я тихо плакала. Слёзы текли против воли. Ну за что мне это? Чем я прогневила богов? Потом стало хуже, много хуже.

Волхв самолично рассыпал горящие угли по полу в центре храма. Разровнял посохом. Угли трещали и горели багровым огнём, как глаза дикого зверя в ночи.

– Тебе следует ступить на угли, дитя.

Старый волхв сделал многозначительно паузу. Я и так боюсь до смерти, а он ещё стращает.

– И пройти по ним от начала до конца. – Добавил он, безразлично наблюдая, как с меня стаскивают сапожки. Краска сошла с моего лица, в глазах двоилось. Паника мешала дышать.

– Когда пройдёшь, тогда духи зла оставят тебя. Я буду смиренно молить богов послать тебе исцеление. – И он засмеялся, подталкивая меня к углям.

– О, прошу вас, не надо. Я не одержима. Не виноватая.

Я заплакала и вцепилась в его рубаху. Жар от углей касался босых ног. Красные, раскалённые, они трещали и рассыпались. Один, самый юркий, долетел до пальца на ноге. Боль пронзила, и я заводила, что есть мочи.

– Нет, нет, нет! Я не виновата. Не надо.

Старик сильно толкнул сзади, и я вылетела на середину углей. Тот первый уголёк не причинил столько боли, сколько сделали остальные. Я запрыгала, поднимая то одну, то другую ногу, и с трудом соскочила с углей. Боль пронзила, текла по стопам. Я выла и каталась по полу. Знала бы я тогда, как часто меня будет преследовать огонь.

Служки старались не смотреть. Парни выворачивали головы и жались к выходу. Запах горящих углей смешивался с вонью жжёной человеческой плоте. Волхв потирал ладони от удовольствия. От жара у него на лбу выступил пот. Седые патлы неопрятно прилипли к лицу. Он вдруг стал похож на демона, терзающего меня по ночам во сне. Я почти теряла сознание от боли. Ступни нестерпимо горели. Казалось, что я прыгала не по горящему дереву, а чему-то намного горячее и опаснее. Правду говорили, что волхв к углям для очищения ведьм подмешивал серебряные самородки. Мол, ведьмы мрут от него.

Любава довольная сидела на лавке у стены и улыбалась. Кошель, полный монет, упал перед волхвом. Тот принял подношение и махнул служкам. Молодые парни, отводя глаза от ожогов, подняли меня на руки и вынесли на воздух.

– Она очищена от скверны. Боги смилостивились над ней.

Громкий рык князя заставил всех замереть.

– Что здесь происходит?

Слуги вздрогнули, и даже старик застыл на месте. Грудь князя ходила ходуном, потом разило за версту. Видать, Анюта нашла на конюшне. Любил князь объездить дикого вороного. Ржание нового жеребца уже неделю не давало спать княжьему терему. Довольная Любавка ласково молвила, улыбаясь:

– Княже, в этой опять зашевелилась проклятая кровь ведьмы.

Любава медленно встала и, плавно покачивая бёдрами, подошла к мужу. Поклонилась в пол. Ворот рубахи отошёл, полные белые груди норовили выпрыгнуть, отвлекая взор отца от моих слёз. Служки выдохнули свободнее и поволокли меня на воздух. Один, самый шустрый, помчался за лекарем.

– Кто посмел без моего веления?

Любава недовольно поджала пухлые губки и, разгибаясь, бросила:

– Она набросилась на Мариночку, ранила деточку.

Любава передернула плечами и пошла из храма. Волхв предусмотрительно склонил голову, отступая в глубину храма.

Князь схватил жену за косу и дёрнул на себя. Та побледнела, ухмылка слетела с уст, на лбу пошла испарина. Страх проступил на холёном лице. Княгиня первый раз испугалась мужа. Князь наклонился близко к пухленькому красивому лицу и зашипел:

– Может, мне из тебя зло выгнать? А что? Пройдешь по углю, очистишься. В волю богов верить станешь. А?

Любава шумно сглотнула. Подбородок задрожал. Князь оттолкнул жену. Та упала в пыль и закричала, причитая:

– Это всё её козни. Гадина ворожит напасть на твой род. Как не видишь зла, живущего в ней?

– Ещё раз пальцем Аринку тронешь, отправишься назад к отцу. Это моё последнее слово.

Я лежала месяц. Ожоги нестерпимо горели. Шрамы не хотели заживать, кровили и мокли. Не помогали никакие мази лекаря, ни молитвы сестёр. Наверное, я и вправду ведьма. Тьма в груди затаилась, боялась и пару слов шепнуть. Все меня покинули. Одна Анюта жалела, приносила прянички. Маринке сестры объявили бойкот. Любава кричала и топала ногами, требуя у князя высечь непокорных. Отец молча качал головой и не велел.

Однажды, ближе к ночи, дверь скрипнула. Я приподнялась на постели. Наверное, Анютка после занятий пришла проведать. На пороге стоял отец.

– Тятя, я не виновата. Не могу я ворожить. Честно-пречестное.

Слёзы брызнули, и я спрятала лицо в ладонях. А вдруг он решит, что я недостойна теперь жить в его доме. Как хотелось, чтобы он поверил мне, а не Любавке. Обида грызла рёбра.

– Арина, боюсь, что ворожба течёт у тебя по венам. Наследие крови матери. Но я искренне верю, что зло в тебе не живёт.

Отец прошёлся по горнице и сел на край постели.

– Тятя, это правда, что ты нас убьёшь? Заставишь в окияне утопить?

Этот вопрос мучил и не давал покоя. Как отец отдаст богам три дочери? Не враки ли всё это? Анютка точно перепутала. Я пристально всматривалась в его лицо. Такое родное и любимое. Как часто, засыпая, мечтала, что отец зайдёт, поцелует, пожелает доброго сна. Маринке же желал. И мне пожелает. Раньше он ни разу не заходил.

– Есть древний обряд. – Начал отец издалека. Он почесал нос и замялся, подбирал слова.

– Испокон веков первых трёх дочерей князья дарили богам.

Он отвернулся в окно, словно стыдясь говорить.

– Не убивали. Слышишь, не убивали! Отдавали в жёны. А спустя время боги посылали на землю ребёнка, мальчика. Сына бога и дарственной жены.

Он встал. Половицы жалобно заскрипели, прогибаясь под его весом.

– Это дитя, он внук князя и сын бога. Когда ребёнок достигал силы, то становился следующим князем.

Отец замолчал. Он старательно отводил глаза.

– Тятя, почему тогда Любава не хочет, чтобы Маринка прыгала к богам?

Отец посмотрел на меня печальными глазами. Сел назад на кровать. Его рука сжала мою ладонь.

– Потому что девочки назад не воротятся. Там и живут с богами.

Я порывисто обняла отца. Втянула его запах – конём и потным седлом, медовухой. Он протянул пряник. Медовый. Улыбаясь, я взяла угощение. Тятя нас любит. Просто отправит жить к богам. И всё. Совсем не страшно. Но где-то в душе тьма прошептала: «Врёт, не верь».

Я лежала, уставившись в балки на потолке. Паутина космами свисала, как не падала в постель. Слова отца вертелись на кончике языка. «Ворожба течёт по крови». А потом всплыли: «Наследие матери». Кто же моя мать? Любава твердила, рабыня и ведьма. Неужто правда?

Время летело быстро. Весна пришла на смену лютой зиме. Много детворы не пережило холод и голод, посланный богами. Потом сытое лето и вкусная осень добавили жирка на рёбра. Играли свадебки. Князь взял вторую жену, молодую пышнотелую младшую дочь князя Куявы Аленушку. Любавку сослали присматривать за кухней. Зима укрыла пушистым снегом, сковала реки. Отгуляли масленицу. Зима встретилась с весной.

Настала пора собираться в путь. В путь на остров Буян.

Приближалось время. Жертвоприношения. Три княжеских рода съехались на обряд дарения. Дарения жены богам. Дарили девочек с меченной богами кровью.

Три княжих рода прибыли вместе отпраздновать день весеннего равноденствия. Редко собирались все три князя на острове. Только по великим жертвам и виделись. Всех прибывших служки храма расселили. Кого в хоромы. Кому угол достался. А неродовитым да безродным так на сеновале ютиться пришлось. Великие Волхвы тоже съехались со всех сторон. Почтил остров и древний старец, Волхв Волхвов, из самого Аркаима. Волхв Мельхиор не побрезговал нами, прибыл на праздник. Шептались, что прилетел ночью верхом на гигантском чёрном Вороне. А ворон тот рассыпался на невиданную стаю воронья, как только старец ступил на священную землю Буяна. Мельхиор выделялся высоким ростом, на голову выше князя Артании. Одет просто, чёрный поношенный плащ, холщовая рубаха. Отличался лишь тем, что длинные седые волосы перетянуты на лбу серебряной кручёной нитью, в которую искусный мастер вплел красный агат. Камушек свисал к уху и красочно переливался на солнце. Так и прозвали его Сердоликом.

Весть о жертве богам разлетелась по окрестным весям и сёлам. Простой люд валил с дальних уголков трёх княжеств. Нарядился в одежды праздничные. У кого плащи, расшитые богатой золотой нитью, у кого подбитые соболями. Самоцветы в перстах сияют, переливаются, бликуют. У верховного Волхва Храма Каспара был особенный резной посох. На самой вершине которого гордо восседал огромный искусно ограненный чёрный камень. На гранях россыпь алмазов. Где сильнее искрит и народу побольше, там и Волхв Каспар. Он часто вещал в святилище Световита. Простолюдины жадно ловили каждое его слово.

– В стародавние времена, когда ещё на небе было две луны, на краю заветного обрыва, что на Острове Буяне, князья русские заключили Уговор с богами. Здесь, на нашем острове Буяне, камень схоронен намоленный, щедро политый кровью ворогов.

Он делал многозначительно паузы. Просил поднести ему то воды, то чарку медовухи.

Я украдкой слушала речи Волхва в надежде поверить в их правду. В правду отца. В надежде поверить, что они нас не убьют. Но увы, поверить в сказку не удавалось. А Волхвы продолжали вещать.

– Поэтому на острове Буяне решили заложить великий храм. А недалеко от оного, на самом краю у обрыва, князья с богами и уговорились. Вот поэтому девы и отправляются к богам выполнять уговор с этого самого места.

Тут глазки деревенских девок заблестели. В грёзах каждая из них представила себя на обрыве идущей к богам. Дурехи, я бы с радостью поменялась с любой из них местами. Жаль, что кровь не подменить княжескую.

– Князья уже тыщу лет дарят дочерей. Древние старцы сказывали, что мост был, но враки это. Всегда девы уходили через воду, как через утробу матери-земли.

Я бездумно слушала и не знала, верить или нет. Страх крепко держал за душу, не давал вздохнуть вольно. Мешал влюбиться. Парализовал волю. Неужто умереть придётся по воле родного отца?

Злосчастный день настал. Меня с Маринкой и Олькой привели загодя, на зорьке. Робкие лучи солнца едва коснулись тёмной глади неба. Мы зябко кутались в накидки. Подготовка к празднику шла полным ходом. Волхвы развели костры. Служки расставили лавки. Для князей сбоку от лавок соорудили помосты на возвышении. Князья сидели ближе всех к краю пропасти. Младших княжеских дочерей усадили отдельно от простого люда, перед княжьим помостом. Девочки одна младше другой. Все беленькие, светленькие, пухленькие, глазки голубенькие. И только я выделялась на их фоне. Чернявая, худенькая. Кожа да кости, как кричала мне в спину Любавка.

Стражники притащили три больших барабана. Важные напыщенные служители культа неустанно работали руками, выдавая чёткий ритм. Весна выдалась холодная. Промозглый ветер пробирал до костей. Люд жался ближе к ритуальным кострам. На краю поляны, там, где начинался обрыв, шумел океан. Вода была неспокойна. Волны вскрывались белыми барашками. Обрушивали всю ярость богов на заговоренную скалу.

Когда солнце стояло над головой, Верховный Волхв начал обряд. Аню привели босой, в простой белой рубахе до пят. Венок засушенных алых цветов на голове. Светло-русые, почти белые волосы распущены и спадали до колен. Красивая. Молодая. Бледная. Она безразлично смотрела вдаль, на бушующий океан. Приехавшие князья зашушукались, переглядывались, лыбились.

– Красна.

– Примут.

– Гарна княжна.

И совсем не к месту женский шепоток.

– Жаль дивчину.

– Сгинет бедняжка.

Отец встал. Нарядный кафтан распахнут на груди. Глаза неотрывно следят за Анютой. Кулаки сжаты. Ярополк вышел на середину площади. Барабаны смолкли. Волхв Каспар встал рядом с князем. Его нарядный алый плащ укутывал до самых пят. Старый, дряхлый, он еле передвигал ноги. Наш волхв, склонив голову, стоял поодаль, возле самого края, и пожирал глазами Анюту. Каспар простер руки к небу, начиная обряд.

Толпа зашумела, всяк хотел подойти поближе и прикоснуться к невесте богов. Стражники безостановочно работали плетками. Свист хлестких ударов разрезал плотный воздух. Били в пустую, для острастки, не задевая. Но вот самый смелый пригнулся и прыгнул к Маринке. Коснулся её подола. Та завизжала, как одержимая. На спину несчастного опустились сразу три плети. Брызги крови веером разлетелись в стороны, пачкая нарядные белые сарафаны княжон. В воздухе запахло кровью. Толпа стихла. Свист кнута ещё пару раз щёлкал, отгоняя любопытных.

Анютку поставили у края обрыва. Ветер трепал волосы. Сестра обернулась и нашла меня глазами. Она плакала. Следы слёз мокрыми дорожками блестели на щеках. Я хотела ей улыбнуться, поддержать, подарить надежду. Она не умрёт. Она идёт замуж. Ей в мужья достанется кто-то из всесильных богов. Но слёзы сомнения текли и по моим щекам. Я сморгнула и, ища поддержки, посмотрела на Ольку. Младшенькая сестрёнка тоже тихо плакала, и только Маринка злорадно хихикала. Остальные девочки были так юны, что вряд ли через год вспомнят этот день.

Верховный Волхв упал на колени и неожиданно зычным громким голосом стал просить:

– О высшие боги! Я, Волхв Каспар и люд Земли, смиренно просим принять первую жертвенную дочь племени. Впустить дарственную жену царской крови в сады Ирия.

Он умолк. Его низко склоненная голова коснулась земли. Тишина повисла нестерпимой болью. Рядом с Каспаром преклонил колени сам Мельхиор.

– Просим одарить народ, верный древнему Уговору. Просим даровать богатые урожаи.

Рядом с родовитыми Волхвами на колени упали трое пришлых с князьями волхвов. И уже в пять голосов продолжили:

– Просим смилостивится над жертвой.

– Просим даровать ей дитя.

– Просим даровать следующего князя Артании. Князя, одной крови с богами.

– Просим даровать дитя, чтобы правил на земле.

– Восхвалял небесного отца и исполнял Уговор.

Аня стояла с гордо выпрямленной спиной. Не пристало княжеской дочке, наречённой богам, высказывать страх пред челядью. Она пристально всматривалась в бушующий океан. Ледяные брызги не долетали, но ветер пробирал до костей.

Я старалась ловить каждое движение старшей сестры. Высматривала, не сводила взгляд с неспокойной глади воды. Через год буду стоять сама и молить богов принять в свои сады.

Ветер на мгновенье стих. Малая часть океана, прямо под скалкой, замерла и покрылась зеркальной гладью. Аня оглянулась и прошептала:

– Вот он, шанс. Туда прыгай.

Я улыбнулась сквозь слезы и, оттолкнув опешившего стража, стремглав кинулась к ней. Аня порывисто обняла и прижалась лбом к моему лбу. Мы часто делали так в детстве, как ритуал. Потом сестра резко выпрямилась, отняла мои руки и прыгнула со скалы. Я подскочила к краю скалы, провожая Анютку взглядом.

За спиной услышала грозное шипение старого волхва:

– Несносная девчонка, прикажу высечь в назидание другим.

Я не обратила внимания. Какая разница, все равно через год и меня с почестями скинут со скалы. Два раза не умру.

Я во все глаза смотрела, как Аня падала в океан. Не было ярких всполохов в небе. Не появилась летающая колесница. Не прискакал бог на крылатом коне. Ничего не было. Мне оставалось молиться, чтобы то затишье в воде и было входом в сады Ирия. Пусть сестрёнка долетит туда. Пусть пройдет сквозь, а не разобьется о скалы.

Аня летела в центр глади. Я задержала дыхание. Сзади на меня кричал уже отец. Никто не смел коснуться следующей жертвы без разрешения князя. А он не велел.

Вдруг вода двинулась. Волны забурлили, стремились налезть одна на другую. Океан бушевал по всей глади. Аня не успела. Гребень волны накрыл её с головой. Через пару секунд голова показалась над водой, а следующая ударила сестру об выступающие скалы. Я закричала, видя, как безвольно Аня болталась на волнах, как тело бьется о скалы. Младшие жрецы по команде отца схватили меня и силой увели от края. Я сопротивлялась, билась, кричала и плакала:

– Ты убил её! Отец! Ты убил Аню!

Паства замерла, боясь потревожить плач княжны. Люд ждал решения Волхвов. Приняли ли боги жертву. Но постепенно поднимался ропот, видя, как убивается вторая дочь, следующая жертвенная жена. Самые смелые хотели посмотреть вслед Ани со скалы. Но стража никого не подпускала. Каспар со скалы следил, как младшие служки гарпунами вытащили тело жертвы и убрали с глаз. Тогда он поднял руки и произнёс:

– Жертва благосклонно принята богами. Княжна отправилась в сады Ирия. Возрадуемся и восславим богов.

Меня насильно привели в храм, уводя подальше от толпы. Незнакомый волхв раздвинул мне рот и, зажав пальцами нос, влил горький настой. Я закашлялась. Отвратительная жижа текла по горлу. Рефлекторно глотнула мерзкую вонючую настойку. Мир привычный зашатался. Внутренний кокон, который я старательно нарастила, отделяясь от враждебного мира, трещал. Вера в будущее счастье в Ирии покрылась коркой льда и, осыпаясь, больно ранила осколками рухнувшей надежды. Отец, он обещал, что мы не умрём. Пустые слова. Он предал нас. Волхвы убили Аню. Сознание стало меркнуть, и приятная пустота, исцеляющее небытие погасило мой разум. Я ничего не помнила и ничего не чувствовала. В этом, моем потустороннем нереальном мире Аня была жива, и нам нет нужды умирать.

Вечером в маленькую келью, в которой меня заперли, зашёл поседевший князь. Плечи опущены, глаза впали. Я отвернулась от него. Предал, убил, и ещё раз убьёт.

– Арина, посмотри на меня.

Конечно, приказал, мне же нельзя перечить отцу. Я порывисто втянула воздух. Медленно повернулась и подняла глаза. Слёзы слепили, и на мгновенье мне почудилось, что и он плачет.

– Почему боги не взяли Анютку?

– Верховный Волхв провозгласил, что жертва принята.

Я отвернулась и, глядя в пол, сквозь зубы зашипела:

– Её накрыла волна с головой, потом тело ударилось о скалы. Она погибла, отец! А через год утопну и я.

Отец молчал. Плечи поникли, руки нервно теребили Анютки платок. Злость внутри поднимала голову. Ненависть кралась в душу. Чёрная часть моей сущности, проклятое наследие матери, поднимал голову. «Не жалей, он тебя не пожалеет». Я сорвалась на крик. Посмела кричать на князя, на отца.

– Аня погибла в воде! Она не успела! Твои боги не приняли жертву. Ты и меня просто убьёшь на потеху жрецам и толпе!

Кинула обидные злые слова в его помутневшие от горя глаза. Меня раздирала жажда мести. Я должна. Должна. Что должна, не понятно. Отец молча вышел, но, уходя, поцеловал в макушку, первый раз в жизни. Тьма отступила. Одно мимолетное касание, и тьма отступила.

Я села на деревянную жесткую лавку. Слёзы пересохли. Всё выплакала. Пришло страшное осознание: в смерти любимой сестры виновата я. И только я. Ни боги, ни отец не причём. Она опоздала из-за меня. Если бы Аня не стала меня предупреждать. Тогда. Тогда она бы не потеряла то мгновенье, пока боги держали открытым ход, и она бы успела в сады Ирия. Успела бы, пока море спокойно.

Мы вернулись домой. Время шло дальше. Жизнь продолжалась. Никто не горевал и не оплакивал Анютку. Все верили: дар принят богами. Все, кроме меня, Ольки и Любавы.

Князь сразу по возвращению отправился в поход. Молодуха, по слухам, поехала с ним. Жизнь в городище не поменялась. Так же радовались и плакали. Женились и рожали деток. Старики помирали. Любава вернулась в свои покои и сдувала пылинки с Маринки. Нас с Олькой старалась не замечать вовсе.

Накануне праздника Коляды воротился князь с дружиной. Молодой жены при нём не было, и спрашивать не дозволялось.

Я, накатавшись с горки на салазках, вернулась в дом раньше всех. С мороза щёки горели огнём, на волосах повисли заледеневшие сосульки. Скинула платок и встряхнула головой. Часть льдинок с тихим звоном разлетелись по сеням. Из малой трапезной, той, что для близкой семьи, доносились голос отца и всхлипы Любавы. Я тихонько прижалась спиной к стене и затаилась. Тёмная часть потирала руки от удовольствия. Пахло тайной. Я старалась и не дышать вовсе, прислушивалась. Слова долетали приглушенные.

– Не надо. Не мучай меня. Она – всё, что осталось в жизни.

– Это княжий долг. Не смей перечить воле богов.

– Спрячь, схорони доченьку. Пусть волю выполнит Олька. Никто и не всплакнет за этой нерадивой девкой.

– У нас нет выбора. Понимаешь, глупая ты баба? Нет. Всем известно: первые три дочери князя – это невесты богов. Марина родилась третьей. Значит, дарственная жена.

– Олька всего на неделю младше. Боги и не разберут, поди, кто третья. А моё сердце разорвётся от горя. Пощади, княже.

– Моё разорвётся три раза. Я три дочери отдам воде.

Заскрипели половицы. Князь встал и ходил по палатам. Если поймает, несдобровать. Но отступать некуда. Князь остановился у двери и сильнее прикрыл. Голос пробивался совсем тихий. Пришлось приложить ухо к самой двери. Хоть бы никто не зашёл и не увидел, как подслушивает княжна.

– Сама виновата, не могла потерпеть неделю, нет, разродилась раньше срока. Я надеялся, что твоя дочь. Дочь высокородной чисто рождённой княжны будет четвёртой дочерью. Я мечтал, что она родит сына. Внука, кому я передам княжение.

– Ярик, родненький, не губи. – Потом повисла тишина, и только скрип половиц говорил, что разговор ещё не окончен.

Глубокий утробный вздох нарушил хождение князя.

– Как княжение земному внуку? Князь – сын богов, рождённый в садах Ирия. Сын дарственной дочери. Ведь ты, княже, ты же сын богов?

Повисла гнетущая тишина. Даже половицы не скрипели. У меня затекла спина, на полу набежала лужица тающего снега, но сдвинуться с места я не могла. Я словно прилипла к двери, а тёмная часть вся превратилась в слух.

– Нет. Запомни, Любава. Если хоть одна живая душа прознается. Те угли, по которым скакала Аринка, покажутся нам раем.

– Нет? Как это?

Донёсся визг Любавы. Как же она гордилась быть женой сына бога, родить дитя, внучку богов. А теперь вон оно как вышло.

– Боги поди уже сто лет как не берут дочерей земных в жёны. Все покоятся в склепе под храмом на Буяне. Жрецы стерегут пуще ока тайну сию.

– А как же детки-то? Ведь говаривала мне мамка, что жрецы принимают детей из садов Ирия и отдают на княжение.

– Дети нарождаются на острове. Они родятся от младших дочерей князей, которых матери смогли родить четвёртыми.

– Но ведь у князя не может родиться мальчик, боги посылают только дев.

– Князья не просто так берут в жёны чужестранных рабынь. Кровь. Чистая кровь, без метки богов. Их дочери могут зачать мальчика с частицей крови богов.

– Я дочь князя Славии. Во мне есть кровь богов?

– Есть, но разбавленная. Я возгордился и решил, что, слив воедино кровь двух князей, смогу зачать сына. Но и ты родила дочь, да ещё и третью. Бестолочь, ни на что не годная.

– Княже, не губи Мариночку, она сможет, она родит тебе внука. Схорони её, не губи кровиночку родненькую.

– Они все мне родненькие. И Анютка, и Аринка, и Олька. Не все от рабынь.

– Но Олька от рабыни грязной. Её отдай богам.

Грохот донёсся из-под двери. Наверное, Любава упала на колени. Князь замолчал. Я собиралась распрямить спину и идти к себе, как сквозь вздохи и тихие стоны донеслось.

– Всё ещё хороша, бесовка. Что бы ночью явилась. А про Маринку я ещё не решил. Посмотрю, как ты стараться будешь.

Пришло время праздновать Коляду. Зимой любимый праздник. В избы заглядывали ряженые, пели песни. Допоздна народ веселился, радовался, все встречали переход от зимы к весне. На колядки, когда отец дарил подарки, я не выдержала и попросила:

– Тятенька, ты всё можешь. Ты сильный и смелый. Тебя все почитают и уважают. Никто не посмеет тебе перечить. Тятенька, родненький, любимый. Я всегда, всегда. Всё, всё выполню, как ты велишь. Только отмени жертвы. Не пущай сигать в бездну окияна. Тятенька, пожалуйста.

Неожиданно сестрички Олька, Маринка и даже самые маленькие Алёнка и Верка упали на колени, прося о том же. Любава подошла близко-близко к князю и тоже опустилась на колени:

– Княже, молим. Отмени обычай.

В палатах стоял плач, рыдания. Детские ручонки тянулись к князю в мольбе. Отец осерчал, забрал подарки и ушел на мужскую половину. Меня велел наказать. Запретил выходить из девичьей до назначенного дня. Праздника весеннего равноденствия. До дня смерти. Тьма души нашептывала: «Давай убежим, схоронимся». Но страхи, один другого перешёптывал. Боязно остаться и прыгать с обрыва. Боязно убежать, куда, к кому, с кем. В лесу медведь задерет точно, а вода вдруг пустит в Ирий. Надежда. В душе таилась вера. Вера в жизнь, ждала, пока сердце коснётся любовь. Жена. Стану женой бога.

Дни тянулись мучительно. Ко мне не пускали. Олька иногда подсовывала под дверь пряничек. И убегала.

Накануне поездки отец зашел. Я лежала нечесаная, немытая. Не хотела ни видеть никого, ни слышать. Почти примирилась с возможной смертью. Княжеская дочь. Самое бесправное существо на земле. Никто не любит. Никому не нужна. Племя скоро сбросит со скалы, просто так сбросит. Обряд дарения дочери в жёны богам обман. Мы перестали быть нужны богам. Они не берут нас в жёны. А князья, верные древнему уговору, продолжают убивать детей. Просто так убивают. Ни за что. Без цели. Новые боги не спускаются с небес на землю, чтобы княжить людьми. Боги отвернулись от нас. Князья отвернулись от дочерей. Если он не скинет Маринку, то отдаст в жертву Ольку. Какая мне-то разница. За меня заступится некому. Я всё равно умру в ледяной воде, в бушующем океане. Или не умру. Маленькая надежда, как огонёк лучины, теплилась в груди. То разгоралась, и тогда мне легко мечталось об Ирии. То почти тухла, и тогда чёрная суть поднималась в душе и становилось муторно.

– Арина, дочка, посмотри на меня.

Теперь я могу противится, что еще он мне сделает? Два раза не убьет. Не повернулась к отцу. Не любит он меня.

– Арина, я пришел, чтобы отдать тебе вещь твоей матери. Посмотри на меня.

– Ты столько лет хранил вещь чужестранной, грязной рабыни?

Я зло выплюнула слова, так часто осыпаемые мою спину Любавкой, а потом и Маринкой. Он тихо сел на край постели. Только сбитое дыхание и слышалось. Неожиданно его теплая тяжелая рука коснулась моего плеча.

– Зарина не была рабыней. Да, она дитя гор. Но не рабыня.

Он отнял руку, и я изо всех сил боролось, чтобы не удержать ее. Отец, не замечая этого, продолжил.

– Внучка местного правителя. Зарина не наложницей была, а первой женой. Посмотри на меня, Арина. Ты на нее очень похожа. Такие же глаза, чернее ночи, и волосы под стать моему вороному.

– Мою мать звали Зарина, и меня, значит, назвали Ариной. В ее честь?

Я впервые слышала имя мамы. Зарина. В душе забурлило, тепло прилипло к сердцу. Мама. Зарина. Первая жена.

– Она сама долго выбирала имя, сверялась со звездами и советами рода.

– Где она?

Этот вопрос мучил меня всю жизнь. Нет её рядом. Нет её могилы.

– Знаешь, Любава ее боялась. Твоя мать могла разговаривать с умершими. Могла помочь, словом, а могла и погубить. В тебе много ее крови. Сильной, вольной крови. Строптивой.

Я обернулась посмотреть, не лукавит ли он. В его голосе послышалась любовь. Он постарел за этот год. За год, как убил первую дочь. Седина покрыла виски, морщины залегли глубже. В руке вертел кулон. Красивый прозрачный камень обрамлен в серебряную, искусно переплетённую змейку. Голова змеи в открытой пасти и держала зубами камень. Цепочка, витая под стать кулону. Красиво. Я потянулась к вещице.

– Красивый. Почему раньше не показывал?

– Арина, жизнь очень сложная и тяжелая порой. Приходится жертвовать ради блага. Ты, как княжеская дочка, должна понимать это не хуже меня.

– Да, мы должны жить и умереть ради племени. Так учил жрец.

– Да, поэтому я не могу отменить обряд.

– Поэтому ты убиваешь своих детей. Аню, меня и Ольку. Марина же чистая княжеская дочка, не то, что мы, полукровки от рабынь.

Я выплюнула эти слова ему в лицо. Отец опустил голову и отвернулся.

– Ты чисто рождённая княжна. Арина. А обряд – это не убийство. Испокон веков девы попадали к богам. Помнишь, мы проведывали старого деда Володимира?

Я задумалась. В памяти всплыл рослый голубоглазый крепкий седой муж. Шире в плечах отца, да и выше почитай на полголовы.

– Да, помню. Жрец сильно кланялся, называл его правителем. Правда, он не совсем и дед.

– Он последний истинный сын богов. Действительно рожденный на Ирии. Потом случилось, как он говорит, затопление пути. Но путь в Ирий есть. И он в воде.

Я молчала. Какой смысл спорить. Я видела, вода поглотила Анютку. Нет больше смысла верить в сказку про жён. Отец протянул мне амулет. Мириады иголочек кольнули ладонь. Тепло потекло по пальцам.

– Чувствуешь, он живой. Зарина говорила, это связь рода. Амулет не даст погибнуть в воде. Она в это верила и велела отдать накануне праздника.

Отец встал и прошёлся по келье. Колени предательски захрустели. Князь стареет, словно простой смертный.

– Отец Зарины верит в обряд. Он сам отдал ее мне. Хотел, чтобы в его роду родился сын бога. Он жив и приедет на праздник.

– Как умерла мама?

Отец смолчал. Не сказал, ни как умерла, ни где захоронена. Но я увижу деда. Неужто он не поговорит со мной? Неужто не спросит с отца за маму?

– Амулет. Береги его и не отдавай никому.

Он надел камень мне на шею. Старый мамин амулет с большим кристаллом внутри. Вот единственная надежда на жизнь.

– Не заставляй меня. Я разобьюсь о скалы, как Аня.

– Зря смотрела. Сейчас было бы легче верить в традицию. Не могу отменить.

Отец встал и ушёл. Я оставила висеть на шее подарок матери. Амулет к вечеру нагрелся, и в темноте показалось голубое свечение. Я гладила камень и плакала. Слёзы текли по щекам, капали на грудь. Не могла остановиться. Обида и разочарование душили. Вытирала слёзы, а они опять текли. Камень разогревался сильнее и сильнее. Я поглаживала камень мокрыми пальцами. Кристалл блестел, покрытый слезами. Вдруг амулет засветился. Нестерпимый блеск слепил. Камень стремительно разогревался. В нём жил огонь. Языки пламени рвались наружу. Я испугалась и сняла с шеи. Засунула под подушку. Потом спрятала в карман накидки.

Через неделю мы отправились в путь на остров смерти. Меня везли отдельно ото всех. Стражникам велено не спускать с меня глаз и никого не подпускать. Дорога заняла почти месяц. Последний месяц такой короткой жизни. Но надежда – странная штука. Она жила внутри и не давала отчаяться. Я вдруг осознала, что верю в Ирий и в богов. Верю отцу, когда он говорит, что прыжок в океан – это не конец, а начало. Верю, что мать не оставила бы меня умирать в ледяной воде.

Когда обоз прибыл на остров, меня поселили в центральной келье храма. Келье всех дарственных жён. Мягкая постель. Очаг прямо в стене. Правда, на окнах закрытые ставни. И только совсем маленький кусочек неба виден в щель. Небо голубое, чистое. Совсем как глаза у отца, и как были у Анютки. Ольга подкупила стражников и в ночь перед праздником пришла попрощаться.

– Аринка, прости меня. Я так тебя люблю. Мы умоляли отца отменить праздник. Любава ползала на коленях, валялась у него в ногах. Знаешь, она опять понесла. И даже это его не остановило. Аринка, прости меня. Не могу тебя спасти.

Я обняла ее за плечи. В свои пятнадцать лет она стала красавицей. Огненные волосы непослушной копной вились у лица. Зелень глаз могла поспорить с первой травкой, робко пробивающейся сквозь талый снег.

– Ты стала очень красивой. Я помолюсь богам, чтобы ты жила долго на земле, нарожала кучу ребятишек. Обещай первую дочку назвать Аринкой. Тогда никогда меня не забудешь. Обещаешь?

– Обещаю. Обещаю. Честно-пречестное.

Мы поплакали, каждая о своем. А потом Олька сказала:

– Я не должна об этом никому говорить, но тебе по секрету скажу. Ты же все равно не сможешь меня выдать.

– Не смогу. Говори.

– После праздника ни я, ни Маринка не поедут домой. Князья Славии и Куявии тайно решили взять нас в жены. Ну как в жены. Отец отдает нас в рабство. Ни свадьбы, ни обряда. Нас, наверное, нарекут умершим. Не знаю как, но назад мы больше не воротимся. Маринка ревет белугой. А Любавка, наоборот, спокойна.

– А кого же потом сбросят со скалы?

– Аленка следующая. Но она так мала. Едва десять весен встретила.

– Жаль, я не узнаю.

Стражник тихо постучал в двери. Олька подскочила и засобиралась.

– Ариночка, родная, прости меня. Не держи зла. Мне пора.

Мы обнялись и простились навсегда. Олька ушла, а я гадала, кто будет матерью следующего князя. Олька – дочь рабы или Маринка – чисто рождённая княжна. Князь сам не верит в россказни про богов. Маринку с Олькой пожалел, а меня нет. Через год, авось, предъявит им ребёночка, наречёт сыном богов. И всё пойдёт по кругу. До Аленки, гляди, и очередь не дойдёт. Княжич же появится. Жаль, не узнаю.

Небо в щелчке стало медленно сереть. Вот настал и мой черёд. День смерти. Всё как год назад. Только теперь я стою над обрывом и готовлюсь прыгнуть. На помосте сидят важные князья. На передних лавках княжны малолетние. Олька и Маринка среди них. Волхв Аркаима не прибыл. Ветерок донёс шепоток. Не такая я княжна, божьей кровью не пахну. За неделю до праздника и Верховный волхв помер. Обряд поручили вести нашему Артанскому. И проводить по-людски некому. Страх на краю обрыва парализовал, но частичка внутри продолжала верить в чудо. Я помню этот миг, вода замирает. Значит, путь есть. Мне не с кем делится этим секретом. Ольку минует эта участь, а Алёнка и не поймёт вовсе. Жалко, мала совсем.

Ветер принёс соль океана на кончиках брызг. Облизала губы. Босые ноги замёрзли, мелкие камешки больно впиваются в когда-то обожжённые подошвы. Толпа беснуется. Крики чаек заглушают рокот прибоя. Море штормит сильнее, чем год назад. Берег сотрясается. Волны с силой ударяются о скалы. На помосте так же сидят три князя Русов и ещё один чернявый князь. Он не сводит с меня глаз. Таких же чёрных, как мои. Волос коснулась седина, но ещё видна сила ночи, окрасившая их. Кристалл на шее завибрировал.

Служитель культа выступил вперёд и зычным голосом, стараясь перекричать стихию, провозгласил:

– Сегодня важный день для потомков народа. Три сына богов, прямые потомки великого Руса, проводят в путь дочь князя Артании, могучего Ярополка. В этой деве соединилась кровь двух великих князей.

Служитель сделал паузу и отвесил низкий поклон в сторону чернявого князя и хорошо вооруженных чужаков.

– Князь Пятигорья не смог прибыть и проводить внучку в сады Ирия. Но его наследник, княжич Умар, почтил нас присутствием.

Все головы повернулись в сторону наследника гор. Он с гордо поднятой головой встал и слегка наклонил голову. Сила и мощь сочилась при каждом движении. Почему я не такая же сильная и смелая уродилась.

Вперёд шагнул новый, ещё не опытный Верховный волхв храма острова. Старец с седой головой в длинных белых одеждах, опираясь на посох, чинно поднял вверх правую руки. Толпа замерла. Кажется, даже волны затихли. Волхвы начали ритуал. Служки забили в барабаны. Отец вопреки традиции встал с лавки и двинулся ко мне. Кристалл стал нагреваться. Ноги подогнулись, упала на колени. Закричала в небо.

– Великая мать! Помоги! Спаси от участи жертвы. Пусть я не разобьюсь о скалы. Великая мать, пощади.

Отец сзади отвесил подзатыльник и зашипел:

– Не смей меня позорить. Ты княжна и станешь женой всемогущего властителя небес.

– Нет, княже. Я ведь умру сейчас. Ты сам меня убьешь.

Стражники посла подняли копья. Но князь, улыбаясь, выкинул вперёд открытые ладони и громко, перекрикивая океан, сказал, больше обращаясь к послу, чем к толпе подданных.

– Всё идёт своим чередом. Конечно, девочка боится, но боги благосклонны. Врата в сады Ирия распахнуты.

Наш волхв встал рядом с князем. Отец зычным голосом провозгласил на весь помост:

– Сегодня мне было откровение. Боги говорили со мной. Нам послали новое слово.

Все замерли и жадно ловили каждое слово князя. Сквозь рваные дыры в облаках забрезжили первые лучики. Солнце оторвалось от земли. Пора приступать. Я обернулась к морю. Шторм бушевал. Вода не замирала. Отец продолжал:

– Теперь и впредь. Перед тем, как княжна прыгнет со скалы и войдет в воду. Нужно пустить кровь на запястье. Тогда.

Толпа взревела:

– Поранить княжну!

– Как!

– Как осмелиться прикоснуться к дару богам!

Посол Пятигорья вскочил. Жрец стукнул посохом оземь, и князь продолжил:

– Часть её крови останется здесь, с нами. Часть перейдет в иной мир. Тогда дева сможет вернуться с будущим князем назад.

Он сделал многозначительную паузу. Я в ужасе смотрела на отца. Он хранил гробовое молчание и, нахмурив брови, смотрел на воду.

– Зачем? – прошептала одними губами.

Он смолчал. Я истеку кровью в ледяной воде. Или девы не все тонули, и их приходилось добивать? Кристалл на груди стал слабо светиться голубым цветом. Волхв заметил свечение и скоро добавил:

– Дева должна быть принесена в жертву нагой. Как младенец приходит в этот мир, так и княжна должна быть свободна ото всего, что ее связывает с этим миром.

Младшие служки робко подошли. Волхв не сводил взгляда с амулета на шее.

– Я сама, – закричала срывающимся в истерике голосом. – Не подходите!

Послушники замерли. Князь, не обращая внимания на протест своего волхва, подошел вплотную, загораживая от глаз толпы. Я медленно сняла сарафан и осталась в одной нижней рубахе. Жрец порывался схватить кулон. У него дрожали руки.

– Не подпускай ко мне. Все равно разобьюсь о скалы. Тело ловят твои прислужники.

– Прости, дочка. Правда, нет другого выхода. Раньше девы попадали в мир богов. Потом появлялись их дети.

– Это ложь. Все разбивались о скалы.

– Только последний век разбивались.

Я вытянула руку в сторону, открывая запястья для удара ножом. Князь крепко сжал зубы. Слышно было скрежет. Взмахнул кинжалом. В последний момент сместил удар и слегка царапнул ладошку.

– Помни, я жду от тебя внука. Если кто и сможет попасть в Ирий, то только ты.

Кровь закапала на землю. Сзади толпа шумно выдохнула, и в тишине было слышно, как плачут сестры. Плакала даже Любава.

Поверх плеча мне было видно, как Умар не сводил с меня взора.

– Твоё дитя я узнаю из тысячи. Глаза ночи передаются по матери.

Неожиданно князь взял нож и разрезал себе ладонь.

– Княже! – закричал волхв.

А Умар, напротив, расслабился и сел назад на лавку. Князь взял мою ладонь и соединил кровоточащие раны. Кровь, смешиваясь, стала пузыриться. Волхв топтался сзади, но князь на него шикнул:

– Уйди, пока не призову.

Он не посмел прилюдно ослушаться и отступил на шаг назад. Князь сжал пораненной рукой амулет, а потом вложил в мою окровавленную руку. Сверху накрыл своей. Наша кровь щедро омыла кулон. Кристалл стал жадно впитывать кровь и наливаться красным цветом. Когда насытился и полностью стал кровавым, князь отнял руку. Жжение коснулось моей руки, и рана от пореза затянулась.

– Твоя мать велела зарядить амулет кровью перед прыжком. Никогда не отдавай его. Это её наказ.