ИНКВИЗИТОР Божьим промыслом книга 15 Чернила и перья

ИНКВИЗИТОР

Книга 15

Чернила и перья

Глава 1

Как же он раньше, в молодости, мог вот в такой жаре целыми днями не снимать доспеха? Волков сам себе удивлялся. Сейчас ему было уже тяжеловато под этим палящим солнцем.

«Как хороша тогда была жизнь»

Молодость. Сон. Аппетит. Бесконечное здоровье.

Жадность… Его вечный огонь душевный… Дающий ему неисчерпаемые силы. А ещё неукротимое пламя страсти, бушевавшее в груди. Тревожащее и понукающее. Это неугасимое желание обладать женщинами.

Женщины, женщины…

Иной раз тяга к ним заслоняла собой даже его жадность. В те славные времена, когда его только приняли в корпорацию арбалетчиков, «женщины» всегда побеждали «деньги». И тогда ему было всё равно, что это за женщины. Худые или пухлые, молодые или уже потрёпанные жизнью, крестьянки, горожанки, замужние и даже монашки, все, все они в те времена казались ему красотками. Все…

И многих из них генерал помнил до сих пор. Помнил, как поил их вином для сговорчивости, дарил подарки. Всякую мелочь: ленты или платки, пряники – в общем, всё, до чего они были падки.

Вино! Да, вино. И в те времена всякое вино выпивалось с удовольствием, хоть целый кувшин, и никакой тебе изжоги. И кусок старой баранины проглатывался с наслаждением. Сухарь из чиабатты, хлеб для бедняков, – тоже пойдёт, если его просто обмакнуть в оливковое масло, съел – и уже не голоден.

Как хорошо тогда было. Тогда…

А сейчас же он просто умирал в своём панцире и стёганке, в шлеме и подшлемнике на этом адском солнце. А перед глазами всё плыло, звуки долетали как из бочки, страшно хотелось снять хотя бы шлем… Вино из фляги спасало, конечно, но ненадолго.

И тут генерал подумал:

«Как бы не свалиться с коня перед этими ублюдками. Они ведь тогда и ударить решатся. Решатся взять не только серебро, но и принцессу».

Нет… Серебро, конечно, жалко… да что там!.. очень жалко, но деньгами можно было и поступиться…

Но вот принцессу Волков отдавать бюргерам точно не собирался. Знал генерал, что от этой женщины зависит его будущее, его жизнь, жизнь его детей. Нет-нет, её он без боя не отдаст.

А время шло. Солнце пекло. И ему становилось всё тяжелее. Нужно было заканчивать всё это. Принцессе нужно было уже уйти в свою карету, но бестолковая баба торчала среди озлобленных мужей, закованных в железо, и никуда не уходила.

Уже разменялись пленниками, Хенрика увели под руки в обоз Волкова, Кропп и два кавалериста ушли сами. Мимо него и принцессы провели ублюдочного свинаря, здоровенных Жужу и Гошпу. Бабы на него и принцессу не смотрели, шли, морды в землю опустив, а вот Ёшка, выродок кровавый, шёл да скалился, улыбался, сволочь: дескать, что? Съел?

Волков тут и сам усмехнулся, глядя на его глупость, хоть и тяжело ему было.

«Скалишься, дурак, – ну скалься, скалься. Тебя вместе с бабами этими зарежут в ближайшем овраге, чтобы вы до Трибунала не дожили, для того вас и меняли!».

Впрочем, он был рад, что вернул Хенрика и Кроппа. Пусть даже так.

Можно было и расходиться… Разъезжаться. А принцесса всё стояла одинокая неподалёку. Ни служанок, ни фрейлин. Один фон Готт рядом с нею, и тот с коня не слазит и оружие из рук не выпускает.

«Неудельная она какая-то. Одинокая. Хотя и такая аппетитная».

Наверное, именно поэтому, глядя на неё, наглый господин по имени Спасовский всё никак не может успокоиться и отнятым серебром не удовлетворяется, видно, оно для него сейчас не самое главное, и посему он вдруг говорит, как будто не маркграфине, а больше самому генералу:

– Ваше Высочество, и всё-таки главы города считают, что вам нет нужды продолжать путь с бароном. И если он вас к тому принуждает, или неволит, или, к примеру, вам не угоден отчего-то с ним путь, так мы покорно просим вас о том нам сообщить, мы сами проводим вас на ваше предпочтение, хоть в ваш Швацц, хоть в наш Туллинген.

И тут уже ярость накрывает генерала, тем более что видит он, как уже расслабленные, казалось, улыбающиеся лёгкой победе городские командиры вдруг, как по команде, становятся снова серьёзны. Лица их на глазах окаменели.

«Ублюдок… Злодей неугомонный. Чего же ты добиваешься? Да и вообще кто ж ты такой? И эти стоят, как обгадились, едва он слово сказал, а они уже слушаться его готовы… Вонючие бюргеры, пузаны, рыцарство чернильное!».

И так его обозлили слова этого мерзавца, так раззадорили, что ему вдруг и полегче стало. Отступила подкрадывающаяся немощь… И он, не дав принцессе ответить, заявляет уверенно и грозно, а главное, громко, чтобы все городские слышали:

– Я, Иероним фон Эшбахт барон фон Рабенбург по прозвищу Инквизитор, заявляю: волею моего сеньора герцога Ребенрее Оттона четвёртого маркграфиня Винцлау проследует в свой доменный город Швацц под моей защитой, – и тут он уже едва не кричит, чтобы из-под шлема было всем, всем слышно: – А иначе, господа, доставайте оружие!.. И клянусь всемилостивейшим Господом, что четверть людей ваших умрёт сегодня здесь, а ещё четверть завтра и послезавтра скончается, корчась от ран; а ещё четверть хоть и выживет, так увечными на век останется!.. И только заплатив такую цену, вы заберёте у меня Её Высочество… – и тут Волков вспоминает ещё: – И серебро, кстати, тоже!

Хорошо он сказал, хорошо про серебро вспомнил… Бюргеры его услышали. Стали переглядываться, и в их взглядах непонимание и… явное нежелание драться… Зачем это ещё? Принцесса-то им не так уж и нужна, с них и серебра довольно будет… А вот этому хитрому негодяю как раз наоборот. Франтишек Спасовский взглянул на Волкова с нехорошей улыбочкой: ах вот ты как? И сразу стал говорить что-то консулу Гусману, а тот слушает его как-то нехотя, и весь вид его так и шепчет: ах, ну зачем нам это всё, зачем нам эта принцесса, деньги же и так отдают. Без войны. И у полковника Гройзенберга на лице гримаса полного недоумения: «К чему же мне людей тут гробить? Мы же победили уже. А потом родственники померших будут ещё мне это всё припоминать да высказывать».

А в том, что погибшие будут во множестве, он ни секунды не сомневается. А кто в том усомнится – так достаточно взглянуть на избитый и порубленный доспех этого барона, да на его телохранителей-головорезов, да на жерла пушек, что уже развёрнуты на холмах за их спиной. Нет, никакого желания драться с такими злобными людьми у полковника не было. Тем более что деньги те согласились отдать без боя.

А тут ещё и сама маркграфиня стояла, смотрела на всё это, и вдруг снова ожила и говорит, обращаясь к Гусману:

– Господин консул! Меня из когтей колдунов вызволил барон, а не вы и не этот вот… – она с видимым презрением оглядывает Спасовского с головы до ног, – господин. И посему я поеду к себе с бароном, и в иной охране на своей земле я не нуждаюсь.

«Ах, как вовремя она это заявила! И как твёрдо!».

Тут консул, явно уже искавший причину отказать просьбам Спасовского, и находит её. Он просто разводит руками: ну, вы же видите, господин Спасовский – принцесса не хочет! Что же мы тут можем поделать? Неволить, что ли, будем? Он оборачивается к ней и кланяется со словами:

– Разумеется, инхаберин.

«Инхаберин. А консул-то хитрец, вон какое слово вставил, звучит словцо даже солиднее, чем «принцесса». Хозяйка! Поди теперь попробуй его уговорить ослушаться её, она не просто хозяйка, инхаберин значит ещё и «наследница титула», между прочим.

И Спасовский, этот мерзавец, уже не улыбается, всё понимает, сволочь, губы поджал, на принцессу не смотрит, и на консула не смотрит, а смотрит он на генерала, взгляд с прищуром, словно хочет запомнить его.

«Мерзкая жаба! Кто же ты такой? Отчего ты тут всем командуешь?».

И генерал, как и положено, куёт железо, пока горячо, говорит полковнику Гройзенбергу:

– Господин полковник, прежде чем я отдам вам серебро, я бы хотел просить вас, чтобы вы велели людям более не строиться, а с мест своих отходить. Чтобы и мои люди перестали волноваться.

– А-а… – полковник вовсе не против. – Ну да… Конечно, я сейчас распоряжусь.

Он быстро уезжает к своим штабным, так и не взглянув в сторону Спасовского, который смотрит на полковника с нескрываемым раздражением.

«Да, киньте собакам кость! А солдатам серебра. Теперь уже зыркай сколько хочешь, враг! Не будут бюргеры воевать!».

На том всё и закончилось. Волков и консул раскланялись и стали разъезжаться. А маркграфиня пошла впереди, и, догнав её, генерал, хоть и было ему тяжело от жары, спешился и пошёл с ней рядом, в отличие от фон Бока, который так и ехал верхом за ними следом. Ехал да оглядывался назад: не нагоняют ли. Их и не догоняли, просто за ними ехали четыре верховых из горожан. Пара офицеров и пара молодых людей из хороших семей.

***

Полковник Брюнхвальд выехал к нему навстречу и был внешне спокоен; и как подъехал, спросил у генерала:

– Вижу, уходят. Отстали?

Волков, желая польстить маркграфине, указывает на неё:

– Не осмелились перечить воле Её Высочества.

– Слава тебе, Господи, – Карл снимает с головы шлем, стягивает подшлемник и вытирает им лицо, а потом крестится и говорит с видимым облегчением: – Как хорошо, что всё разрешилось, я уж думал, всё-таки кинутся на нас бюргеры. И как же вам удалось, Ваше Высочество, отвадить этих псов?

И принцесса отвечает ему спокойно, почти беззаботно:

– Пришлось отдать им серебро.

– Серебро? – удивляется Брюнхвальд. И видно, что он-то к подобному событию беззаботно не относится.

– Пришлось отдать, – бурчит генерал. И в его тоне нет и намёка на беззаботность принцессы. Он тоже снимает шлем, иначе скоро упадёт от жары. – Бюргеры серьёзно настроены были.

– А эти господа едут его забирать? – догадывается полковник, обернувшись на городских представителей.

– Заберут они его, только когда отведут войска подальше, – говорит Волков. – а эти… – он тоже смотрит на приближающихся горожан, – видно, будут смотреть, чтобы мы с телег серебро не поворовали. Вы, Карл, вышлите конных, пусть посмотрят, что пехота их ушла подальше, а пока пусть люди постоят, пусть будут готовы ко всякому.

– Конечно, господин генерал, – отвечает Брюнхвальд и продолжает: – А то серебро, ту посуду хорошую, что сложили в карету, его тоже отдавать будем?

– Нет, – качает головой генерал; он всё ещё печален, – нет, про то серебро ничего им не скажем, пусть телеги забирают, и всё.

– Слава тебе, Господи, – полковник опять крестится, и теперь генерал удивляется, он вообще-то не замечал за своим товарищем подобной набожности. – Я уж думал, что начнёте вы дело.

– Я и собирался, – говорит генерал, и признаётся: – Нет, до дела доводить не хотел – побить нас могли, больно много их; но думал поартачиться. Думал, если спеси нагнать, так отступятся пузаны. Испугаются. Хорошо, что не начал.

– Там ещё силы были? – спрашивает полковник.

– Были… – как-то неопределённо отвечает Волков. – Вернее, был один… мерзавец, – он косится на маркграфиню, которая идёт рядом. – Он-то очень хотел довести разговор до дела. Уж очень ему надобно было добыть Её Высочество.

Теперь и она, и Брюнхвальд смотрят на него, но он ничего им не объясняет. А просто говорит:

– Хорошо, что наша госпожа вмешалась, Бог с ним, с серебром.

Карл Брюнхвальд смотрит на него с недоверием: неужто это Эшбахт так просто с деньгами расстался? А потом приходит к мысли, что если его командир, при его-то известной жадности, отдал деньги без боя, то лучше так тому и быть. И полковник крестится в третий раз, только теперь незаметно.

Волков же оставляет коня Кляйберу и ведёт принцессу к карете. Солнце висит над головой, самое пекло. Её Высочество просит у него воды. Им приносят воду из ручья, что протекает за холмом, и там, о чудо, вода прохладная. Он смешивает её с тёплым вином. После ему стало полегче, но только физически. Ещё бы от доспеха разоблачиться, но пока рано. Тем более что его люди так и стоят построенные под солнцем, ждут от генерала команды выходить и строиться в походные колонны.

Но жара – ещё не самое страшное сейчас; его одолевали, буквально душили мысли о том, что его обобрали. Они накатывали на генерала, задевая его самолюбие, и у него сжимались кулаки. А ещё… Ещё у него было нелегкое дело, ему нужно было пойти к Хенрику, справиться, как он, и поговорить с Кроппом. Расспросить его обо всём том, что случилось с ними в Туллингене. То, как обошлись горожане с его людьми, причём без всякой на то причины, добавляло ему ярости.

А тут принцесса Оливия, видя, как он мрачен, кладёт свою руку на его, заглядывает ему в лицо и спрашивает с участием:

– Дорогой барон, вы так мрачны от того, что потеряли деньги?

И что он должен ей ответить? Впрочем, генерал не стал кривить душой и начинает перечислять:

– От того, что отняли деньги, от того, как это сделали, с каким подлым самодовольством, и от того, что отобрали у нас свидетелей, которые могли бы в Трибунале показать против мерзостных Тельвисов, от того, как надругались над моими людьми. Да ещё и жарко… Невыносимая жара… В общем… всё, всё это… От этого такая злоба меня разбирает, что в глазах иной раз темнеет…

Он не договорил, так как принцесса вдруг обхватила его за шею и начала целовать в щёки небритые, даже в глаза, и говорить:

– И ничего, ничего. Пусть. Вы, барон, только не рвите сердца. Поедем в Швацц, там у меня погреба, а в них ледники, на галереях в замке ветерок всегда, а внизу во дворе фонтаны, вода у меня по акведукам древним с гор течёт всегда холодная, будем пить вино, ягоды со льдом и мёдом повара будут нам подавать.

Он не противился этому её порыву, хотя от неё веяло жаром, пусть ласкается, вот только видел Волков, что женщина его не понимала… Ледники, ягоды, фонтаны… Да при чём здесь всё это? Да и кто из женщин понял бы его уязвлённое достоинство? Брунхильда с её вечным поиском денег? Жена, не знающая покоя от ревности и соперничества? Ищущая признания и почтения незаконная жена Бригитт? Ну, Бригитт разве что могла, да и то не столько понять, сколько посочувствовать.

Наконец она отпускает его, последний раз ласково проведя рукой по его щеке:

– Успокойтесь, друг мой, прошу вас. Всё уже позади, позади.

Впрочем, что он там себе ни думал, а вот эти её женские глупости, поцелуи, слова нежные, прикосновения, в общем, всё, что она только что делала, генерала немного успокоили… Или это принесённая солдатами прохладная вода из ручья… И тут он слышит рядом с каретой:

– Господин, а генерал здесь?

– А что нужно? – интересуется фон Готт.

– Разъезд вернулся, доложить надобно.

И тогда Волков выглядывает из кареты:

– Ну докладывай.

Кавалерист и говорит ему:

– Бюргеры убрались, пехота ещё пылит на северной дороге, видно мальца, а кавалерия уехала. Ну, кроме тех шести десятков с офицерами, что у виноградников стоят.

Это были как раз те кавалеристы горожан с офицерами, что ждали выдачи серебра. Генерал вздыхает:

– Ваше Высочество, я вынужден вас оставить; надеюсь, что скоро тронемся.

И покидает карету.

Глава 2

Волков идёт к телегам, по дороге его догоняет Дорфус. И сразу с вопросом лезет, раздражая генерала снова:

– Неужто отдадим богатство?

«Зачем же спрашивать, раз у Брюнхвальда всё уже спросил?! Подробности знать желает, болван!». Но в ответ генерал этого не произносит, а лишь интересуется:

– А вы предпочли бы драться?

Нет, майор не хотел бы тут драться, но молчит, и тогда генерал снова задаёт вопрос, он хочет, чтобы подчинённый ответил ему:

– Ну так что, майор, хотели бы тут подраться за пару телег серебра?

– Они бы нас побили, крепко побили бы, – сухо отвечает тот. – Подмоги нам ждать неоткуда, бежать некуда. В ближайший город? Да откроют ли горожане ворота, если прибежим? Даже если бы мы дали пузатым отпор здесь, что потом делали бы? Они бы озлобились, собрались с силами и не дали бы нам уйти, наезжали бы кавалерией сзади до ночи на колонну, кавалерии у них много, и арбалетчики их нам бы житья не дали, шли бы рядом, кидали болты. Побили бы лошадей, пришлось бы и обоз, и пушки бросить, а к ночи снова навалились бы, снова за дело взялись бы.

«Ну, сам всё и без меня знает, неглупый же человек». Волков вздыхает и говорит:

– Хорошо, что ещё серебром откупились.

Они добираются до обоза, что спрятан под холмом. Там же его ждут горожане. Волков видит, что они волнуются. А чего? Думают, что не отдаст им серебро, а самих зарежет? Шваль городская, видно, считают его таким же бесчестным, как и они сами. Ему совсем неохота с ними говорить, видеть их не хочется, и он только указывает на подводы рукой:

– Та и вот эта телеги ваши – забирайте!

Горожане обрадовались. Да, обрадовались, рассыпались в благодарностях: спасибо, господин барон, спасибо. Кланялись: прощайте, господин барон.

«Конечно, спасибо! Два воза серебра! Сволочи!». Он бурчит им на прощание что-то, но Дорфус неожиданно и говорит бюргерам:

– Господа, лошади наши и подводы наши, извольте их оплатить, – молодец какой, хоть тут от горожан отъесть. Мелочь, кажется, а приятно. И просит с них: – За четырёх отличных меринов и две крепкие подводы просим мы сто семьдесят талеров вашей чеканки.

Двадцать талеров лишних просит, но старший горожанин даже и не думает с ним торговаться, тут же сам режет ближайший из мешков – выгребает пятерней серебро и начинает считать. Отсчитывает и протягивает майору горку серебра без слов: пожалуйте пересчитать. Дорфус было хотел этим заняться, но Волков машет ему рукой, и в этом жесте была целая куча всяких эмоций генерала: довольно! Жара такая, а вы тянете время. Пусть убираются. Видеть их больше не могу.

И тогда Дорфус отпускает жадных горожан с поклоном вежливости.

А едва телеги уходят, как генерал спрашивает у него:

– А куда Хенрика дели? Кропп где?

– Хенрик у сапёров в обозе, Кропп, видно, к своим мушкетёрам подался, – отвечает майор, и они идут к сапёрам, что поставили свои телеги под деревья к ручью.

Волков уже столько ран повидал за свою жизнь, что реши он учиться на хирурга, так стал бы неплохим. Ему даже и рану смотреть не нужно было, ему было достаточно взглянуть на бледного Хенрика, лицо которого было покрыто испариной, чтобы понять – дело плохо.

– Ну, друг мой, – мягко произнёс барон и начал помогать своему оруженосцу разматывать грязную тряпку на руке, – давайте поглядим, что там у вас.

Ему и взгляда одного было достаточно, чтобы всё понять. Рука оруженосца была в ужасном состоянии: кое-где уже черна, а в мизинце и безымянном пальце точно уже жизни не было. Нет, ничего от этой руки сохранить было уже нельзя. Тяжёлый пунцовый цвет тканей добрался уже почти до запястья.

– Друг мой, – спокойно, но твёрдо произнёс Волков. – Руку не сохранить. И чем быстрее её отсечь, тем больше её останется.

– Вы? – едва слышно спрашивает Хенрик. – Вы резать будете?

Нет. Нет. Генерал качает головой.

– Я не знаю, как это лучше сделать, – отвечал Волков. – Сейчас мы тронемся и поедем дальше; думаю, к вечеру доберёмся до города и там найдём хорошего врача, – старший оруженосец ничего не ответил, лишь опустил голову и прижал свою руку к груди, и тогда генерал потрепал молодого человека по волосам: мужайтесь, друг мой, и, обернувшись, поискал глазами фон Готта, но так как тому было приказано не отходить от принцессы, он и был при ней, и тогда Волков сказал Хенрику: – Распоряжусь, чтобы вам принесли вина, так выпейте всё, что принесут. Так вам будет легче перенести дорогу.

Теперь он хотел видеть Кроппа. Он нашёлся, как и должно, среди мушкетёров, люди собрались в тени деревьев у самого ручья, прапорщик сидел на телеге и уже жевал что-то, с ним был его дружок закадычный, капитан мушкетёров Вилли. Кропп попытался встать с телеги, но генерал его остановил жестом: сидите.

– Я к вам, Кропп, – говорит Волков.

– Да, господин генерал, – шепелявит, как будто он старик, совсем ещё молодой прапорщик. И неудивительно, одного переднего верхнего зуба у него нет, второй обломан, губы до сих пор опухшие.

Волков хотел сесть, ему было тяжело стоять на этой жаре, он обернулся к одному из стоявших возле телеги мушкетёров:

– А ну-ка, брат-солдат, устрой мне какой-нибудь стул.

– Да, генерал, конечно, господин генерал.

– Шуман, а ну лавку для генерала принеси! – распоряжается Вилли.

Мушкетёры нашли ему в телегах небольшую лавку. Дорфус остался стоять, а Волков уселся, отпил из фляги и, глядя на своего подчинённого снизу вверх, сказал:

– Ну, прапорщик, расскажите-ка, как у вас так с горожанами нехорошо вышло.

– А нашей вины в том никакой не было! – Кропп сразу стал оправдываться и, видно от волнения, шепелявить ещё больше.

Генерал же не стал его успокаивать; то, что люди его, как и любые люди сословия воинского, не ангелы, он знал не понаслышке, так что всякое могло случиться, и посему лишь уточнил:

– Не было, значит?

– Не было, господин генерал, да и когда бы мы что успели, мы заехали в город перед самым закрытием ворот, потом по темноте искали лекаря, едва нашли… – тут он замолчал на секунду.

– Говорите всё как было, прапорщик, – строго произносит барон.

– Ну так я и говорю, как заехали, так ещё таскались по улицам, всё спрашивали у стражи ночной, как нам доктора разыскать, так заплутали в темноте, и пока нашли его, да пока добудились… – тут Кропп развёл руками. – …они и прибежали за нами.

– Кто они-то? – интересуется Дорфус.

– Так стража с офицерами, – отвечает прапорщик. – Три офицера были, один человек невоенный и стражей человек десять, не меньше. И лезут, сволочи, руки крутить. Я им: эй, вы чего? А они мне: с нами пойдёшь; и давай тут ещё лаяться, грозиться. Я им говорю: обождите малость, у меня раненый тут, чего же вы наседаете? А они только яриться начали: упрямиться будете, так ваш раненый тут и помрёт, и вы заодно с ним, псы. Псы на нас сказал. Им и доктор говорил, хороший человек оказался, говорит: этих – ну, это он про меня и товарищей – говорит, берите, а раненого оставьте у меня, он всё одно, мол, не сбежит, слабый он. Так нет же, тот бюргер вонючий, что со стражей был, башкой мотает: нет, говорит, раненого тоже берите; ну, офицерик тогда нам говорит: раненого тоже забираем. И что же мне делать было? Не драться же с ними. Вот Хенрика забрали, в телегу положили и пошли с ними, лошадей они сами вели, нас к нашим же лошадям не пустили. Привели и посадили под замок в одно место, я и не помню, что за место, но стражи там много было и днём, и ночью, топтались за дверью, а кроме нас в холодной никого не было. Там мы и просидели до утра, еды не дали, хотя в телеге была, только воду дали. А утром господа городские собрались, и нас к ним повели.

– И что же хотели эти господа? – спрашивает Волков.

– Ну, сначала интересовались, кто мы такие, я им рассказал: так, мол, и так, говорю, мы люди барона Рабенбурга. Приехали сюда искать лекаря для пораненного. Показываю им на Хенрика. А один из них такой и говорит: и где же он поранился? Я и сказал, что в замке Тельвисов арбалетом его и поранили. А что вы делали в замке Тельвис? Я сказал, что принцессу по велению герцога Ребенрее высвобождали из застенков колдунов. А они мне: а кто же вам дозволил? Да вы разбойники! Я им говорю: да как же мы разбойники, принцесса барона благодарит за изволение. А они на меня кричать: молчи, собака, лжец, вор! Кричат: мы о вас всё знаем, вы замок разграбили, а принцессу захватили в плен! Про твоего Рабенбурга мы справлялись, он известный вор, говорят, мы про него знаем, мол, вы известный в своих краях раубриттер, досада всех соседей. Ну, я тут не сдержался и сказал им, что они сами воры, ну, они велели страже нас бить тогда.

Волков понимал, что тут, вдали от дома, в чужой земле, он и не будет – вернее, не должен – иметь большого уважения, уважение добывается силой; но всё равно, от того, что бюргеры вот так вот, без причины, просто по злобной прихоти стали бить его людей, от осознания этого он почувствовал, как у него начинает наливаться кровью лицо.

Стыд. Стыд от унижения. Вот что это такое было. И было большой глупостью с его стороны, что начал он этот допрос при людях. Все слышали рассказ прапорщика.

Генерал даже щёки потёр руками, не хотелось ему, чтобы окружавшие его люди видели, как он краснеет. А после сухим каким-то, необычным для себя голосом он спрашивает:

– Так они за вами к лекарю заявились? И уже знали, кто вы? Откуда знали-то?

– Так это… – немного растерялся Кропп. – Как… Когда ещё в город въезжали, я сказал, что лекаря ищем, а потом стражу уже в темноте нашли и у них спрашивали: где там лекарь проживает? А они у нас спрашивали, зачем нам лекарь. Ну, я и ответил, дескать, нашему офицеру руку арбалетом побили. А они удивляются: а где это вам руку побили? Мол, войны рядом нет никакой. Я и сказал им, что в замке Тельвис. А у них сержант тогда и говорит: ага, понятно. Я ещё тогда и подумал: чего это он? А он вроде и ничего, говорит: ступайте по этой улице, там дом будет, у него всегда лампа горит, там лекарь и живёт. Ну мы и пошли, а вскоре и они нагрянули.

Волков смотрит на него устало, сначала молчит, снова лицо трёт, а потом и произносит:

– Знал я вас, прапорщик, как человека храброго, а теперь ещё знаю и как человека глупого.

– И вправду! – поддерживает генерал Дорфус. – Зачем же горожанам про то, что мы замок взяли, рассказывали? Сказали бы, что стреляли ради забавы, да случайно и поранили человека. Или ещё что придумали.

Кропп явно растерялся, вздыхает, то на Дорфуса посмотрит, то на Волкова. Но Волков понимает, понимает, что это его вина. Сам послал этого молодого офицера, хотя знал, что тот и читает, и пишет плохо, что не наделила его природа сообразительностью. А раз послал его, так хоть объяснить ему всё нужно было. Торопился тогда. И вот итог той торопливости.

– Ладно, – наконец произносит генерал. – Зубы вам выбили, когда допрашивали?

– Нет, – отвечает Кропп, пробуя языком обломок зуба, – это вчера. У господина Хенрика жар начался, так я стал в дверь стучать, просить лекаря прислать нам, а сволочи те, говорю, деньги у нас забрали, так на те деньги хоть врача позовите, так они стали опять лаяться. Ну, я и не сдержался, сказал им, что вы им не простите, что они так с его оруженосцем обходятся. Сказал им, что они ещё кровью умоются. Думал, они не захотят вас злить, раз про вас слыхали, а тут офицерик их и осерчал, вломился к нам в подвал со стражниками и стал нас бить дубьём, сбили с ног, пинали, вот по зубам и попал кто-то. А ещё посмеялись после: дескать, пусть и барон твой приходит, мы и ему зубья повыбиваем.

В глазах, что ли, у него потемнело на мгновение. Он даже не разобрал и лишь зажмурился. Это всё чёртова жара. Видно, так она его допекла, что он вдруг стал слышать своё сердце. Бухает в ушах медленно. И снова кровь к лицу прилила.

Генерал опять вздохнул. Открыл свою флягу и отпил вина. Только вот не полегчало ему от этого, а сразу слева от шеи, прямо под ключицей, кольнуло что-то.

«Дьявол. Знакомое дело!».

Кольнуло не сильно и совсем не больно, вот только от этого укола словно потянулась нить по руке, сначала до локтя дотянулась, а потом и до самого безымянного пальца. И рука словно онемела. Он сжал кулак, как будто хотел придержать пальцами это неприятное ощущение, что начало его пугать. Он сразу вспомнил, что такое с ним уже было, и тогда брат Ипполит отнёсся к этой, казалось бы, смешной немочи весьма серьёзно и делал ему снадобья лечебные и сонные, чтобы это ощущение из руки выгнать. А тут ещё стук сердца в ушах не унимается, стучит и стучит. Барон снова отпивает из фляги разбавленного вина и думает, что нужно снять панцирь, или эта жара его сегодня всё-таки свалит. Он встаёт, думая о том, как бы не покачнуться на людях.

– Ладно, отдыхайте, Кропп, вы сделали всё, что могли.

И идёт к своей карете. Дорфус опять увязался за ним: дел у него, что ли, нет? Генерал буквально чувствует на своей щеке его взгляд, майор словно следит за ним.

«Ну, раз уж таскается за мной…».

– Дорфус, – говорит Волков, – мне нужно снять доспех.

– Конечно, господин генерал, – сразу отзывается тот.

И пока Дорфус и сержант Кляйбер помогали генералу снять доспех возле кареты, а Гюнтер приносил ему свежее исподнее и помогал переодеваться, сапёры и артиллеристы стали спускать вниз с холма пушки, а телеги выводились из-под деревьев на дорогу. Потом генерал сам пошёл к ручью, присел на берегу и, зачерпывая воду, стал обмывать себе лицо; он делал вид, что с ним всё в порядке, хотя в ушах у него стоял шум. Дорфус и сержант следовали за ним неотступно, обсуждая всякие мелочи; они тоже умылись у ручья. И тут барон понял, что не хочет ехать в одной карете с маркграфиней, он всё ещё боялся, что с ним что-то приключится, что-то мерзкое, навалится темнота или слабость какая… В ушах-то всё ещё шумело, и лёгкая боль сменялась в руке покалыванием. Он не хотел, если что-то вдруг случится, выглядеть немощным перед нею. Уж что хуже – потерять силы перед нею или перед подчинёнными, он и не знал. Он даже подумал о том, чтобы выгрузить из второй кареты серебряную посуду и всякие ценные вещи, захваченные в замке Тельвис, и поехать в ней, но как бы он тогда объяснил это своё решение Оливии? А тут Волкова нашёл полковник Брюнхвальд и сообщил, что он ещё раз посылал разъезд по округе и никого из горожан кавалеристы не обнаружили. Значит, можно было выдвигаться. А потом, неприлично разглядывая своего командира, полковник и говорит:

– Люди вам благодарны, друг мой.

– Что? – не понял барон. – Благодарны? С чего бы?

– Да, говорят, что не стали их гробить из-за денег, радуются, что разошлись без крови, – объясняет полковник, – старики говорят, что бюргеры не отстали бы, пока всех бы не перебили. А тут все живы. Говорят, что вы людей своих всегда берегли.

– Да… – Волков кивает. Но слова эти, пусть и хорошие, не могут загасить той горечи, что оставил ему сегодняшний день. И он лишь повторил: – Да.

И потом пошёл всё-таки в ту карету, в которой его ждала принцесса.

– Что с вами? – она всполошилась, увидав его. – Что с вами, барон?

– Я просто омыл себя водой из ручья, – ответил Волков, садясь не рядом с нею, а напротив.

– Вы стали бледны необыкновенно, – она пересаживается к нему и берёт его руку.

Он всё ещё чувствовал в руке остатки боли, которая теперь напоминала скорее слабость. В его ушах всё ещё стоял шум, вот и бледность она заметила; генерал вдыхает воздух на всю полноту лёгких, думая, что от этого ему станет полегче, и потом говорит:

– Всё это проклятая жара, мне нужно отдохнуть.

– Так всё, день к концу пошёл, сейчас полегче станет уже, потерпите, барон, – обещала ему принцесса, и в её голосе было столько участия, что в любом другом случае он бы порадовался, но сейчас ему было не до того: в карете было душно, а в ушах своих он всё ещё слышал стук своего сердца.

Глава 3

– Давайте, ребята, ещё немного, и будет привал, – зычно подгонял солдат Дорфус, но, чуть отлетев подальше, его голос теряется в душном мареве и звоне цикад.

Пыль, сумерки, усталость от жары и тяжёлого дня – всё сложилось в одно. Люди и лошади еле тащатся. И, конечно же, засветло до Цирля они не успели. Подходили к городу уже в темноте. Посады и пригородные деревеньки ещё не спали, люди выходили смотреть на отряд, что идёт к городу.

Волков успел поспать в карете, в жаре… Впрочем, к ночи жара отступила, и стало хорошо, и ему полегчало. Под ключицей ещё покалывало, но шума в ушах уже не было, сердце не колотилось. Принцесса была с ним рядом, сидела в темноте кареты и, когда он проснулся, держала его за руку. От жары её рука стала влажной. И тут генерал подумал с некоторым сожалением, что уж больно она ласкова.

«Кажется, она привязалась. Не на шутку. Видно, при прощании рыдать будет».

А маркграфиня и говорит ему:

– Цирль, подъезжаем уже.

Волков, чуть сжав её пальцы, выглядывает в окно кареты и тут же различает фигуру на коне рядом.

– Кто это? Фон Готт, вы?

– Кляйбер, господин генерал, – отвечает новоиспечённый сержант, – фон Готт уморился, пошёл спать в телегу, к сапёрам.

– Подъезжаем, кажется?

– Точно так, господин генерал, Мильке уже уехал вперёд искать место под лагерь, полковник Брюнхвальд хочет возле города где-нибудь встать.

Вот только ждать до утра, чтобы найти лекаря для Хенрика, он не мог, да и принцессе снова спать в карете было бы глупо, имей они под боком целый город, который, кажется, принадлежал ей. И когда они подъехали к Цирлю, он вышел и потребовал к себе начальника стражи. А тот со сна, что ли, никак не мог понять – или не хотел верить, – что в темноте у ворот ждёт, пока ей их откроют, сама маркграфиня Винцлау. В общем, ничего он сам не решил и послал за наместником Генкелем. Тот явился весьма споро, хоть был уже не так и молод, оказался боек и смышлён, выйдя сам из малых ворот в башне, узнал принцессу и сразу велел впустить её. Её, Волкова, раненого Хенрика и небольшой отряд с ними; сам же при этом проявлял рвение и, так же, как и консул Туллингена, говорил ей: «Конечно, инхаберин. Разумеется, инхаберин».

Сам Генкель дал провожатого к лучшему местному доктору. Волков, почувствовав себя ночью получше, решил лично проводить своего оруженосца к врачу, тем более что после сна вечером в карете спать он вообще не хотел. И правильно сделал, что поехал.

Врач Голеб был крупным пожилым человеком лет сорока пяти, вышел он к больному со своим ассистентом, который, судя по всему, был его сыном. Они внимательно осмотрели руку оруженосца, и старший сказал:

– Некроз. Мертвечина тронула руку вашего человека. Ничего тут уже не сделать. Надобно резать до локтя.

– До локтя? Не слишком ли? – не согласился с ним генерал. Нет, он не претендовал на знание медицины, но повидал за свою жизнь немало всяких ран и на своих товарищах, да и на себе тоже. – Может, сохраните побольше? Заплачу столько, сколько скажете.

Он увидал благодарность в глазах оруженосца. Ну, хоть что-то, до этого молодой человек почти не проявлял никаких эмоций.

– Дело не в деньгах и не в моих или ваших желаниях, господин барон, – качал головой врач. – Некрозы. Они могут и дальше пойти по жилам и мускулам. Их нужно отсечь все, – он провёл железной палочкой черту на руке Хенрика. – Боюсь я, – сомневался доктор и качал головой. Но потом всё-таки согласился. – Попробую, но хочу вас предупредить: лучше всё-таки резать больше, так надёжнее.

Они договорились, что Хенрик останется у врача до утра. Волков оставил там же и Кляйбера с пятью талерами для врача, дал ему наставления, а сам вернулся в дом наместника.

Когда слезал с коня, то увидал во дворе дома молодую женщину с лампой и корзиной грязного белья. Она была высока и хорошо сложена.

– Подожди, – остановил её генерал. – Ты кто такая?

– Я Магдалена Кублингер, – отвечала девица, немного перепугавшись. – Меня срочно позвали в дом господина наместника, велели постирать бельё для какой-то дамы, – она показала ему корзину. – Вот. Чтобы до утра всё было выстирано.

– Ты замужем? – спрашивает Волков.

Тут девица испугалась ещё больше, она переводила взгляд с этого мрачного господина на его опасных спутников в доспехе и наконец стала отвечать.

– Нет, добрый господин, я не замужем, но я из приличной семьи, мой папаша человек строгих правил, и мы ходим к причастию каждую неделю, – зачем-то сообщила девица.

– Не замужем, это хорошо, – говорит барон. – Ты мне будешь нужна, пойдём со мной.

– Ох, господин… – Магдалена едва не начала плакать. – Я не по этому делу, я могу постирать вам что-нибудь.

– Глупая, – строго произнес генерал. – Ты нужна знатной даме, у неё нет служанки, а ты получишь талер за ночь и утро.

– Талер? Я нужна даме? – чуть растерянно переспросила молодая женщина.

До этого сегодняшнего недомогания генерала в принципе не тяготила роль прислужника и провожатого маркграфини. Прислуживать первым персонам не стеснялись и самые знатные люди земель, как, например, графы считали за честь быть стременными у курфюрстов и придерживать тем стремя, когда их сеньоры садились в седло, или постельничими и прислуживать в опочивальне, или конюшенными, или виночерпиями. Но всё-таки отводить принцессу к кустам по нужде в пути или помогать ей одеваться или раздеваться должна женщина. Так самой принцессе Оливии было бы удобнее.

– Иди за мной, – говорит генерал и идёт в дом, а так как сама девица не решилась исполнить его волю сразу, так Кляйбер взял её под руку и настойчиво повёл, забрав у неё при этом лампу.

Дом наместника был невелик, и комната для гостей тоже была невелика; маркграфиня сидела в нижней рубахе, и генерал сделал вид, что это для него непривычно и отвернулся, а Кляйбер втолкнул в комнату Магдалену.

– Ваше Высочество, вот набожная дева, что готова вам помогать, пока вы не покинете Цирль.

– О, как это кстати, – обрадовалась принцесса. – И как звать тебя, набожная дева?

– Меня звать Магдалена Кублингер, – отвечала та чуть растерянно.

– Кланяйся, кланяйся, глупая, – сказал ей генерал, – перед тобой маркграфиня Винцлау.

И только тогда девица, едва не роняя корзину с одеждой, присела в низком книксене.

Волков не мог остаться в покоях принцессы; в чужом доме, доме наместника это было не очень прилично, да и не очень осмотрительно. На людях ему нужно было соблюдать полагающуюся дистанцию, и он это делал подчёркнуто и показательно. И теперь он довольствовался простой твёрдой кроватью в каморке, где ещё и Гюнтеру пришлось расположиться. Было ему и душно, и неуютно на досках, и чувствовал он себя нехорошо, а от того, что поспал он вечером, ночью барон спал плохо и мало. А впрочем, и хорошо было, что легли они не вместе. Он подумал о том, что если бы он лёг с Оливией, та непременно захотела бы ласки. И только Господь знал, как бы те ласки сказались на этой его старой-новой хвори.

***

Ещё до зари стали собираться в дорогу; повар наместника Генкеля работал с ночи, и к рассвету им подали завтрак. К хорошим булкам подавали неплохие ветчины и паштеты, жареного, очень жирного гуся со сливами и яблоками. В общем, завтрак был весьма неплох. И этой хорошей еды было много, им в дорогу дали корзину, такую большую, что её потом хватило на обед принцессе и всем офицерам, что были с Волковым. А потом, когда они уже собирались садиться в карету, появилась та самая девица Магдалена; она встала невдалеке, не лезла к господам и не напоминала о себе, просто стояла и ждала, что генерал обратит на неё внимание. И тот её заметил и подозвал жестом, а когда девица подошла, генерал спросил у принцессы:

– Ваше Высочество, эта дева была вам полезна?

И маркграфиня благосклонно кивнула:

– Да, одежду мою постирала и высушила за ночь, она не очень умела, но старательна и расторопна.

Магдалена покраснела от похвалы, а Волков достал один талер и протянул его девушке. Та с радостью хотела принять монету, но генерал не положил деньги в её ладонь, а произнёс:

– Ты нужна Её Высочеству, пока маркграфиня не доберётся до Швацца, до своего дворца. Можешь ли ты послужить Её Высочеству ещё пару дней?

– Ещё пару дней? – растерянно переспросила девица. – А это мне с вами придётся ехать?

– Да, придётся с нами ехать, но за эти два дня… – Волков мгновение подумал. – Ты получишь ещё по талеру за каждый.

– По талеру за каждый день? – это очень хорошие деньги. На стирке такого и за месяц не заработать. Магдалена смотрит на него, а потом и на принцессу. И та говорит ей ласково:

– Ты будешь мне надобна в дороге.

Это и решило дело.

– Мне нужно папашу предупредить, – говорит девица. – А то как же я уеду… Матушка же волноваться будет.

И тогда Волков кладёт монету ей в ладошку и успокаивает её.

– Садись в телегу, твоих родителей предупредят, – он оборачивается к наместнику Генкелю: – Любезный друг мой, прошу вас, оповестите родителей этой честной девы, что она поступила в услужение Её Высочеству маркграфине Винцлау.

– Непременно, господин барон. И ты, Магдалена, не волнуйся, сейчас же отправлю нарочного твоим родителям. Уверен, они будут счастливы.

Как всё было решено, так и тронулись из города, и ещё до того, как солнце вышло из-за горизонта полностью, они выехали.

Солдаты уже строились, телеги растянулись на дороге, а пушкари уже вытягивали туда же пушки, и пока не выдвинулись, генерал пошёл проведать Хенрика. Его как раз привезли, и Кляйбер доложил генералу, что оруженосец после ампутации спит и спит, и что врач сказал, что всё прошло хорошо, а ещё сказал, что Хенрик не кричал, и держался даже когда ему натягивали и сшивали кожу.

Волков не стал будить оруженосца и приказал наконец двигаться. По приезду в ночи он не разглядел городка, а теперь поглядел и подивился. Добрый городок. Улицы мощёные, чистые, и не такие уж и узкие. Да и жители были тут пригожи. А главное, удивился он тому, в каком хорошем состоянии были стены, рвы и башни города. Как легко работали подъёмные мосты. Наместник, этот господин Генкель, был хорош, что тут говорить, или это всё было следствием многие годы бушевавших совсем неподалёку южных войн. В общем, городок ему понравился.

Глава 4

Нанятая девица оказалась очень кстати, она сразу сблизилась с принцессой Оливией. Старательная и расторопная – правильно про неё сказала маркграфиня. Магдалена теперь, едва принцесса покидала карету, от неё и на шаг не отходила. И они при том находили темы для разговоров.

Казалось бы, пожилая маркграфиня, которой уже давно перевалило за тридцать, и молодая прачка, что может быть общего? А общего у них было то, что обе они были женщинами, и других женщин в отряде не было. И, конечно же, дорога, тяжесть её, трудности очень сближают. Теперь генералу не было надобности водить маркграфиню по нужде, да и всякие другие бытовые неудобства Магдалена взяла на себя.

На привале он пошёл проведать Хенрика и посмотреть его руку. Сам оруженосец был просто бел, как полотно, а кожа на руке была ещё белее. Сшита она была грубой ниткой, но, сразу видно, со знанием дела.

«Ладно, зашил неплохо, этот лекарь Голеб и вправду знал, что делал».

Он немного поговорил со своим оруженосцем, так как тому было всё ещё тяжело и, конечно же, больно. Но Волков знал, что в этой ситуации человеку нужно хоть немного участия. И он спрашивал Хенрика о боли: болит – не болит? Потом говорил, что в течение двух дней, как кожа схватится, так боль начнёт утихать. Это он тоже знал не понаслышке. А потом советовал то, что советовали когда-то ему: если болит – пей вино. Да, от боли он советовал молодому человеку пить вино, а от дурных мыслей – молиться.

– Пейте вино, Рудольф, пейте допьяна, – он очень редко звал своих оруженосцев по имени – ну, кроме Максимилиана, – но в этот раз это нужно было сделать. – Пейте, Рудольф, а как кончится, я велю прислать вам ещё.

***

Полдень, даже в тени тяжко было, Волков ужасно боялся, что у него снова застучит в ушах, снова станет нехорошо, поэтому сразу после обеда в душную карету садиться не хотел, но делать-то было нечего, принцесса торопилась. Она хотела видеть своих дочерей. Впрочем, торопилась не только она, все хотели побыстрее вернуться домой. И он, велев Гюнтеру принести кувшин с водой, облил себя немного. Рубаху, голову. Лишь после этого решился ехать дальше. А вот Карл Брюнхвальд был поистине двужильный. Стёганку и кирасу полковник не снимал даже после полудня. К его мятой и видавшей виды кирасе прикоснуться было нельзя – обожжёшься, так она раскалилась на солнце, а Карл словно и не замечал этого. Мало того, он и на молодых офицеров, что позволяли себе разоблачиться, смотрел взглядом нехорошим: это что это? Жарко вам? А людям вашим не жарко? Они ножками идут. А вы вон как: считай, в одном исподнем едете. Дорфус и Вилли, фон Готт тоже ехали в кирасах, но они-то молодые. А полковник по годам старше генерала был, и ничего. От жары не помирал. Ехал, ещё и покрикивал на нерадивых и отстающих. Он ещё и при первой их встрече показался Волкову очень сильным, знающим и требовательным командиром, а уж с тех пор ещё больше заматерел. О, как набрался Карл умений за последние годы. Удивительно крепкий был человек. А стал так и вовсе железным, и посему необыкновенно ценным.

Железный. Он держал всех подчинённых в кулаке, да так, что многие офицеры, даже заслуженные, за провинности или оплошности предпочитали иметь дело с самим генералом, нежели с ним. Даже наглого и зачастую, по пьяной лавочке фамильярного полковника Игнасио Роху мог на место поставить. Нет, не криком и не руганью. Обычными словами о стыде, об офицерском достоинстве или о том, как на Роху смотрят молодые офицеры. В общем, он и для этого одноногого смутьяна, который при всех спьяну мог лезть к Волкову обниматься, находил надобные слова.

В общем, под суровым оком полковника Брюнхвальда отряд тащился по жаре, а разъезды, высылаемые во все стороны от отряда, сообщали, что поблизости никаких добрых людей нет. Можно идти дальше.

***

Ещё задолго до вечера увидали они и Фейбен. Этот город был побольше Цирля, посады его утопали в садах, по дороге с холмов он выглядел очень живописно, зелено. А стены его и башни были тоже в хорошем состоянии. Всё-таки это войны так влияли на местные города. Всякий город озаботится стенами, коли три десятилетия подряд где-то рядом слоняются толпы опасных людей при железе, от которых лучше отгородиться хорошей стеной с глубокими рвами.

Наместник, полный человек по имени Эльберт, узнав о приезде маркграфини, вышел к ней навстречу и пригласил принцессу Оливию, Волкова и всех офицеров к себе на обед в дом. А на обеде он был высокопарен, много говорил всяких речей, в том числе о своей преданности дому Винцлау и лично Её Высочеству. И Волков умер бы на этом обеде от жары и скуки, если бы стол не был накрыт на террасе, которая продувалась хорошим сквозняком, и господам не подавался бы лёд и холодное вино из погребов.

А вот ночью ему снова было жарко, и снова спал он плохо. И был рад, что завтракать долго не пришлось, так как маркграфиня торопилась домой. На рассвете отряд пошёл дальше на восток, к Шваццу, и после полудня добрался до Пертизау. Через неширокую, но многоводную реку был построен великолепный мост. И назывался он почему-то Чёрным.

На том мосту легко разъезжались две самые большие подводы. Он был каменный, опоры под ним были мощны, посему мост легко выдержал бы любые пушки. Оба въезда на мост закрывали приворотные башни, которые в любой момент могли бы закрыть проезд через реку. Правда, гарнизонов в этих башнях не было. А были лишь упитанные чиновники с парой стражников, что собирали мостовый сбор с телег и прочих проезжих. Волков, глядя на нескончаемый поток подвод больших и малых, даже и представлять не брался, сколько за день эти чиновники собирали тут денег. Уж если у Тельвисов при их не очень богатой дороге были сундуки полны серебра, то у маркграфов Винцлау сундуки должны ломиться от золота. Он был в этом уверен.

– Скорей бы уже, – одними губами говорила принцесса Оливия, выглядывая в окно кареты. И потом, поворачиваясь к генералу, добавляла: – Как я хочу увидеть своих девочек!

Он понимающе кивал ей и мокрым платком вытирал себе грудь и лицо. А потом клал его на левую ключицу. Ему казалось, что от влаги платка ему легче. Мильке с кавалеристами остановил движение подвод и телег через мост и дал возможность пройти по нему отряду, каретам, пушкам и обозу. Чиновники, узнав, что через мост едет сама маркграфиня, – видно, Мильке им сказал, – выбежали из тени навесов ей кланяться. А за ними стали кланяться все возницы, что ждали своей очереди проезда по мосту. И когда карета с Её Высочеством перебралась через мост, её и там люди встречали поклонами. Любимая сеньора возвращалась домой. И маркграфиня, помахивая рукой из кареты людям, улыбалась.

Швацц.

Сразу после моста, едва карета въехала на небольшую возвышенность, так он и появился. Даже издали было понятно, что город не мал. И стены его впечатляли и высотой, и строгостью углов. Башни высокие и крепкие, такие ставят не просто так, такие башни ставят под артиллерию. И весь он был окутан зелёными облаками садов. И пока к нему ехали, так вокруг не было и клочка земли, что не был бы засажен виноградом или фруктовым каким деревом, и даже небольшие рощицы оливы, и те тут встречались, хотя казалось, что для них это слишком серверный край. А ещё были здесь мельницы повсеместно, и ветряные, и на водном колесе у ручьёв и заводей виднелись. Край был богат, несомненно.

«Винцлау побогаче Ланна будет, – замечает себе генерал. – А уж про Ребенрее и говорить нечего». А ещё он увидел тут дороги. Кладка на них старая. Но генерал знал, что эти дороги, хоть и делались они тысячу лет назад, одинаково хороши и зимой, и летом.

Он не отрывал глаз от всего, мимо чего проезжал, думая, что бы у себя, в своей земле из увиденного использовать, а маркграфиня ему и говорит:

– Барон, дорогой, нет уже мочи терпеть, теперь давайте поедем вперёд с малым отрядом, ваши люди с этими пушками ещё до вечера шагать будут. А мы можем в карете с кавалеристами вашими уже через час у меня дома быть.

И сказала она это с просьбой в голосе, едва ли не с мольбой. Он знал, что хочет мать быстрее увидеть своих детей, да и самому ему, признаться, надоело сидеть в деревянном коробе в полуденной духоте да в дорожной пыли. Ему уже который день хотелось принять ванну. И он, подумав, что тут-то, почитай в её столице, принцессе точно ничего угрожать не может, оставил отряд на попечение Карла Брюнхвальда и согласился поехать вперёд.

И как въехали в город, генерал стал удивляться.

Швацц оказался город старый, стоящий на холмах, узкие улицы вели то вверх, то вниз, часто были извилисты. Во многих местах брусчатка просела, а иной раз из неё и камни побрали для каких-то нужд. Карету трясло. И много было в нем ручьёв, и устья ручьёв были забросаны хламом и камнями. Через те ручьи стояли плохие мостки. И дома не были белены. Уж разве бургомистр Вильбурга допустил бы такое? Хотя вывески… О, какие тут были красивые вывески. Произведения искусства истинные. Даже над кривой дверью затрапезной пивной, и над той висел отлично прорисованный большой и толстый монах, держащий в руке кружку пива, а под ним была надпись «Пивных дел мастер Шульц». Хороши были также кованные ограды, ковали их мастера. Розы выковывали, лилии. Хороши были и храмы, тут он ничего сказать не мог, красиво так красиво. Ратуша его впечатлила, была она сотворена большими зодчими. А ещё женщины были очень хорошо одеты, платья у них как раз под жару были – лёгкие, из тонких материй, а вовсе не из того толстого сукна, что делали платья на севере, эти платья даже вид имели какой-то легкомысленный, призывный, что ли, но вот сам город… Нет, Швацц ему не показался.

«Ланн роскошен, хоть и порой небрежен. Вильбург вычищен и вылизан, но без показного богатства». Швацц же напомнил барону богатого неряху или, может, господина, у которого нерадивые слуги не следят за его внешностью и чистотой платья.

Зато как светились глаза маркграфини, когда они въехали в городские ворота! А когда въезжали на большую площадь, на которой возвышался дворец, украшенный синими и алыми флагами, цветами дома Винцлау, так она и прослезилась даже, стала вытирать глаза платком; и когда он спросил, что с нею, принцесса лишь покачала головой: ничего. И отвернулась от него. Когда карета остановилась во дворе замка, встречали её всего несколько человек. В основном слуги, но был тут и важный господин. Был он полнокровен, весом, чревом велик и имел одышку; этот господин не постеснялся подать маркграфине руку, когда слуги открыли ей дверцу кареты и откинули ступеньку. И маркграфиня первым делом, выйдя из кареты, представила его Волкову.

– Граф Вергель, – она назвала его на старый манер. – Майордом дома Винцлау.

– Инхаберин, – вельможа низко кланяется ей.

– Граф, – тут принцесса указала на Волкова, – это мой избавитель, человек, спасший меня от колдунов Тельвисов, барон фон Рабенбург.

– О, от колдунов? – удивляется майордом. – Фон Тельвис оказался колдуном? Ну да, я что-то слышал… Про них ходили такие слухи. Но я считал, что это лишь дурные наговоры. Но нам рассказывали, что вы, после паломничества и молебнов, приняли приглашение графа Тельвиса и пребываете в его доме по собственной воле.

Он делает большие глаза, прикладывает руку к груди, выражая удивление.

Вот только генералу кажется, что это… не очень искреннее удивление.

– И кто же вам такое сказал? – сразу вспыхивает принцесса. И так как граф не торопится с ответом, она настаивает: – Ну же, граф, извольте ответить, кто сказал вам, что я гощу у Тельвисов по собственной воле?

– Это рассказывала нам ваша подруга госпожа ди Армачи, – отвечал ей майордом. – Она вернулась с кавалером Гейбницем и сказала, что у неё дела, а вы остались погостить в горах.

– Ах вот как! Погостить в горах? В горах, которые завалены трупами, – улыбается нехорошей улыбкой принцесса. – И, конечно же, это была моя дражайшая подруга, почти сестра, Бьянка Кастелло ди Армачи, кто же ещё? – и тут она словно вспомнила. – Так она вернулась с Гейбницем?

– Да, так и было, она вернулась с ним сюда и рассказала, что вы остались гостить у Тельвисов.

– Странно, – удивилась принцесса и взглянула на Волкова. – Я почему-то думала, что кавалер Гейбниц погиб.

– Нет, я видел его так же, как и вас, Ваше Высочество, неделю назад живым и невредимым. Были они тут, при дворе, – отвечал ей граф фон Вергель. – И он, как и госпожа ди Армачи, убеждал нас, что вы у добрых господ Тельвисов гостите.

– И граф, и графиня оказалась подлейшими колдунами и душегубами, – продолжала маркграфиня, и тут в её голосе послышался упрёк. Как будто она выговаривала графу. – И никто не справился обо мне, никто не пришёл мне на помощь, лишь по велению герцога Ребенрее один барон прибыл высвобождать меня из плена. Он лично дрался за меня с людьми колдунов.

– Жаль, что мне не выпала честь стоять с вами плечом к плечу, барон, – важно произнёс граф и поклонился.

– Граф, уверен, что будь у меня такой товарищ, мне было бы намного легче одолеть ту мерзкую банду, – в свою очередь отвечал ему с поклоном Волков, а сам при том думал: «А что же ты, толстяк, даже письма своей сеньоре не отправил? Не справился: может, ей надобно что?».

После этого короткого разговора принцесса, которая в дороге, кажется, повеселела, вдруг опять стала сурова. И произнесла:

– Пойдёмте в дом, господа. Граф, что с моими дочерьми?

– К сожалению, у госпожи Ирмы Амалии всё без изменений, Ваше Высочество, – отвечает майордом. – А госпожа Мария Оливия всё так же умна и подвижна. Всё вспоминала свою маменьку.

Маркграфиня начинает быстро подниматься по ступенькам дворца, а граф жестом пропускает Волкова вперёд: прошу вас, господин барон.

Глава 5

Он ещё не решил, стоит ли ему тут задерживаться надолго, но маркграфиня сразу просила майордома выделить генералу лучшие апартаменты, сказав, что барон для неё гость наижеланнейший; и граф сразу решил проводить Волкова в левую часть замка, на третий этаж, где находились действительно хорошие покои из трёх комнат со спальней, столовой и комнаткой для прислуги.

– Надеюсь, эти покои придутся вам по душе, господин барон, – говорил весьма радушно граф. – Я пришлю вам горничную и прачку, два лакея уже тут, ждут ваших распоряжений, а от повара придёт человек, справиться о ваших предпочтениях.

Огромная кровать генералу понравилась, а майордом говорит, как бы оправдываясь:

– Покои нежилые. На кровати простыни будут перестелены, пыль вытерта; если бы знали, что к нам явятся гости, уже было бы всё подготовлено.

На том и откланялся, сославшись, что теперь ему нужно услужить и маркграфине. Гюнтер стал осваиваться, позвал двух лакеев, что пришли с майордомом, стал носить вещи снизу, а вот фон Готт сразу сказал то, чего не успел сказать генерал:

– Ох и духота тут; вам, сеньор, ночью опять не уснуть будет.

И то было абсолютной правдой, в покоях было невыносимо душно, и ночью большое каменное здание вряд ли быстро остыло бы.

– Гюнтер, – позвал генерал, подходя к окну и разглядывая небольшие немытые стёкла.

– Да, господин, – отозвался слуга.

– Ванну мне, и скажи лакеям, чтобы воду сильно не грели, – сказал Волков и пошёл смотреть постель на предмет клопов.

Фон Готт, гремя доспехом, плюхнулся на стул, стал отдуваться; конечно, ему было жарко. А генерал, подняв пыльную и нехорошо пахнувшую перину, нашёл на ней маленькие чёрные точки. Клопы тут безусловно были, может, и немного, но были. А помимо признаков клопов он заметил, что кровать сломана. Может и немного, и на покойный сон эта поломка не повлияет, но факт оставался фактом. А ещё он заметил, что гобелены, висевшие за кроватью на стене, не новые. И ладно бы это были какие-то древние и ценные гобелены – нет, то гобелены были не из дорогих, совсем простой работы, да ещё и старые. Он хлопнул по одному из них перчаткой и сразу выбил хорошую порцию пыли.

Волков вздохнул. «Нет, это точно не дворец принца Ребенрее». После ванны ему стало полегче, он надел чистую одежду и выпил вина. Он уже думал об ужине, но тут от маркграфини пришёл посыльный и принёс ему записку, в которой говорилось, что уже сейчас высшие сановники земли Винцлау, так называемый малый совет, собираются для важного разговора о последних событиях, и принцесса приглашает его присутствовать. Посыльный сообщил, что совет состоится немедля, господа советники уже сходятся.

Он также добавил, что если генерал готов быть на совете, то за ним пришлют. Конечно, Волков согласился присутствовать и, одевшись, как полагается для такого случая, сел ждать гонца, который проведёт его на совет. Мало того, он потребовал, чтобы фон Готт, Кляйбер и даже Гюнтер привели себя в порядок, так как они могут ему понадобиться на совете – если вдруг ему нужны будут свидетели или какие-то напоминания о том, что происходило в графстве Тельвис. И они стали приводить себя в порядок. Сам же генерал сел за стол и стал рассматривать скатерть на нём. Она тоже была не нова. Но когда-то, несомненно, была украшением стола. Его люди уже приготовились к совету и теперь вместе с ним ждали, маялись, когда же их позовут. Но прошло полчаса примерно, а никто за ним не явился. И тогда Гюнтер и говорит:

– Господин, чего мне высиживать, может, я постираю пока?

– Стирай, – холодно согласился генерал. Он стал уже думать, что зря вырядился. И решил снять колет. Остался в одной рубахе и продолжил разглядывать скатерть. А ещё через полчаса понял, что его уже никуда не позовут. Но на Оливию он не злился. Нет, генерал знал, что позвать его на совет была её идея, а вот не позвать…

«Вряд ли принцесса передумала сама, видно, кто-то из сановников её отговорил. Не захотели местные господа слушать чужака на совете. Тем более того самого чужака, что вместо них вызволял принцессу из плена. Им тут чужие рыцари-герои не нужны».

– Гюнтер, – позвал он слугу, решив послать того на кухню за едой.

– Да, господин, – тот появился в дверях с мокрой рубахой.

Но Волков вдруг подумал, что уже не хочет ужин с кухни Её Высочества. И сказал слуге:

– Как закончишь, перетряхни перину как следует, затхлая она, потом на кухню сходи, поеш