Затмение сердца

© Алекс Кайнес, 2025

ISBN 978-5-0065-5233-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Видение затмения

Путник прерывисто дышал, смотря на черное солнце, что невыносимо пылало по краям черной дыры, из которой выходил и в то же самое время устремлялся обратно весь мир.

Эта реальность состояла из невысказанной, но прожитой многократно боли и страдания. Она застыла в виде обгоревших тел, напоминавших гротескные статуи, нанизанные на длинные колья, что устремлялись своими острыми наконечниками в сторону черного солнца, являясь его лучами. Эти жутковатые потоки тьмы отдавали и забирали жизни в бесконечном цикле, в котором и был заперт наблюдатель. Подняв в обреченном жесте свои руки, он пытался дотянуться до этой непостижимой силы, что управляла всем жизненным миропорядком. Точнее, она и была единственным, что было реально. Повседневная действительность, в свою очередь, была лишь блеклой тенью, ею отбрасываемой.

Белоснежные рукава и перчатки наблюдателя были пропитаны алой кровью, что пульсировала вокруг него и била волнами о его продрогшее от липкого страха тело. В каждой капле этого густого бульона смерти путник слышал повторяющиеся многократно голоса тех, кто уже умер или даже еще не родился. При этом, казалось, он не знал никого из обладателей этих голосов, но в то же самое время и узнавал их всех. После очередного удара накатившей волны путник оказался стоящим на четвереньках. Практически в тот же самый момент поверхность кровавого океана успокоилась. В его зеркальной темной поверхности путник узрел не только отражение бесчисленного количества жертв на пиках, чья жизнь в буквальном смысле стекла вниз в виде алой субстанции, но и отблеск глаз той, что была вне рамок этой реальности. При этом она являлась неотъемлемой частью мира, поскольку без ее милости ничего из того, что окружало путника, не существовало бы в принципе.

Подняв голову, наблюдатель, явственно ощущая, как его тело то бросает в пот, то, напротив, в жар, увидел изнанку, если можно так выразиться, программное обеспечение реальности, в которой был заперт. Она была построена в виде геометрически выверенной схемы, что пронзала все вокруг и симметричным узором замыкалась на черной фигуре на вершине черной пирамиды. У ее подножья и находился путник, беспомощно наблюдающий за тем, как его самого вновь подхватили кровавые волны, устремившиеся к самой вершине под несмолкаемый хохот черной Богини. Ее лик путник даже успел узнать, однако так же быстро в следующее мгновение и позабыть, когда ослепительный жар вырвался за пределы черного солнца, ознаменовав собой не только конец очередного цикла затмения, но и начало нового, имя которому было забвение.

Глава 2

Двадцать четыре часа до затмения – столица Метрополии Сердца: пентхаус отца Симона

После пробуждения зачастую испытываешь некоторый дискомфорт, особенно когда твои сновидения были не особенно приятны. Не стал исключением и этот раз для одного не особенно примечательного во всех отношениях юноши по имени Симон, что вальяжно растянулся на своей постели под гудящий в его мозгу будильник – программу вживленного в голову чипа-помощника. Его вибрации будто бы проникали в еще не до конца угаснувшее сновидение и становились его неотъемлемой частью. Вместе с тем они как бы вытаскивали своего хозяина из мира грез под вполне себе реальные лучи утреннего солнца, что нагло и без всякого приглашения проникло сквозь окна в комнату, падая на заспанное лицо путника. Симон, зажмурившись, перевернулся на живот, спасаясь от этого вездесущего зарева, однако уже понял, что его пробуждение состоялось. Приложив усилие, он все-таки смог послать незамысловатую, но при этом вполне осмысленную команду на чип. Симон тем самым деактивировал противный сигнал, вместе с которым на уровень подсознания автоматически отошло и тревожное сновидение. Оно, однако, постепенно забывалось и уступало место новому дню, желанному и долгожданному. Последний раз потянувшись, Симон перекатился к самому краю кровати. Встав босыми ногами на ламинированный пол, он направился в душевую под теплую струю воды, параллельно прихватив из ящичка бутылек с чистящей жидкостью, которая освежала и дезинфицировала его ротовую полость точно так же, как заводная музыка, которая сменила собой будильник в мозгу, прочищала его сознание от остатков надоедливого ночного кошмара.

Неохотно выключив уже успевшую приласкать его воду, Симон, дрожа от прохладного воздуха, выскочил наружу, прихватив с собой полотенце, которое он накинул на плечи, предварительно как следует промокнув роскошную шевелюру. Далее он направился непосредственно на кухню, где его уже поджидали ароматные фиолетовые пирожки со сладковатой начинкой из ярко-зеленого искусственного мяса. Аппетитно жуя хрустящую корочку, которая стала ярко-лиловой после того, как он подогрел их в микроволновке, юноша аккуратно присел на подоконник. Открыв створку окна, которая мягко уехала внутрь стены, Симон, вдыхая свежий воздух поздней весны, стал наблюдать за тем, как медленно, но неотвратимо рассеивается утренняя дымка над мегаполисом, за высотками которого вдалеке просвечивал, игриво поблескивая, океан.

Мысль о предстоящем мероприятии – закрытом фестивале «Затмение» – сегодня вечером на берегу океана будоражила юношу, заставляя сердце биться все быстрее под ритмичные звуки музыки в его голове.

Покончив с завтраком и закинув тарелки и кружки в посудомойку, Симон, уже находясь в коридоре, на мгновение задержался перед выходом, засмотревшись на полосу красноватого света, что падала на стену. Она внезапным образом пробудила в нем воспоминания о ночном приключении. В этом пространстве безвременья из сна яркие звезды на небе не просто согревали, как это было с утра, юного путника, но готовы были в буквальном смысле испепелить его своим жаром. При этом они явно уступали по размеру дневному светилу, хотя и сами являлись не менее ослепительными точками на черном небосводе. Тем не менее, эфемерная тьма после пробуждения рассеялась, и теперь все мысли Симона заняли размышления о светиле. Оно, с одной стороны, спасало путника от ночных кошмаров, а с другой – просто оттягивало неизбежное столкновение с ними же вновь. Находясь в подвешенном состоянии, Симон, казалось, разрывался на части между пустотой, в которой он был навеки заключен, и тем нестерпимым светом, что проглотит его за одно мгновение, расщепив на мельчайшие частицы, стоит ему только выйти за порог своего дома. Казалось, кошмары из его видений могли настигнуть его, если он не только нырнет вновь в мир снов, но и покинет апартаменты в реальном мире.

Более того, размышлял Симон: и тьма ночи, и само нестерпимо яркое пламя дня обладали своим собственным сознанием и вели между собой непрекращающуюся ни на мгновение битву. Наградой же в ней были разум и тело самого путника, который каким-то непостижимым образом был еще способен бороться и даже чего-то хотеть в этом конфликте, что развернулся как снаружи, так и внутри самого бытия страждущего ума.

Решив проверить, как именно выглядело его тело в этом пространстве неопределенности, путник, таким образом, с удивлением обнаружил, что его сущность была похожа на геометрический паттерн, состоящий из фиолетовых линий. Они формировали как само его тело, так и разум, являясь чем-то вроде сети, в которую поймали саму незримую и неощутимую сущность путника, в то время как фокус внимания был отвлечен такими абстрактными понятиями, как тьма и свет.

Был ли этот секундный миг озарения сбоем в работе чипа или же он действительно прикоснулся к чему-то сакральному?

Ответа на этот вопрос у наблюдателя не было. По крайней мере, пока, особенно учитывая то, что вся эта картина развернулась в уме путника за те краткие мгновения, когда он переступал порог своей квартиры. Шагнув навстречу новому дню, Симон уже напрочь позабыл и о своем ночном видении, и об инсайте, отмахнувшись от них, как от назойливых мух, что мешали ему наслаждаться моментом.

Глава 3

Двадцать четыре часа до затмения – тюремный корпус: точное местоположение неизвестно

Лучше бы этот сон, это самое настоящее откровение не заканчивалось никогда. Однако зловещее солнце уже предательски резало глаза, подобно бритве, будто бы сговорившись вместе со скручивающим ощущением в желудке, что било под дых эхом роковых шагов, раздававшихся в коридоре.

Вместе с недомоганием и дискомфортом в самом низу живота вновь обострилась и ноющая боль в других частях тела. Эти ощущения были не столь страшны сами по себе. Они скорее служили напоминанием о том, что же являлось их первопричиной и что готово было вторгнуться в мир пробудившейся пленницы в любой момент.

Окинув рассеянным взглядом крошечное и при этом душное помещение, в котором она находилась, путница вновь ощутила внезапный приступ клаустрофобии. Ей начало казаться, что воздуха не хватает и что давящие на ее голову бетонные стены в бурых разводах в буквальном смысле начинают безжалостно стискивать ее грудную клетку.

Ноги едва держали ее, поскольку в этом импровизированном, вертикально располагающемся гробу не было места ни чтобы присесть, ни чтобы прилечь. В какой-то момент узницу даже посетила спасительная мысль о том, что, может быть, она, наконец, умрет прямо здесь и сейчас и не будет испытывать всех этих страданий. Ее собственный организм, однако, будто бы в насмешку над ее желаниями сопротивлялся этому освободительному исходу. Он изо всех сил пытался сохранить сознание и жизнь, заставляя и без того перегруженный мозг с каждой новой секундой переживать за свою сохранность все больше и больше.

Казалось, у путницы уже начались галлюцинации из-за боли во всех внутренних органах, недосыпания и общего состояния подавленности и страха, что и вырисовывали странный геометрический лиловый узор на внутренних стенах карцера. Мозг путницы этот паттерн интерпретировал как сеть гигантской паутины, что оплетала не только это пыточное помещение, но и раскинулась далеко за его пределы. Казалось, эта сеть выходила за рамки тюрьмы, опутывая собой как целую планету, так и все пространство, включая самые отдаленные звезды вокруг нее.

Таким нехитрым образом сознание заключенной еще раз вернулось к тому сновидению, которое на короткий миг, когда ей удалось немного подремать, все же вновь захватило целиком и полностью фокус ее внимания. В этом царстве подсознания узница была заключена между двумя полюсами гигантского невидимого вселенского магнита посреди пустоты, где с одной стороны ее притягивала силы вечной тьмы, а с другой – тысячи ослепительных солнц. И определить на самом деле, что являлось чем, было крайне затруднительно, поскольку в какой-то момент свет стал настолько невыносим, что и сам превратился в кромешную тьму. В то же самое время коварная тьма стала казаться не такой уж и непроходимо темной, даже уже несколько напоминая сам свет. Его лучи на деле оказались лишь остаточным воспоминанием, что накладывалось сверху на это безусловное зло, которое только и ждало момента, чтобы навалиться всей своей массой на новую жертву.

Так путница уже напрочь позабыла как о той паутине энергии, в которой она запуталась, так и о той твари, что ее сплела. Ведь она сама непосредственно и находилась в этом самом темном уголке космоса. А потому путница даже не успела среагировать, когда эта черная дыра аннигилировала, вновь приняв форму бетонной коробки, в которой она находилась. Более того, это помещение и стало самым настоящим порталом в ад, когда двери карцера распахнулись. Оттуда к девушке, которая была не в состоянии даже закричать, уже потянулась черная рука, которая, грубо схватив ее за волосы, мощным рывком вытянула наружу. После этого железные врата чистилища с грохотом закрылись, и их насмешливо звучащее дребезжание продолжало преследовать путницу все то время, пока ее буквально волокли по коридору к месту ее очередного ни на секунду не прекращающегося истязания.

Глава 4

Двадцать три часа до затмения – Центральный Государственный Университет Метрополии Сердца

Дверь позади захлопнулась слишком громко из-за сквозняка, а потому собравшаяся аудитория тут же обратила свои любопытные взгляды в сторону вошедшего. Если быть точнее, то именно та часть, что не была в данный момент занята обработкой информации через свои чипы. Их фокус внимания в данный момент находился далеко за пределами данного помещения, хотя внешне и казалось, что они просто сидят с закрытыми глазами и медитируют.

Женщина-профессор, облокотившаяся на кафедру, посмотрела поверх очков и едва заметно понимающе улыбнулась, тем самым пригласив опоздавшего к началу занятия нерадивого студента внутрь, чем тот не преминул воспользоваться. Миновав основную сцену, Симон, проследовал по ступенькам на возвышавшийся над ней седьмой ряд парт, присев, наконец, рядом со своим другом, который был едва ли не единственной причиной, по которой Симон все еще продолжал посещать унылые залы этого казенного учреждения. Как только их взгляды встретились, на лице Симона практически моментально заиграла улыбка, которую он не мог сдержать и которая, казалось, была непосредственным отражением выражения лица его товарища. Эмоции от встречи с другом были настолько сильны, что будто бы сама их интенсивность стала искажать все пространство вокруг, вместе с тем вызывая необыкновенные ощущения и ассоциации, что волной захлестнули путника. Первые несколько секунд, казалось, ничего не происходило, однако затем стало понятно, что нечто незримое все же, вне всякого сомнения, уже случилось. Так, все началось с мельчайших частичек пыли, танцевавших в свете утреннего солнца, что проникал сквозь жалюзи. Их движения, по началу казавшиеся абсолютно хаотичными, приобрели несомненно выверенную и даже математически просчитываемую траекторию. Более того, сами они, поначалу будучи невзрачными белыми закорючками, внезапно стали переливающимися частичками света, который проникал внутрь с улицы. И не только они одни. Профессор и стены помещения стали мерцать, с каждым мгновением сияя все сильнее. Складывалось впечатление, что стыки стен, пола и потолка сейчас просто распадутся от этой вибрации. По всей видимости, однако, этой энергии для полного коллапса было недостаточно, а потому от столкновения этих сил по всем поверхностям аудитории лишь шла рябь, которая приобретала форму сверкающих нитей. Они, в свою очередь, соединяли между собой все предметы как внутри, так и снаружи университета. Эти паттерны были похожи на древние узоры на одеждах аборигенов острова за Горизонтом, историю которых Симон еще совсем недавно изучал на специальном цикле лекций. Вместе с тем окружившие его сверкающие рисунки были практически неотличимы от схем сложных цепей нейроконтуров чипов, изучение строения которых уже началось в этом семестре.

В своем промежуточном состоянии эти переливающиеся объекты принимали форму снежинок, которые заполнили собой все пространство в аудитории. Вместе с тем их присутствие отдавало приятным покалывающим холодом, что маленькими иголочками прошелся от самых пяток Симона до макушки и обратно.

Разглядывая свою ярко-желтую футболку, он наблюдал за тем, как разноцветный логотип на ней плавится, стоило только этим снежинкам коснуться его. Они превращали одежду в светлую кляксу, которая без труда готова была слиться с рисунками на футболке его соседа.

Сфокусировав свой взгляд на образе друга, вечный путник в образе Симона наблюдал за тем, как на его лице возникает все та же компьютерная схема, которая делала того похожим на изрисованного лилово-белыми татуировками дикаря. Надо было признать, что они весьма органично сочетались с его более темной фиолетовой футболкой.

Визуальные изменения тем не менее были не единственным индикаторами произошедших перемен. Окружающее пространство наполнилось тысячами новых звуков. Эти вибрации беспрепятственно проходили сквозь стены университета, превращаясь в самый настоящий вихрь смыслов, состоящий из бурлящего потока информации.

Целиком его переработать было невозможно, да и не нужно. А потому для окончания начавшейся синхронизации чипа с базой данных университета Симон привычным усилием воли сократил входящий поток до одной-единственной линии передач, которая была надежно зашифрована даже от всеведущего профессора за кафедрой. По крайней мере, так ему казалось.

– Привет, – вновь безмолвно улыбнулся Симон своему другу, как только интенсивность аудиовизуального вхождения в виртуальное пространство их сонастроенных чипов снизилась.

– И тебе, – кивнул в ответ его друг с разницей всего в несколько секунд, которые прошли после того, как Симон плюхнулся на сиденье рядом с ним. – Вижу, ты сегодня в хорошем расположении духа.

– Еще бы, – не смог скрыть своих радостных чувств Симон. – Ты угадай, кто согласился прийти на «Затмение», Эдди!

– Не имею ни малейшего понятия, – закатил глаза Эдвард.

– Кейт!

– Это было совершенно неочевидно, – с легкой иронией в голосе, которая отразилась в голове его друга, протянул он. – Надеюсь на сей раз ты найдешь в себе силы признаться ей?

– Да я уже предложил ей встречаться… Мне, видимо, надо действовать более решительно. А для этого мне понадобится моральная поддержка. Так что ты, в любом случае, пойдешь вместе со мной. Ты ведь знаешь, что Эдди и Симон – команда, и у них все всегда получается!

– В лабораторных моделированиях возможно, но вот в любовных делах… Я не так уж и уверен, что от меня будет в данном случае хоть какой-то толк…

– Ты меня не проведешь! – запротестовал Симон, используя все ту же нейропанель управления для связи, чтобы их никто больше не услышал. – Раз у тебя все получилось с Хельгой, то и мне уж точно ты сможешь принести удачу!

Эдвард, казалось, едва заметно напрягся, однако все же не стал заострять на этом свое внимание:

– Ладно, ладно! Ты и мертвого уговоришь! Приду я сегодня. Где, говоришь, будет вечеринка?

– Platopus Beach, конечно же!

– Следовало догадаться, – потянулся Эдвард, – могу представить, что там будет.

– Мы ведь можем там быть не до самого рассвета, ведь главное, чтобы… – слегка замялся Симон.

– Да, знаю, знаю я. Чтобы ты наконец сошелся с Кейт.

– Именно!

– О, Богиня.

– Да что такое? – искренне удивился Симон.

– Нет, нет, ничего. Давай-ка лучше вновь подключимся к виртуальной библиотеке, пока наша шикарная дама, – Эдвард кивнул на профессора, – не догадалась, что мы опять общаемся по закрытому каналу.

– Мне кажется, она и так знает, – неохотно согласился его друг, – просто делает вид, что не понимает.

– Тем более. Не будем лишний раз заставлять беспокоиться старушку.

– Уговорил, уговорил, и… Спасибо еще раз тебе! – вновь буквально засиял Симон.

– Пока еще не за что, – слегка устало отозвался его друг.

– Так, ладно, какая тема сегодняшнего семинара?

– Права человека. Их социальное значение и правоприменительная практика в контексте исторической ретроспективы…

Пока Эдвард озвучивал ключевые пункты, его друг на мгновение отвлекся на совершенно экстраординарное событие, которое выбивалось даже за условные границы виртуальной симуляции чипа. А заключалось оно в том, что изливающийся разноцветным потоком свет из-за жалюзи иссяк, после чего они разошлись в стороны. Но не как обычно, когда это делала профессор с помощью пульта управления, а как будто бы какая-то неведомая сила взяла и буквально подняла каждую из ламелей к самому потолку, обнажив гигантскую фигуру, ростом не менее трех метров, которая, по всей видимости, и затмила собой уличный свет.

Точно разглядеть ее слегка обалдевший Симон не успел, поскольку модуляция занятия уже практически полностью загрузилась в его мозг, унося за собой в потоке информации. Тем не менее он все же успел разглядеть вытянутую маску с приплюснутым клювом, которая венчала вершину фигуры. После этого последовал резкий толчок, который расколол на мелкие кусочки не только самого Симона, но и все пространство вокруг.

Происходящее напоминало Симону вроде бы обычную обучающую голограмму, однако на сей раз все выглядело куда более реально и ощущалась даже более настоящим, чем сама действительность. Так Симон из кабинета перенесся к подножию черной пирамиды, с вершины которой лились потоки крови, до сих пор не до конца понимая, каким образом эта проекция соотносится с темой занятия, и в то же время смутно ощущая, что он уже ее где-то видел.

– …в разные времена, – прозвучал голос Эдварда, что лился, казалось, отовсюду, смешиваясь с голосом профессора, – понятие свободы всегда означало совершенно разные вещи и явления для тех или иных народов. Наиболее любопытной теорией в ретроспективе для нас являются верования древних культур, что жили за Горизонтом и верили в то, что наш мир —адское измерение. Если угодно – тюрьма для всех мыслящих созданий. И в то же самое время она и увлекательнейшая площадка для игр. Вот только для существ совершенно иного порядка…

Симон слушал эту информацию, сам не заметив того, как ноги понесли его вперед, заставив подниматься вверх по склизким и холодным ступенькам пирамиды. Во время подъема он наблюдал, как с самой вершины этого строения то и дело падали трупы татуированных аборигенов с вырванными сердцами. Их обескровленные тела, достигая нижних уровней гигантского жертвенного алтаря, насаживались на черные колья, которыми была усеяна пропитанная кровью земля внизу.

– …однако несмотря на это знание, вожди древних племен все равно стимулировали рождаемость, поскольку свобода для них заключалась не в том, чтобы предотвратить страдание путем прекращения создания новых мыслящих существ… Но напротив! Их устремления были направлены на то, чтобы размножение не было ничем ограничено! Чтобы как можно больше существ подарили свои страдания их верховному существу! И чтобы никто не выпрыгнул из этого кровавого круговорота жизни и смерти, существовало два стража истины.

Симон чуть вздрогнул, когда прямо перед ним на лестницу приземлился огромный многоголовый монстр, распахнувший свои пасти в его направлении. Однако даже не смотря на этот жутковатый и гротескный образ чудовища, путник все равно продолжил свой подъем наверх.

– Первый страж – желание получить как можно больше. Неудержимая жажда и голод есть интенция сожрать не только других живых существ, но и весь мир. Если, конечно, получится. Что неосуществимо ни в какой форме для смертного, который не властен даже над своим собственным появлением на свет. Ему остается лишь раз за разом тешить себя иллюзией контроля хотя бы над своим телом и желаниями.

Симон, миновав это существо, вновь содрогнулся, когда прямо перед ним из ступеней пирамиды буквально проросла обнаженная демонесса, покрытая лианами с острыми шипами.

– Второй страж – это вожделение. Это жажда уже иного рода. Ее каждый стремится утолить, даже не смотря на всю ту боль, что приносят острые шипы страданий существования с первого до последнего вздоха, преследующие любое осознающее само себя существо.

Симон миновал и эту сущность, уже практически достигнув вершины. Он, однако, все же притормозил, когда в его глаза ударил нестерпимый свет, а кожу обжег сильнейший жар.

– Тем не менее даже если и эти две благородные истины не помогли человеку в том, чтобы он вырвался из порочного круга, и если новая жизнь обрела свою форму, то она неизбежно испытает страдания. Такие же, как и ее создатель, о котором он напрочь позабыл. Пробившиеся ростки сознания настигнет божественный огонь, который лишает разума и памяти. И тогда все начинается сначала уже в новой форме, но, по сути, по старой схеме вечного вспоминания и забвения.

Симон кое-как доковылял до вершины. При этом ему казалось, что последние ступеньки он проходит как в какой-то глупой игре снова и снова, идя по своим собственным, уже не раз оставленным когда-то давно следам. Наконец, когда из этого повторяющегося цикла ему удалось ускользнуть, путник в очередной раз в ужасе замер при виде фигуры, которую он не встречал уже очень и очень давно и при этом которая, казалось, всегда была прямо перед его глазами. Черная Богиня смотрела прямо в его душу, стоя посередине жертвенного алтаря, сжимая в своих руках вырванные сердца бесчисленного количества мыслящих существ.

Однако финальная жертва, что лежала перед ней, была еще жива. Глядя ей в глаза, Симон понимал, что все уже предрешено. Однако несмотря на это, он все-таки бросился к ней на помощь. Практически дойдя до нее, путешественник в самый последний момент потерял сознание, сраженный ударом Богини, которая громко смеялась над его попыткой изменить то, что уже давно свершилось.

Глава 5

Двадцать два часа до затмения – тюремный корпус: точное местоположение неизвестно

От сильного удара путница едва удержалась на ногах, прекрасно понимая, однако, что, если она упадет, ей в итоге достанется еще больше. Все происходящее тем не менее, не смотря на свою физиологическую достоверность, напоминало собой больше дурной сон, чем действительность, хотя и страх, и боль в нем для наблюдателя были самые что ни на есть настоящие.

Боль, с одной стороны, давила изнутри от поврежденных еще с прошлого раза тканей, но с другой – заглушалась и притуплялась давящим в груди страхом от ожидания тех мучений, которые ей только предстоит пережить. Узница ведь прекрасно осознавала, что именно ждет ее в конце этого зеленого обшарпанного коридора, откуда уже доносились характерные крики и стоны.

Как только массивная дверь отворилась, узница онемела от ужаса, увидев раздетую до гола Шанти, свою дорогую сердцу напарницу, что одновременно с ней попала в эти застенки. Сейчас же она больше напоминала разбитую куклу, окропленную своей кровью, нежели живого человека. Однако куклу весьма реалистичную, из которой на пол вытекали не только кровь, но и содержимое желудка, который и без того был ослаблен до невозможности тюремной баландой.

За этой же нелицеприятной во всех отношениях картиной вместе с тем наблюдала и другая фигура – только уже не вживую, а на своем голографическом экране. Он выводил объемное изображение, получаемое из крошечных, практически невидимых камер под потолком пыточной камеры.

Они транслировали в прямом эфире фактурную съемку оперативных сотрудников Института перевоспитания, вместе с остальными «исправленцами», как их на местном жаргоне называли службисты.

Сотрудники окружали привязанную жертву какое-то время, после чего слегка расступились, когда внутрь завели очередную бесправную женщину.

Устало смотря на экран, равнодушный зритель зевнул, тем самым пропустив момент, когда кто-то из присутствующих в помещении дал вошедшей продолговатый металлический предмет, который та взяла подобно роботу и подошла к обездвиженной и, казалось бы, неживой кукле на столе. Зритель потянулся, слушая как кукла на столе ожила и заорала, пытаясь изо всех сил своим воплем то ли напугать присутствующих, то ли воззвать к остаткам их человечности. Однако ничего в итоге не помогло, и пытка осуществлялась ровно до тех пор, пока ее жертва не отключилась.

– Ну наконец-то, – раздраженно выдохнул мужчина, развалившись на своем мягком кресле и мельком взглянув на наручные часы. Послав сигнал контрольному чипу в своем неокортексе, он подключился к еще одной камере, что располагалась уже в ином, куда более уютном, чем пыточная помещении. Как раз туда проследовала после сеанса пыток как сама невольная соучастница преступления, так и один из сотрудников безопасности заведения.

– …это был мудрый выбор, – обратился к вошедшей сотрудник, – та дрянь здоровая, так что жить будет. Пока. А вот ты бы еще одного раза не вынесла… – выхватывал слух уже незаинтересованного зрителя обработку заключенной штатным сотрудником: – …но твое выступление, дорогуша, записали в архив. И чтобы ты не оказалась в месте, где нет нашей доблестной охраны, и кто-то там случайно из твоих так называемых братьев и сестер не увидел эту запись… И не узнал того, что ты сделала со своей подругой, я советую тебе больше не рыпаться и выполнять беспрекословно все, что от тебя потребуется. Ты это усекла?

Дрожа от страха девушка в конце концов кивнула, тем самым давая согласие на дальнейшее сотрудничество. Это послужило зрителю сигналом еще раз взглянуть на часы и тут же послать команду безотлагательного вызова на чип-коммуникатор своего заместителя.

– И вот еще что… Я… Так, сейчас… – небрежно бросил тот дрожащей фигуре напротив, после чего быстро встав и выйдя из кабинета, оставив там арестантку с конвоем, ответил на входящий вызов, – да господин Реггс?

– Как я погляжу, вы все уже уладили. Больше никаких сложностей не предвидится? А то я эту дикарку не первый раз уже вижу…

– Конечно, конечно, господин! Извините за то, что вы узнали об этом инциденте! – засуетился заместитель. – Мы не хотели вас беспокоить, поэтому вот и…

– Да ты выдыхай. Я хоть развеялся немного, пока ехал к вам, – ответил тот из своего кабинета, – но у меня уже сегодня запланирован небольшой праздник у ребенка, так что…

– Конечно, конечно, господин! Ни слова больше! Мы вас ни секунды более не задерживаем! Дальше уж сами… – доносились обрывки фраз до израненной пленницы, которая, мелко дрожа, еще держалась из последних сил, чтобы не упасть навзничь прямо здесь и сейчас.

В какой-то момент ей показалось, что она уже взаправду теряет сознание. Усилием воли она заставила себя открыть глаза и обнаружила, что является уже не бесправной пленницей, но студентом свободной страны, который испытывал ту же самую дрожь, пережив достаточно травмирующий опыт, который напрямую ретранслировался в его чип.

Глава 6

Двадцать два часа до затмения – Центральный Государственный Университет Метрополии Сердца

– Тиран, или временно относительно доминирующая особь. Находясь на любой ступени власти, она стремится к тому, чтобы разобщить основную массу тех, над кем властвует и с кого только берет, не отдавая ничего взамен. Проще всего это сделать, заставив людей ненавидеть друг друга, используя для этого самые подлые и бесчеловечные методы. Причины для насилия всегда найдутся – взять хотя бы кровавые ритуалы вырывания сердец древних аборигенов на острове Крови за Горизонтом, которые оправдывали себя подношением высшим силам. В любом случае для пресечения солидаризации слуг в осмысленное сообщество, которое может случиться по любому даже самому пустяковому поводу, и существует система разводок. Например, в виде самовоспроизводящегося конвейера насилия, где жертва сама становится палачом и уже теряет всякий авторитет и даже уверенность в собственной правоте. По крайней мере, пока он или она не выйдет за пределы установленной иерархической системы… – не успел договорить мягкий и в чем-то даже убаюкивающий голос диктора, принадлежавший не то профессору, не то Эдварду, как показатели слушающего стали критическими. Запись урока поэтому прервалась и сразу же в мозг были взбрызнуты эйфоретики, которые моментально вывели путешественника из транса обратно в пространство падающих голографических снежинок. Путник обнаружил себя вновь в просторной аудитории, где уже не было спертого воздуха темницы, но напротив, гулял свежий весенний ветерок с улицы.

Все еще находясь как бы между этим и другим миром, Симон вновь обратил внимание на странную фигуру с вытянутой мордой-маской, что на сей раз расположилась в дверном проеме на выходе. Она практически тут же растворилась в воздухе, ровно как и разноцветные снежинки. Они в последний раз замерцали вместе с нитями в пространстве, что их связывали, когда из динамиков прозвучала раскатистая мелодия, символизировавшая конец урока.

– Всем спасибо, – улыбнулась миловидная женщина-профессор, – на то, чтобы ваш мозг обработал полученную информацию, вам потребуется пара дней, а потому на следующей неделе я вас жду на тематическом экзамене.

– Пойдем, может, энергомикстуры выпьем? – предложил Эдвард своему еще не до конца во всех смыслах заземлившемуся другу.

– А давай, – на автомате отозвался Симон, следуя за ним по ступенькам вниз к выходу. Пропустив вперед практически всю группу и покидая кабинет, он на мгновение задержался, повернувшись к профессору. Та, в свою очередь, не отрываясь от внутреннего созерцания, через чип каким-то образом, но все же уловила интенцию своего студента. – Какие-то вопросы, Симон?

– Да, госпожа Флауэрс, я… – запнулся юноша, – …я вроде как и хотел что-то уточнить по материалу, но как будто уже забыл почти все, о чем там шла речь…

Женщина, открыв глаза, с любопытством смерила юношу взглядом, после чего тепло улыбнулась:

– Не волнуйтесь. Всему свое время: как для ответов, так и для вопросов. Доверьтесь своему мозгу. В нужный момент он обязательно выдаст вам нужную информацию.

– Сима, ну ты как? Идешь? – донесся из коридора голос Эдди.

– Похоже, вас уже ждут, – улыбнулась профессор.

– Да я… И простите, что опоздал. Я, правда, не хотел…

– Не волнуйтесь. Все происходит вовремя. Всегда. И вы пришли как никогда кстати, именно в тот самый момент, который был нужен вам. А потому сейчас позвольте себе расслабиться и набраться сил, поскольку впереди вас ждет немало новых открытий.

Симон ненароком подумал, что профессор имеет ввиду предстоящий экзамен, и потому, вежливо улыбнувшись, уже позабыл напрочь о своей тревоге, произнеся прощальные слова. С каждой секундой все быстрее возвращаясь в свое повседневное комфортное ментальное состояние, он следовал за своим лучшим другом, которого, он был уверен, не потеряет никогда.

Глава 7

Двадцать один час до затмения – тюремный корпус: точное местоположение неизвестно

Узница позволила себе задрожать еще сильнее, когда вновь осталась в одиночной камере, от простого осознания того, что теперь после всего, что произошло, она потеряла ее навсегда… Потеряла ту единственную, что была лучом света в этом царстве мрака. И сделала это с ней и с самой собой именно она: ее руки, ее слабость и трусость.

Это абсолютно неконтролируемое состояние шока привело к судорогам во всем теле. Ощущалось это так, как будто бы ей внедрили в мозг казенный чип и запустили туда разрушительный вирус, который должен быть уничтожить ее разум изнутри. Вместе с тем пытки стражников, с другой стороны, должны были бы добить ее тело.

Но зачем нужно было так изощренно издеваться, почему просто не прикончить ее прямо здесь и сейчас? Вопрос, которым задалась пленница, был скорее риторическим. Тем более, что у нее не было никакой возможности внятно дать на него ответ, поскольку та скорлупа мира, в которой она находилась до момента, когда подвергла мучениям свою подругу, сейчас внезапно дала трещину. Через нее стали проникать настоящие демоны, что принялись в буквальном смысле кусать и терзать ее мозг и сердце, что ощущалось как полная потеря контроля над телом. Руки и ноги стали неметь так, что весь ее организм выгнулся в отчаянной попытке придать им хоть какую-то подвижность или хотя бы создать временную иллюзию контроля движений. Однако все было тщетно. После бесплодных попыток хоть как-то вновь ощутить части своего существа, пленница с ужасом поняла, как дыхание ее сперло так, будто бы некая невидимая сила сдавила ее диафрагму. Хрипя и пуская слюну, путница совершила последнюю отчаянную попытку обрести контроль. Примитивным движением она скинула себя с металлической койки на холодный пол, который, казалось, вибрировал под ней. Сначала девушка испугалась, что, услышав ее падение, за ней тут же придут стражники. Не для того, конечно, чтобы помочь, но, напротив, чтобы наказать за шум. Однако спустя краткий миг напоминающий шаги стук стал похож на едва слышимый гул, который становился все громче и теперь походил больше на воющую сирену – настолько громкую, что ее рев буквально оглушил девушку. Узница позабыла о проблемах с дыханием. В ответ на звук она изо всех сил зажмурилась, постаравшись сберечь рассудок от этого пронзительного эха, который постепенно видоизменялся. Он превратился в стоны, которые со всех сторон обрушились на страдалицу, что, распахнув глаза, замерла от ужаса.

В камере почти не было света, однако даже в этой кромешной тьме были вполне различимы лилово-зеленоватые силуэты призраков, которые состояли из геометрических паттернов. Они постоянно видоизменялись, тем самым создавая иллюзию подвижных объектов, а не статично существующих в пространстве фантомов.

На глазах путницы тут же выступили слезы, поскольку она, не зная никого из них лично, тем не менее как-то без особого труда поняла, что перед ней предстали как бы слепки памяти убитых палачами узников этой темницы.

Однако куда ужаснее было осознавать, что, хотя ответственность лежала, безусловно, в первую очередь на администрации этого пыточного заведения, кровь всех этих людей была и на ее руках. Точнее, на руках таких, как она, которые смалодушничали и предпочли закончить или хотя бы как-то облегчить свои страдания в обмен на причинение куда большего вреда своим товарищам по несчастью.

Скорее всего, и палачей вроде нее тоже постигла незавидная судьба, как и всех этих бесплотных жертв, что пришли за отмщением. Однако, когда эти образы приняли уже иные позы, стало понятно, что они пришли не для того, чтобы мстить, но чтобы о чем-то попросить.

Эта ассоциация возникла у путницы, когда взгляд ее скользнул по кулону, что выскользнул из-за шиворота ее робы, звонко ударившись об пол. Он представлял собой небольшое изображение Богини-бабочки, точно такой же, как и небольшое изваяние в храме при тюрьме, в который изредка водили узников помолиться между пытками и изнуряющими работами на вредном эфирном производстве.

В тот момент, как пленница увидела этот предмет, она тут же нашла его отражение и в фигурах, что ее окружали, на которых был надет этот символ надежды на спасение души после смерти.

И тогда она поняла, что это вовсе не на ней висит амулет. И стало понятно, почему она не могла пошевелится, а также почему не могла долго вздохнуть, но тем не менее оставалась все это время в сознании.

Она и была этим самым изваянием, что стояло в храме и, казалось, все чувствовало и понимало, только вот не могло ничего сделать.

Между теней страждущих, что обращали к ней свои молитвы, она увидела и саму себя, и свою подругу, над которой она столь жестоко надругалась по приказу тех, кто сам ранее истязал ее. И ей стало так невыносимо больно, что она не могла помочь ни себе, ни кому бы то ни было еще, она ощутила, как в буквальном смысле начала мироточить, наполняя комнату слезами странной, черной, отливающей лиловым цветом жидкости, что брызнула из ее глаз и стала заливать все помещение.

Когда вязкий эфир заполнил собой все пространство, скрыв под собой как храм и всех молящихся, так и статую, коей являлась сама путница, стало казаться, что все закончилось и, что можно наконец-таки обрести долгожданный покой. В итоге, однако, все стало еще хуже, когда путница ощутила чудовищное давление, что дробило ее каменную сущность, затягивая в черный водоворот. Он сходился в воронке, в которую, казалось, засасывались все надежды и страдания молящихся, копившиеся в ней как в сосуде. И в определенный момент кто-то, судя по всему, решил этот сосуд мучений разбить и испить до последней капли. Так, прежде чем все горестные воспоминания, из которых целиком и полностью состояла путница, исчезли во чреве воронки, она все же успела различить переливающую пасть, что больше напоминала какой-то хобот, жадно всасывающий все, чем она являлась. И в этот момент путница осознала, что весь мир был не более чем генератором этих эмоций, которыми питалось это существо. Оно даже не дало путнице времени что-либо осознать из увиденного и, самое главное, понятого, одним глотком испив ее страдающий ум без остатка.

Глава 8

Двадцать один час до затмения – терраса Центрального Государственного Университета Метрополии Сердца

Одним глотком осушив всю колбу и ощутив приятный горьковато-сладкий вкус на языке, тут же почувствовав прилив сил, Симон удовлетворенно вытянулся на солнце, что символически выглянуло в этот момент из-за редких облачков.

Медленно вдыхая свежий воздух и наблюдая за тем, как над городом возникает едва заметная голубая дымка, Симон не мог подобрать подходящих слов для того, чтобы описать свои ощущения. Как вообще можно было передать словами, что он являлся самым счастливым человеком на этой планете? Хотя, безусловно, и раньше существовали вполне себе довольные своими жизнями люди, точно так же, как и люди влюбленные, но тем не менее никто и никогда из них все же не испытывал столь ярких и окрыляющих чувств, как он сейчас. По крайней мере, в этом был убежден юноша. Более того, Симон искренне ощущал, что эти эмоции без труда выходили за пределы его тела и ума, в буквальном смысле окрашивая весь мир вокруг, включая как этот закат весны, так и неизбежное начало лета, которое обещало не закончиться уже никогда.

Эдвард, в свою очередь, что-то увлеченно рассказывал Симону, медленно цедя содержимое своей колбы, на что его друг оживленно кивал и даже что-то отвечал. Сама суть разговора при этом будто бы ускользала от внимания путника. И он был даже рад этому. Не тому, конечно, что пропускал мимо ушей большую часть из того, что говорил его собеседник, а тому, что наконец-то он поймал это чувство, которое, казалось, должно было быть естественным и постоянным для любого мыслящего существа. Это ощущение безмятежности и радости от предчувствия, предвкушения предстоящей встречи. Да, он был влюблен в Кейт и сегодня должен был по-настоящему признаться ей в своих чувствах, убедить в серьезности намерений. Однако не только это сладострастное томление было его путеводной звездой в данный момент.

– Пойдем! – резко соскочив со своего места, воскликнул Симон, оборвав буквально на полуслове своего слегка напрягшегося от подобной резкости друга.

– Куда? – немного недоверчиво переспросил Эдвард.

– Туда! – указал на возвышающееся над городской панорамой в паре кварталов отсюда колесо обозрения Симон.

– Мы так можем не успеть на следующую пару. Окно-то не слишком большое, Сим.

– Как будто тебя это когда-то останавливало! – съязвил Симон, отчего Эдвард напрягся еще больше. И было понятно, что тут дело было вовсе не в пропуске второстепенных по важности предметов.

– Да, да, конечно… – протянул его друг, – просто сейчас уже начинается летний сезон. И мне нужно будет внести аванс за следующий период обучения, так что…

– Чего же ты молчишь тогда! Так бы и сказал! – задорно кивнул Симон, отчего его товарищ помрачнел еще больше. – Деньги ведь не проблема! Я сейчас заплачу за нас обоих! Идем, давай!

Эдвард, что-то недовольно бормоча, в итоге нехотя, но все же согласился на подобные условия, после чего двое друзей, что-то оживленно обсуждая, направились в сторону колоссального колеса.

Во время прогулки Симон с каждым шагом чувствовал то, что оставалось незримым для его внимания до этого самого мига – легкость и подвижность своего молодого тела. Оно казалось полностью невесомым, особенно когда прохладные потоки воздуха подталкивали его идти все дальше по мягкому асфальту. Тот буквально плавился под его ногами – только вот не от солнца, что своим оранжевым светом струилось между многоэтажками центрального района города, но от той энергии, которая буквально бурлила в Симоне. В моменте путник вышагивал нога в ногу со своим другом, что был его продолжением и одновременно отражением в буквальном смысле слова. Казалось, что с каждом новом шагом они то и дело менялись местами друг с другом подобно двум голографическим изображениям, что периодически то разделялись, то наслаивались друг на друга, при этом являясь по сути одним целым.

***

– Что, уже наконец почувствовал эффект? – улыбнулся Эдвард.

– Еще бы… – открыв рот от восхищения, пожирал своим жадным взглядом панораму города Симон, поднимаясь все выше и выше в кабинке колеса обозрения. В это самое время он наблюдал за тем, как внизу они с Эдом, а точнее, их копии из прошлого подходят к основанию этого самого аттракциона, чтобы купить билеты. Таким образом, он мог видеть, или, по крайней мере так ему казалось, прошлое, а значит, теоретически мог заглянуть и в будущее!

Так, повернув голову уже в ином направлении, Симон устремил свой взгляд к заливу, где должна была состоятся вечеринка «Затмения». Несмотря на то, что день только начался, Симон стал свидетелем того, как небо над береговой линией будто бы кистью невидимого художника окрасилось в лиловые, а затем и темно-синие тона ночи с блестящими звездочками. И хотя место притяжения его внимания и находилось в добром десятке километров от центра, путник уже различал зажигательную музыку, что сотрясала землю. Она к тому же заставляла вибрировать и всю металлическую конструкцию, в которой переживал свое путешествие души юный студент, несмотря на все надоедливые условности. Например, тот небольшой факт, что до начала мероприятия оставалось еще с добрый десяток часов.

Тем не менее, разогретый добытой Эдди микстурой в купе с контролирующим биохимию мозга чипом, Симон ощущал себя так, будто бы он владел самим временем и пространством, будучи в состоянии при желании промотать все эти долгие минуты, только бы лишь поскорее воссоединиться с той, кто занимала все его мысли.

– О чем задумался? – со слегка насмешливой улыбкой на устах поинтересовался Эдвард, глядя на то, как замер, размышляя о чем-то, его друг.

Реакция не заставила себя долго ждать, и чип Симона уже передал на приемник Эда сгенерированную проекцию изображения свой мечты.

Эдвард пару мгновений ничего не говорил, будто бы что-то обдумывая, но затем все же отреагировал:

– Она действительно тут выглядит неплохо.

– Неплохо? – не сдержавшись, рассмеялся Симон, еще раз сфокусировавшись на оранжево-огненной копне волос Кейт, которая походила на пожар, что своими языками пламени охватил ее зеленоватую майку. Наблюдателю, находящемуся в его измененном микстурой сознании, в свою очередь она показалось самой природой, что дышала свежестью и обещанием тайны. Эта природная дикость и свобода сосуществовала вместе с неукротимым закатным солнцем ее волос, которое и питало всю эту свежесть, не сжигая, но, напротив, давая ей необходимую для жизни энергию. Такой Кейт и была для Симона – одновременно и бесконечно страстной, будоражащей, и вместе с тем дарящей спокойствие и умиротворение. – Да, Эдди, это действительно так. А твоя подружка Хельга тоже будет там?

– Возможно. Пока еще не знаю.

– Да ты что! Конечно же зови ее! – нетерпеливо воскликнул Симон, на которого нахлынула новая волна чувств, когда он представил их вчетвером: двух верных друзей и их спутниц, которые всю жизнь пройдут плечом к плечу и которым повезло найти друг друга в этом странном мире. Казалось, иначе просто и быть не могло!

Эта мысль опять настолько глубоко пронзила путника, что тому вновь захотелось промотать время вперед. Однако в итоге он все же остановился, решив не вмешиваться в естественный ход вещей и тем самым не желая лишать себя удовольствия от предвкушения обещанного наступающим летом счастья. Оно ведь уже никуда не убежит и пренепременно поселится в сердце юноши этим весенним вечерком раз и навсегда.

– Так что… – заключил про себя Симон, улыбнувшись собственной новообретенной мудрости, – только безумец, даже несмотря на то, что у него действительно была бы такая возможность, захотел бы промотать свою жизнь, которая есть величайший дар на свете.

Глава 9

Двадцать часов до затмения – тюремный корпус: точное местоположение неизвестно

То теряя сознание, то вновь приходя в себя после жутких видений, узница желала лишь одного – чтобы можно было хоть как-то пропустить этот зацикленный во времени момент. Да что уж там – вся ее жизнь, являясь одним сплошным испытанием и мучением, представлялась ей не более чем проклятием или в лучшем случае чьей-то злой шуткой. Но даже так это было все равно лучше, чем просто утилитарная польза от ее бытия в качестве чьей-то еды. Было нестерпимо больно осознавать, что все ее эмоции и жизненный опыт были не более чем взращенной пищей для создания, чей облик путница могла представить за неимением подходящих критериев лишь как ненасытный хобот-воронку, трансформирующийся в длинный алый язык, жадно и неотвратимо поглощающий как все, что ей было дорого, так и саму ее без остатка.

В то же самое время в мире физическом все было тоже вовсе не радужно: металлическая шконка, на которой лежала девушка, казалось, прорастала каким-то неведомым образом прямо в тело девушки, заставляя каждую косточку ныть от боли вследствие побоев. Эти страдания смешивались с нечеловеческим дискомфортом, когда казалось, что любая поза, которую узница старалась принять, причиняла еще больше боли. Ощущалось все это так, будто бы какой-то невидимый демон держал в своих руках саму ее душу и бесконечно терзал ее, не отпуская до конца и в царство сна и, в то же самое время целиком и полностью лишая ее сил в бодрствовании. И все только лишь ради того, чтобы она не была в состоянии хоть как-нибудь улучшить свое положение.

Более того, теперь было очевидно, что это сам мир был настроен против нее, поскольку объективно не было никакой иной внешней силы, которая могла бы вырвать ее из этого безусловного ада с бесконечно повторяющимися пытками и болью, и никто не мог ей помочь, потому что ее жизнь ничего не стоила.

Казалось, некий извращенный интерес она представляла собой лишь для тех кошмарных видений, которые одно за другим продолжали посещать ее. В каких-то она тонула в ледяной воде и не была способна даже вздохнуть, в то время как ее сознание высасывали как какой-то коктейль через невидимую трубочку. В других ее, напротив, бросало в такой жар, что она готова была отдать что угодно за глоток воды. Возможно, именно общая обезвоженность и вызывала все эти реакции мозга, которые в той или иной степени относились к ее угнетаемому во всех смыслах уму.

Самым страшным являлось то, что ее сознание будто бы уже начало привыкать ко всему этому ужасу, что ее окружал. Поэтому все то, что происходило с ней до этого заключения, будь то хорошее или плохое, теперь больше представляло собой не более чем насмешливое наваждение, которое без следа рассеивалось при первом пробуждении в этих давящих холодных стенах. Думать и даже просто вспоминать об этом было не то, чтобы даже больно для путешественницы, но скорее, и это было даже еще страшнее, бессмысленно, поскольку она уже бесконечное количество времени была отрезана от внешнего мира. Что еще хуже – она знала, что больше никогда не увидит улыбающегося лица, потому что она больше никогда не будет свободной.

Она своими руками погубила близкого ей человека. Безусловно, ее вынудили так поступить, однако этим она все равно никак не могла себя оправдать, поскольку чувствовала, что что-то в ней в этот момент умерло. И она уже не боялась того, когда весь их корпус отправят за Горизонт. И хотя номинально после этой так называемой командировки она, даже несмотря на свое происхождение, мгновенно получала помилование, узница прекрасно понимала, что оттуда уже не возвращаются. Смерть пугала ее так сильно, что она поклялась самой себе перенести любые пытки, лишь бы сохранить свою жизнь, свой человеческий облик, однако, похоже, переоценила себя и не только сдалась сама, но и подвела любимого человека.

Еще хуже ей становилось, когда она представляла уже свою подругу в роли палача. И в итоге так лишены человечности окажутся все. И страх перед смертью уже не будет так сильно властвовать над ними. Так что и за Горизонтом окажутся в итоге поголовно все. В каком-то извращенном смысле все эти бесчеловечные пыточные практики выступали чем-то вроде анестезии, которую некие злобные врачи давали своим подопытным крысам прежде начать свои опыты.

Эта метаморфоза произошла так быстро и возымела такой эффект на заключенную, что она не только сдалась окончательно, но и даже несколько расслабилась, позволив металлическому орудию пыток, что заменяла ей кровать, без всяких ограничений впиться в ее тело. Пленница уже не чувствовала ничего, ведь она прекрасно осознавала, что освобождение, пусть и в форме физической гибели, уже близко, а потому боль отступил. Организм будто бы окончательно смирился с окружающими его условиями, поскольку более не было смысла пытаться хоть как-то сберечь здоровье. Оно в любом случае перестанет существовать как отдельная категория вместе с гибелью всего организма.

Появилась даже небольшая надежда на то, что ей вот-вот удастся немного поспать перед наступлением неизбежности, однако всю камеру вновь тряхнуло, и путнице стало страшно, что ее снова будут мучить кошмары о выпивающих ее душу демонах. И действительно видения пришли. Однако выглядели они еще куда более реалистичными, чем все то, чему она была свидетелем до этого в своей жизни. Даже реальнее, чем ее муки на протяжении последних месяцев. Прежде чем потолок камеры лопнул, путницу посетила небольшая спасительная мысль, заключающаяся в том, что она была не единственной сходящей с ума в этой Богиней забытой реальности.

Глава 10

Четырнадцать часов до затмения – Центральный Парк Метрополии Сердца

Симон открыл глаза, сквозь пелену различая закат, не до конца понимая, почему картинка перед ним так сильно расплывается. Но дотронувшись пальцами до лица, он увидел, как рука его намокла от собственных слез.

Причину такого состояния юноша пока так и не смог объяснить. Все ведь складывалось просто замечательно – день был волшебен и чудесен сам по себе, ночь манила предвкушением совершенно новых эмоций и открытий, которые, казалось, до этой поры не были доступны даже открытому ко всяческим экспериментам студенту.

– Ты как? – слегка откинувшись на мягком сиденье в кабинке колеса обозрения, осведомился Эдвард.

– Мы что… тут до самого вечера просидели? – удивился в свою очередь Симон.

– Похоже на то, – выдохнул его самый дорогой сердцу друг.

– Но как это может быть? Я вроде только закрыл глаза, задумался… – сделал паузу Симон, – и вот уже и закат. Мы, что весь день катаемся тут? Или мы где-то шатались еще и вновь вернулись сюда? Ничего не помню… – Симону стало даже как-то не по себе.

– Ты бы видел сейчас свое лицо, – не сдержал улыбки Эдвард, – по крайней пере радуйся, что остались еще хоть какие-то кредиты на твоем чипе, раз нас еще не погнали отсюда.

– Да, да, конечно, ты прав… – не уловив даже малейшего намека на подкол со стороны своего спутника, облегченно выдохнул Симон, – и что… Мы значит вот так и просидели молча целый день?

– Ну почему же. Ты уже несколько раз успел рассказать во всех деталях, что чувствуешь по отношению к своей ненаглядной Кейт, а также куда бы ты хотел вместе с ней и со мной отправиться…

Симон в ответ лишь утвердительно кивал, упорно делая вид, что действительно помнит все эти свои отповеди, в то же самое время как в виске его пульсировало лишь одно воспоминание, а точнее видение, свидетелем которому он был сначала на паре по правоведению. Сейчас оно к тому же повторилось с еще большим количеством деталей. По ощущениям, вроде как женщина была заперта в тесном и холодном, но при том чрезвычайно душном помещении, которое она по каким-то причинам никак не могла добровольно покинуть.

Подробностей Симон не знал, или же они просто успели ускользнуть из его сознания, однако в чем он был уверен наверняка, так это в том, что вместе с величайшей скорбью по отношению к этой томящейся в башне некого злобного дракона даме он испытал катарсис. Ведь его жизнь в данный момент времени представлялась величайшим даром и хранила в себе куда больший потенциал, чем он мог в принципе представить. Симон испытывал величайшую благодарность за то, что он был свободен. За то, что у него был лучший друг. Более того, у него есть та, в которую он влюблен, отчего его сердце готово было пуститься в пляс. Он даже вспомнил про своего отца, с которым несмотря на все противоречия у него тем не менее сохранялась крепкая связь.

Видя все эти замысловатые переплетения судеб в своей жизни, Симон вновь ощутил, как на его сердце будто бы вылили сладчайший нектар, который он впитывал каждой клеточкой своего тела, точно так же как снаружи своей кожей он ловил малейшее дуновение ветерка, что приятно щекотало мелкие волоски на его теле.

Не в силах сдержаться от переполнявших его искренних чувств, Симон заключил Эдварда в крепкие объятия. Тот, в ответ опешив, замер, даже не понимая, как ему стоит отреагировать на этот внезапный порыв. Потому он лишь ободрительно постучал по спине своего друга, который крепко вцепился в него и у которого в голове крутилась лишь одна-единственная мысль: «Это ведь он мог проснуться в той холодной камере! Точно так же, как и эта, наверняка чудесная женщина, которая могла бы здесь и сейчас сидеть на его месте и быть счастливой!»

– А может… Нет, никаких может! Я просто обязан спасти ее!

Под ободрительные слова Эдварда ум Симона немного успокоился, не найдя в объективной реальности подтверждений своим страхам из видений. И все же, все же…

– На пары мы все равно уже опоздали, – несколько отстранившись, спокойно проговорил Эдвард, – можем до моего хостела добраться. Возьмем костюмы. Так уж и быть, одним я поделюсь. А там сразу можем и на пляж двинуть.

– Да, я так и хотел сделать, но…

– Что?

Симону так сильно хотело поделиться своими инсайтами, но у него было стойкое ощущение, что Эдди сейчас точно не был готов воспринять то, что он чувствовал.

– Я хотел, если успею, еще сгонять до университета, чтобы…

– Так ведь там все уже закрыто!

– Не знаю, но… Может, госпожа Флауэрс еще там и…

– А, миссис Бронтозавр? – оскалился Эдвард, и несмотря на то, что раньше это прозвище всегда натягивало улыбку на его лицо, сейчас он тем не менее ощутил, как его почему-то очень сильно обидело это прозвище профессора. – Она скорее всего тоже уже свалила. Так поздно даже факультативных курсов никто не ведет.

– Да, знаю… Но я все равно хочу убедиться.

– В чем?

Симон замялся, не в состоянии даже самому себе объяснить, что именно он хотел узнать у профессора. О видении? О девушке из него? Об этом странном во всех смыслах курсе правоведения?

– Ладно, делай как знаешь, – выдохнул Эдвард, вскочив с места и покинув кабинку, когда она поравнялась с землей. Симон, слегка замешкавшись, в последний момент все же сгруппировался и тоже соскочил