Влюбленный астроном

Размер шрифта: 13

Antoine Laurain

LES CAPRICES D’UN ASTRE

Published by arrangement with Editions Flammarion

Перевод с французского Елены Головиной

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

Отзывы СМИ

Антуан Лорен – блестящий рассказчик.
Figaro

Тонкий, остроумный, трогательный… очаровательный маленький шедевр.
Huffington Post

Настоящая литературная жемчужина.
Times

Невероятные приключения, капризы судьбы, магическая сила любви. Квинтэссенция французской романтики.
Telegraph

* * *

Посвящается Гийому Лежантилю (1725–1792), неудачливому астроному и честному человеку. Настоящему герою

Солнце – это тень Бога.
Микеланджело

* * *

26 марта 1760 года Гийом Жозеф Гиацинт Жан-Батист Лежантиль де ла Галазьер, астроном Королевской академии наук, поднялся на палубу пришвартованного в Лорьяне 50-пушечного корабля «Ле Беррье», готового взять курс на Индию. Когда военное судно покидало французский порт, Лежантиль едва успел мертвой хваткой вцепиться в мачту – его лакированные туфли с серебряными пряжками так скользили по отполированным доскам палубы, что он чуть на ней не растянулся. Правой рукой он придерживал на голове черную фетровую треуголку; бретонский ветер раздувал полы его голубого сюртука и кружевное жабо его жилета. Начиналось долгое и опасное путешествие. В те времена, прощаясь с человеком, отправляющимся в путь через моря, никто не знал, удастся ли свидеться с ним снова. Для исполнения миссии, порученной Его Величеством королем Людовиком XV, Гийом Лежантиль подходил как никто иной: ему предстояло проследить за прохождением Венеры перед Солнцем и с помощью телескопов и других астрономических инструментов рассчитать расстояние – не предполагаемое, а реальное – между небесным светилом и Землей.

Небольшая планета, носящая имя богини любви, совершает прогулку перед солнечным диском с довольно необычной цикличностью: промежуток между двумя ее очередными транзитами составляет восемь лет, после чего наступает перерыв продолжительностью… 122 года. Затем снова два транзита с промежутком в восемь лет, и еще один перерыв – на 105 лет. Этот ритм: 8 – 122 – 8 – 105 – сохраняется неизменным с момента возникновения Вселенной.

Гийом Лежантиль самым тщательным образом подготовился к проведению уникальных наблюдений, которые намеревался осуществить в Пондишери 6 июня 1761 года, то есть спустя год с лишком после отбытия из Франции. Возможно, он станет первым, кто измерит точное расстояние между светилом и голубой планетой.

Все было рассчитано до мельчайших деталей. И все пошло не так.

«Вы живы.

Вы дышите.

Все хорошо.

Вы сидите. Почувствуйте вес своего тела, тяжесть своих ног и рук. Прислушайтесь к звукам вокруг себя».

В наушниках смартфона звучал знакомый успокаивающий женский голос. Он повторялся на каждом сеансе. Ксавье Лемерсье добрался до пятнадцатого, прослушивая по одному в день. Медитация называлась осознанной. Он открыл для себя эту практику в тот период, когда пытался бросить курить. Ксавье никогда не интересовался медитациями и в принципе относился со сдержанным скепсисом к подобным упражнениям, подозревая, что они основаны на всякой эзотерической ерунде с привкусом мистики в стиле нью-эйдж и грошовом шаманизме. «Вообразите, что вы лисица… Ощутите внутри себя цветок… Обратите свое сердце к вечной планете Гее, матери-кормилице всех живых существ…» Но программа, которую он скачал из интернета, не имела с этой чушью ничего общего. Просто вы в течение получаса старались замедлить сумасшедший бег неприятных мыслей, назойливых, как жужжание осы. Привычка слушать «голос», произносящий умиротворяющие фразы, стала приносить Ксавье почти такое же удовольствие, как бокал холодного аперитива на залитой солнцем террасе кафе после рабочего дня. На тридцать минут в день он почти забывал о своих проблемах, что было для него своего рода подвигом.

«Теперь ни о чем не думайте и займитесь телесным очищением».

Телесное очищение состояло в том, чтобы мысленно пройтись от пальцев ног до затылка, обращая особое внимание на точки дискомфорта. Ксавье регулярно отмечал у себя болевые ощущения в пояснице и спазмы в желудке.

В последние два месяца его не отпускало беспокойство. Дела в его агентстве недвижимости шли ни шатко ни валко. Сделок по необъяснимой причине удавалось заключить все меньше. Да, цены на жилье в Париже к 2012 году поднялись и не собирались снижаться, но число клиентов, намеренных купить или продать квартиру, таяло на глазах. Обычные показатели – уровень потребления домохозяйств, покупательная способность, ситуация на бирже – не менялись, значит, дело было не в них. Все «акторы рынка», как их нынче именуют, сходились в одном: ничего особенного не происходит. Наиболее крупные сохраняли – или делали вид, что сохраняют, – безмятежность, самые мелкие и уязвимые начинали всерьез волноваться. Агентство «Лемерсье и Брикар» существовало уже два десятка лет. Ксавье с товарищем открыли его по окончании бизнес-школы и занялись куплей-продажей недвижимости в Париже и ближайших окрестностях. К своим сорока семи годам Ксавье остался его единственным владельцем. Если клиент спрашивал «месье Брикара», Ксавье неизменно отвечал, что тот в отъезде; ему казалось, что две фамилии на вывеске придают конторе солидности и намекают на наличие дружной и компетентной команды сотрудников.

Брюно Брикар, его вечно «командированный» партнер, два года назад неожиданно решил вернуться к корням. Он устал от жизни в большом городе, от пробок и плохого воздуха и предложил другу выкупить его долю. За деньги, вырученные от продажи парижской квартиры, Брюно приобрел в Дордони огромное – восемнадцать гектаров земли! – поместье, куда перебрался с женой и двумя детьми, планируя устроить в нем гостиницу. В последние месяцы работы в агентстве Брюно убеждал Ксавье последовать его примеру, подкрепляя свои рассуждения многочисленными графиками, результатами исследований и прогнозами, согласно которым города скоро задохнутся от токсичных выбросов, потому что автомобили плодятся, как тараканы. Наверное, в словах Брюно была доля истины, но Ксавье не представлял себе жизни в деревне. К тому же у Брюно была семья – в отличие от Ксавье. После мучительного развода с Селиной он больше не женился, а с сыном – одиннадцатилетним Оливье – виделся по заранее оговоренным дням. Когда он изложил эти аргументы партнеру, тот лишь печально кивнул. «Да, – пробормотал он, – у тебя все сложнее».

Ксавье не покидало ощущение, что его жизнь покатилась не туда, хотя сказать, в какой именно момент это случилось, он не смог бы. Он все чаще чувствовал себя одиночкой без перспектив. Он продавал людям, располагавшим средствами и полным воодушевления, квартиры, в которых они заживут счастливой жизнью, для него отныне недоступной.

«На самом деле никаких трудностей нет.

То, что вы считаете проблемами, чаще всего ваши собственные мысленные построения. Вы тревожитесь на пустом месте. Это бесполезно и только мешает вам.

Избавьтесь от этих переживаний».

* * *

Никаких особых трудностей в морском путешествии нет – если не считать того, что корабль взлетает на волне высотой с дом, а потом так же стремительно падает вниз. Ну и морской болезни. И клаустрофобии. Капитан «Ле Беррье» Луи де Вокуа по просьбе герцога де ла Рийера окружил астронома всяческой заботой. Да, во время шторма лицо у Лежантиля приобретало зеленоватый оттенок, а взгляд делался пустым, и молился астроном чаще, чем матросы, но, стоило выйти солнцу, а морской глади успокоиться, он проявлял себя как прекрасный спутник. Кроме всего прочего, астроном приносил большую пользу, потому что благодаря своим измерительным инструментам добывал для капитана сведения, не отраженные ни на каких картах. Лежантиль наблюдал за движением звезд и Луны и рассчитывал маршрут, с точностью до нескольких морских миль указывая верное расстояние до континента. Огромный установленный на треножнике телескоп из меди и латуни, сияющий, как золотой, который служил астроному для наблюдений, вызывал у де Вокуа искреннее восхищение. Гийом Лежантиль предложил ему приложить глаз к небольшому круглому окошечку и направил объектив на полную Луну. У капитана перехватило дыхание: спутник Земли оказался так близко, что его кратеры виднелись так же ясно, как маяк Сен-Мало в день захода в порт. В другой раз капитан заметил в небе какую-то светящуюся полоску, которая уже полчаса как будто следовала за кораблем, о чем тут же сообщил ученому. Тот немедленно принес еще одну зрительную трубу, покороче первой, и установил ее всего на одной ноге. «Это комета», – сказал Лежантиль. Чуть прищурив глаз, он почти различал ее хвост. Всю следующую неделю он не выпускал из рук компас и гусиное перо и заполнил записями несколько тетрадей, вычисляя скорость движения кометы. Эта задачка привела его в веселое расположение духа, а благоприятная погода и приближение к мысу Доброй Надежды заставили забыть обо всех своих страхах и даже о морской болезни. Он обедал и ужинал в каюте капитана, угощаясь восхитительной жареной рыбой, какой никогда не пробовал во Франции. Однажды утром команда «Ле Беррье» даже поймала в сети кальмара размером с лошадь: его щупальца протянулись вдоль всего корабля, от носа до кормы. Матросы топорами разрубили его на куски, а кок вылил в тяжелые чугунные котелки целый бочонок вина и в этом бульоне сварил кальмара. В тот же вечер вся команда наслаждалась нежным, с привкусом йода, мясом гигантского моллюска. Этот неожиданный улов дал повод вспомнить о всевозможных морских чудовищах, изображенных на разных гравюрах, – то ли подсмотренных в природе, то ли плодах воображения их авторов. По словам матросов, в водах близ мыса Доброй Надежды, обдуваемого всеми ветрами, изредка замечали ужасного монстра Каракака. Сам капитан никогда его не видал, но хорошо представлял себе со слов других моряков. Он снял с полки толстенный том, на обложку для которого пошла кожа как минимум двух здоровых свиней, и раскрыл его на нужной странице. Гийом Лежантиль склонился над книгой: с гравюры на него смотрела гигантская, размером с «Ла Беррье», скорпена. Рыбина разевала пасть, в которой запросто поместились бы ворота раз в пять больше тех, что закрывают вход в Версальский дворец, а из головы у нее фонтаном била струя воды. Если ему доведется повстречаться в море с таким страшилищем, сказал капитан, он будет молить Господа о спасении. После чего перекрестился и с громким хлопком закрыл книгу.

Несколько дней спустя – корабль уже огибал южную оконечность Африки – Лежантиль вышел на палубу. Не успел он приблизиться к лееру, как из пучины показалась огромная серая туша; ее могучие просоленные бока играли мускулами. В тот же миг из головы создания вырвался фонтан, поднявшись метров на пятнадцать ввысь. Сердце астронома пропустило удар: у него перед глазами ожила картинка из книги. Сейчас ужасный Каракак проглотит их суденышко.

Астроном никогда не видел китов. Даже на рисунках. А теперь они кружили вокруг корабля, поливая фонтанами воды и левый борт, и правый. Матросы радостно приветствовали их и распевали воинственные песни. Это немного успокоило Гийома Лежантиля. Он достал из жилетного кармана очки в тонкой металлической оправе, изготовленные по его заказу стекольщиком Маржисье, который полировал линзы для его телескопов. Стекла очков были черными, как чернила, что позволяло смотреть в них на Солнце, не испытывая неудобства. Гийом думал о своей жене Гортензии, оставшейся в Париже. Ей придется ждать его почти полтора года. Он представил себе, как она сидит в тишине их квартиры и своими нежными ручками вышивает на салфетке какой-нибудь изысканный узор, а он в это время качается на волнах в компании кашалотов. Астроном улыбнулся. Сколько всего он расскажет ей, когда вернется в Париж! В тот же миг порывом ветра с него сорвало черную фетровую треуголку. Его головной убор опустился на спину одного из китов и тут же взлетел в воздух под напором мощной струи.

* * *

Ксавье часто думал о Селине. С ней все пошло не так. Кто мог вообразить, что чудесные минуты их первого свидания через двенадцать лет обернутся встречей в зале суда и объявлением о расторжении их брака? История старая как мир и в самой своей банальности непоправимая. Отсутствие оригинальности означало, что нет и не будет никакой лазейки, ни одной самой маленькой щелочки, в которую могла бы проникнуть случайность и неожиданно все изменить. Нет, статистика неумолима: каждый второй брак кончается разводом. Цифры безжалостны, как асфальтовый каток. Один шанс из двух. После тяжелого расставания, в последние месяцы отравленного откровенной злобой, минуло три года, но Ксавье продолжал по несколько раз в неделю о нем вспоминать. Когда голос говорил ему: «Если ваши мысли блуждают, мягко, но настойчиво переключите их на собственное дыхание» – он точно знал, куда его приведет это блуждание: в коридоры Дворца правосудия, в общество его адвоката мэтра Мюрье и адвоката Селины мэтра Геринона, а также лжесвидетелей со стороны Селины, и эти последние заявят, что Ксавье – настоящий домашний тиран, из-за которого его жена и сын живут в постоянном страхе. А еще – требование немыслимой суммы алиментов. А еще – запрет видеться с сыном весь первый год. А еще – беспрестанные попытки настроить Оливье против отца, внушая мальчику, что именно Ксавье виноват во всем. В то трудное время Брюно здорово его поддержал. Им удалось продать несколько очень дорогих квартир, и это тоже помогло ему пережить шторм. Он, конечно, изрядно вымотался, зато теперь волнение на море вроде бы улеглось, и он даже начал потихоньку восстанавливать отношения с Оливье. Ксавье решил, что никогда не станет плохо отзываться о Селине перед сыном. Эта стратегия работала на него, потому что Селина вела себя по-прежнему и без устали повторяла ребенку, какой негодяй его отец. Но в последние месяцы мальчик явно начал сомневаться в ее правоте.

Звякнул колокольчик, знаменуя завершение сеанса, и Ксавье открыл глаза. Гостиную его шестидесятиметровой квартиры заливало солнце. Профессия риелтора хоть в чем-то сослужила ему службу: он сумел очень выгодно продать их прежнюю квартиру на бульваре Османа – сто тридцать квадратных метров! – и благодаря своим связям приобрести эту, в хорошем спокойном районе. Одна спальня для него, другая – для сына, плюс просторный балкон, выходящий на обычно пустующий сквер. Разве может в этой жизни произойти что-нибудь выдающееся?

Ксавье встал с кресла и потянулся. Пора было идти в агентство.

Фредерик Шамуа, его стажер, доложил, что поступило два телефонных звонка. Клиент пожелал взглянуть на квартиру: восемьдесят квадратных метров, окна во двор, шестой этаж с лифтом. Отличный вариант, который они никак не могли продать вот уже три месяца. Еще звонили новые владельцы последней проданной агентством квартиры – как раз перед тем, как дела застопорились. Мадам Кармийон жаловалась, что предыдущие жильцы не освободили стенной шкаф в передней. Она просила агентство связаться с ними: пусть поскорее заберут свое добро, потому что ей нужен этот шкаф. У них уже заканчивается ремонт, и они вот-вот переезжают.

– Вы осматривали квартиру, Фредерик? – спросил Ксавье.

– Д… д… д… д-д-да, – ответил юноша, – но я н… н… н… не помню про полный шкаф.

– Я тоже, – кивнул Ксавье, – но это не имеет значения.

Фредерик Шамуа заикался. Интенсивность его заикания менялась в зависимости от дня недели и от погоды. Ксавье заметил, что в дождь Шамуа – он обычно звал его по фамилии – заикается меньше. Правда, делиться догадками с молодым коллегой он не стал.

Ксавье отправил сообщение. Ответа не было ни в этот день, ни на следующий. Очевидно, барахло в стенном шкафу не представляло особой ценности, так что Ксавье не удивился, что прежние владельцы квартиры не подают никаких признаков жизни. Когда люди продают жилье, они не горят желанием возвращаться на старое место – им даже говорить о нем не хочется; получили деньги и перевернули страницу. Спроси их, они и не вспомнят, как выглядел их риелтор. У Ксавье зазвонил мобильник. На экране высветилась надпись «Банк Маркандо».

– Месье Лемерсье, добрый день! – поздоровался сотрудник банка. – Скажите, месье Лемерсье, вы в Париже или за границей?

– Я в Париже, у себя в агентстве, – ответил Ксавье.

– Так я и думал, – сказал банковский служащий. – С вашего счета только что были списаны 650 евро. Ваша карта подверглась хакерской атаке из Гонконга. Я занимаюсь этой проблемой, месье Лемерсье. Я вам перезвоню.

* * *

«Пираты! Пираты! Пираты по правому борту!» Матросы бросили свои дела и задрали головы к сигнальщику, который сидел в большой корзине на марсе. Этот молодой парень, вооруженный подзорной трубой, осматривал горизонт, особое внимание обращая на флаги кораблей, идущих встречным к «Ле Беррье» курсом.

Гийом Лежантиль выбежал из каюты с телескопом под мышкой, быстро установил прибор на треногу и направил объектив на горизонт. Вскоре его взору предстало выступающее над гладью воды массивное судно – размером меньше, чем «Ле Беррье», но все же довольно крупное. Астроном поднял взгляд к вершине мачты и обнаружил развевающийся на ней флаг с черепом и двумя перекрещенными костями.

– Он поворачивает! – крикнул сигнальщик. – Он идет на нас!

Капитан встал рядом с астрономом и направил на горизонт свою подзорную трубу. Гийом Лежантиль ждал от него каких-нибудь ободряющих слов, но тот хранил молчание. Но вот он опустил подзорную трубу и скомандовал:

– Полборта право! Грот ставить!

Матросы мгновенно подхватили и передали дальше его слова, и судно начало разворот. Гийом Лежантиль закрыл глаза. Воображение живо нарисовало ему звероподобных беззубых громил, с ног до головы покрытых татуировками и шрамами. Они станут его бить, сорвут с него шелковые и бархатные одежды, выкинут в море астрономические инструменты, а потом завяжут ему глаза и под оскорбительный хохот и плевки заставят идти по перекинутой через борт доске. Доска у него под ногами закачается, и он рухнет в воду, как мешок. Плавать он не умеет, а значит, вскоре утонет обессиленный, если раньше его не разорвут на куски хищные рыбы. И все это – из-за каприза звезды, которая в виде маленького шарика через год с небольшим пройдет перед солнечным диском.

– Сейчас мы устроим этим безумцам органный концерт! Пушки на правый борт! – крикнул капитан.

– Пушки на правый борт! – подхватили матросы, и палуба покачнулась, когда они бросились дружно подкатывать к борту дека могучие орудия. Двадцать пять портов открылось одновременно, словно окна в доме, и из них высунулись наружу разогретые духотой трюма морды двадцати пяти пушечных стволов.

– Подпустим их поближе, – с сардонической улыбкой сказал капитан, достал из кармана глиняную трубку и с полнейшим спокойствием принялся ее набивать. – Аромат табака отлично сочетается с запахом пороха, – пояснил он и чиркнул красивым кованым кресалом об отполированный кремень. В чашу трубки мелким дождем посыпались искры, воспламеняя ее содержимое. Капитан несколько раз пыхнул трубкой – запахло пряностями и костром – и негромко добавил: – Месье Лежантиль, мой глубокоуважаемый пассажир, заткните, пожалуйста, уши.

* * *

Вход в дом преграждала тяжелая дубовая дверь – из тех, что открываются с характерным щелчком, стоит ввести в кодовый замок нужные цифры. За такой дверью обычно располагается похожее на коридор пространство, выходящее во двор; с правой стороны устроено что-то вроде будки для консьержа. От каменных стен коридора обычно веет холодом; здесь темно, и выключатель приходится искать на ощупь. Одним словом, так выглядит типичный подъезд дома в османовском стиле, сохранившего свои оригинальные черты.

Ксавье стоял на тротуаре возле входа, поджидая клиентов, желающих посмотреть квартиру: восемьдесят квадратных метров, окна во двор, шестой этаж с лифтом. Он следил глазами за парами, пересекающими перекресток, пытаясь вычислить чету Пишар. Пока он разговаривал с ними только по телефону. В его профессии стало обычным впервые встречаться с клиентами только для посещения конкретного объекта. Предварительные договоренности все чаще осуществляли по электронной почте. Мир как будто терял материальную основу.

В голубом небе ярко светило солнце. Ксавье прищурился и достал из кармана солнечные очки со стеклами черными, как чернила. Пары с перекрестка шагали мимо, и Ксавье почувствовал себя часовым, зачем-то охраняющим подъезд дома, в котором не живет – ни в собственной, ни даже в арендованной квартире. Он здесь, так сказать, проездом – заключит сделку, получит комиссионные, и все. Он никогда не узнает, что за люди обитают по этому адресу, как у них проходят собрания собственников, ладят ли они с соседями, радуются ли солнышку в своем дворике. На третьем этаже, если верить блестящей латунной табличке, сияющей, как золотая, живет врач-терапевт, но Ксавье никогда не увидит лица доктора Зарницкого. Он прикинул: сколько раз, явившись раньше времени на встречу, он вот так стоял у подъезда, бренча в кармане ключами от квартиры и держа в руке папку с технической документацией. Точно, как часовой. Да, сотни раз. Все-таки в его работе есть нечто странное. Чужие люди открывают ему доступ к своей частной жизни. Продажа дома или квартиры – это не пустяк. Ты как будто расстаешься с частью своей жизни, частью своих воспоминаний – а иногда и со всей жизнью целиком. Ты закрываешь за собой дверь, зная, что больше никогда не откроешь ее вновь. В те недели или месяцы, что велся поиск покупателей, владельцы квартир делились с ним личными историями, рассказывали о своих родителях, дедах и бабках, женах или мужьях. Сменяются поколения, недвижимость переходит из рук в руки, и нынешние жильцы обычно ничего не знают о предыдущих. Недавно Ксавье прочитал статью, заставившую его глубоко задуматься. В ней говорилось, что 85 процентов современных людей ничего не знают о своих предках, живших за 150 лет до них. Поначалу его поразила эта цифра, но потом он сообразил, что и сам относится к этой категории людей: он понятия не имел, кем были и чем занимались его предки в 1862 году. В семье о них никогда не упоминали, по всей видимости, из-за полнейшей неосведомленности. А что насчет тех, кто жил еще раньше?

Несколько месяцев назад он оказался по делам в дальнем квартале района и, только толкнув дверь подъезда, осознал, что уже бывал здесь, когда вел переговоры о продаже одной из первых для агентства квартир. И каких! Дом постройки 1970-х, 120 квадратных метров плюс 80 квадратных метров садика, панорамные окна во всю стену. Как ни удивительно, располагалось это чудо на втором этаже. Он отлично помнил, что продал тогда эту квартиру, но сейчас, двадцать лет спустя, ее продавали совсем не те люди, которые ее у него купили. Квартира с садиком вернулась на рынок и снова попала к нему. В садике по-прежнему росло черешневое дерево, и владелец квартиры предложил ему угоститься – в точности как предыдущий. Черешня была такой же вкусной и сладкой, как и в первый раз. Дерево продолжало спокойно цвести и плодоносить, тогда как люди рядом с ним менялись. Ксавье захотелось сказать, что это место ему уже знакомо, но он сдержался и промолчал.

– Месье Лемерсье?

Он оглянулся.

* * *

Грохнули пушечные залпы, словно прогремел раскат грома. Ядра упали в нескольких метрах от вражеского судна, подняв вокруг себя высокие фонтаны воды. Пиратский корабль тотчас же начал разворачиваться влево и поспешил от греха подальше убраться прочь. Гийом Лежантиль послушно заткнул уши, но после залпа еще долго слышал в левом ухе свист, хотя рядом с ним никто не свистел. Он вспомнил своего коллегу, известного астронома Луи де Ламаршандьера, который в последние годы постоянно жаловался, что днем и ночью слышит какой-то свист. Свои дни он закончил в приюте для умалишенных. Конечно, он, в отличие от Лежантиля, был уже далеко не молод и страдал старческой немощью, но все же… С астрономом случилась и еще одна неприятность: когда корабль после пушечной стрельбы тряхнуло, у него выпал из рук телескоп. В результате на поверхности трубы появилась небольшая вмятина. Гийом трясущимися от волнения руками проверил стекла, изготовленные Маржисье, – к счастью, они не разбились.

Капитан де Вокуа посоветовал ему залить в ухо немного соленой воды и полежать. Гийом отправился к себе в каюту и вытянулся на койке. Он твердил себе, что с ним все хорошо. Он дышит, он жив. Он ощущал тяжесть своего тела, своих рук и ног; слышал доносящиеся до него шумы: потрескивание корабельного корпуса, голоса матросов…

Он закрыл глаза. Вспомнил свою парижскую квартиру и представил ее себе, словно увидел наяву. Вот его книги и труды по астрономии. Вот здесь он принимал выдающихся ученых. В свои тридцать пять лет он обладал многими познаниями, но сохранил юношеский задор и мечтательность. Именно они привели его из нормандского Кутанса, где ребенком он любил смотреть на вечернее небо, в Париж, где получил кафедру в Академии наук. «Друг мой, – говорил он жене, – человек, страстно увлеченный своим делом, благословен богами». – «Вы совершенно правы, друг мой», – отвечала Гортензия.

– Прохождение Венеры! – пронзительно взвизгнул рядом с ним хриплый голос.

Гийом Лежантиль открыл глаза. Мольер – восточноазиатский скворец капитана – уселся на прикроватный столик и уставил на Гийома чернильно-черные зрачки. Из уважения к астроному Вокуа специально выучил птицу говорить эту фразу. Мольер запомнил ее всего за два дня и теперь выкрикивал к месту и не к месту (эта привычка останется с ним до конца его дней).

– Прохождение Венеры! – повторил скворец.

– Да, прохождение Венеры, – вздохнул Гийом. – В последний раз его наблюдали сто двадцать два года назад. Следующее произойдет в будущем году, а еще одно – через восемь лет.

– Восемь лет! – каркнула птица.

– Восемь лет, – пробормотал Гийом. – А потом через сто пять лет. В 1874 году… А дальше – в 1882-м, в 2004-м, в 2012-м… В 2117-м, в 2125-м…

И Гийом заснул.

* * *

Пишары сказали, что «подумают», – именно так они выразились, что не сулило ничего хорошего. Ксавье накопил достаточно опыта, чтобы различать нюансы в лексиконе потенциальных покупателей. «Мы все обсудим» звучало намного перспективнее, чем «мы подумаем», а «я позвоню вам завтра ближе к полудню» означало, что дело идет к заключению договора. Сегодняшний визит еще раз подтвердил то, что и так было ему прекрасно известно: ситуация на рынке недвижимости не улучшается. Он зашел в кафе, устроился на террасе и заказал бутылку «Перье». Вечером Селина приведет Оливье и оставит его на выходные. Как всегда, разговаривать они с бывшей женой почти не будут. Стоит Селине позвонить в дверь, как атмосфера в квартире резко сгущается, а температура, по его ощущениям, падает сразу градусов на десять. Сына в выходные надо чем-то занять, но чем? Ни малейшей идеи. Может, сводить его в парк «Багатель» посмотреть на павлинов? Но захочет ли Оливье смотреть на павлинов? Ксавье всегда старался предложить сыну что-нибудь необычное, что могло его заинтересовать, иначе он так и просидит оба дня над планшетом с компьютерными играми. Эта вероятность внушала Ксавье ужас. Если поначалу такие игры – например, Pac-Man или Space Invaders – действительно служили невинным развлечением, то постепенно, благодаря развитию технологий, они скакнули на такую высоту, что полностью завладели умами и временем детей и подростков. «Нельзя жить, уткнувшись в экран! Я знаю, о чем говорю, я сам провожу за компьютером часы и часы!» – однажды попытался он урезонить Селину, которая без конца покупала сыну все новые гаджеты и приложения, – не исключено, с единственной целью позлить Ксавье. «Это я провожу часы за компьютером, – возразила она. – Ты встречаешься с клиентами, разгуливаешь по городу в свое удовольствие, не то что я». И пожаловалась, что вынуждена целый день торчать в офисе, лишь изредка спускаясь на улицу, чтобы выкурить сигарету. «Мой сын не должен превратиться в безмозглого кретина, помешанного на дурацких игрушках! Настоящая жизнь – в музеях, в парках, на свежем воздухе!» Беседа быстро переросла в ссору, и Селина бросила трубку. Назавтра она привела Оливье, развернулась и ушла, не сказав Ксавье ни слова. Отец с сыном отправились в Булонский лес покататься на лодке по озеру. Ксавье работал веслами и отвечал на тысячу неудобных вопросов. «Почему вы больше не живете вместе? Вы что, друг друга не любите? Если бы не я, вы бы вообще больше не виделись, да?» Ему приходилось проявлять чудеса дипломатии и тщательно взвешивать каждое произносимое слово.

Иногда по вечерам Ксавье звонил Брюно и делился с ним своими проблемами. Брюно ничего не мог ему посоветовать – сам он жил счастливой семейной жизнью с женой и двумя дочками. Но он хотя бы его слушал, а это уже немало.

Ксавье подумал, что надо бы позвонить Брюно. Друг уже прислал ему множество фотографий, запечатлевших ход ремонта в его новых владениях. В пристройке отделывали комнаты для будущих постояльцев, и Брюно приглашал Ксавье приехать полюбоваться на всю эту красоту. Его приятель уже успел завести себе аккаунты в соцсетях, создал сайт и зарегистрировался на Букинге – иначе говоря, развил бурную деятельность по продвижению отеля «Счастливые голубки». На последней фотографии была изображена корзинка ежевики. Снимок сопровождала подпись «Ягоды из собственного сада», дополненная несколькими эмодзи – весело подмигивающими рожицами. Да, теперь Брюно вел образ жизни, весьма далекий от существования бывшего сокурсника. Ксавье подобные картинки ввергали в замешательство; в ответ он отправлял очередной смайлик с припиской: «Здорово, скоро приеду». Но месяц шел за месяцем…

У него зазвонил телефон. Фредерик Шамуа сообщил, что новые владельцы нервничают из-за вещей, забытых предыдущими в стенном шкафу. «Я разговаривал с его ж… ж… женой, и она оч… оч… очень недовольна», – выдавил Фредерик. «Хорошо, я с этим разберусь», – согласился Ксавье.

Упомянутая квартира располагалась в двадцати минутах ходьбы от кафе, где он сидел. Он решил, что сходит туда и заберет то, что можно унести. Или завтра вернется с машиной. Прежние жильцы упорно не отзывались на его послания и, видимо, так и не отзовутся. Значит, придется ему самому тащить этот хлам до ближайшей помойки.

•

– Сожалею, что побеспокоила вас, месье Лемерсье, – сказала женщина, явно не испытывая ни малейшего сожаления, – напротив, она чувствовала себя вправе потребовать от месье Лемерсье немедленного опустошения пресловутого стенного шкафа. Как Ксавье и предполагал, квартира сияла свеженьким ремонтом. Кабинет преобразился в кухню в американском стиле, плавно переходящую в гостиную; с потолка исчезла старинная лепнина; бывшая кухня в конце коридора, судя по всему, превратилась в детскую. Возле входной двери стоял алюминиевый самокат – такие стали все чаще мелькать на парижских улицах. С непосредственностью, порой ввергавшей Ксавье в недоумение, взрослые люди пользовались детской игрушкой и на полном серьезе расхваливали легкость и удобство передвижения по городу на самокате – и ни одного из них не смущало, насколько нелепо это выглядит. Даже Селина собиралась приобрести самокат, чтобы ездить на работу.

– Вот, – сказала мадам Кармийон и торжественно открыла дверцу шкафа, практически сливающуюся со стеной прихожей; ручкой ей служил вставленный в замочную скважину небольшой ключик. При осмотре квартиры Ксавье ее попросту не заметил и не включил шкаф в описание. Внутри обнаружились три рулона старинной ткани, вышедший из употребления барометр и прямоугольный ящик полированного дерева полутора метров высотой и сантиметров сорок шириной, снабженный кожаными ремнями, приколоченными толстыми обойными гвоздями. Роль запора исполняли три висячих металлических замка, на которых надо было набирать шифр.

– Главное, его унесите, – сказала хозяйка, указывая на ящик. – Он весит целую тонну. Муж на пробежке потянул спину, он и пытаться не станет его поднять. А я тем более.

– Понимаю, – сказал Ксавье и вытащил ящик из шкафа. Насчет тонны дама явно преувеличила, но килограммов тридцать в нем точно было. Если не больше.

– С рулонами и старым барометром я как-нибудь сама разберусь, – не веря своему счастью, смилостивилась мадам Кармийон, заполучившая риелтора в качестве бесплатной рабочей силы, – только избавьте меня наконец от этого ящика, месье Лемерсье.

Тщательно подогнанные ремни позволяли пристроить ящик на спину, немного наискосок, на манер того, как охотники носят ружье. Благодаря этому вес распределялся на оба плеча, отчего груз казался менее тяжелым. Ксавье простился с бывшей клиенткой и пешком пошел к себе в агентство. На перекрестке ему встретился виолончелист, тоже, как и он, нагруженный, только своей виолончелью. Музыкант обменялся с Ксавье коротким взглядом и двинулся дальше, но потом дважды обернулся. Наверняка ему не давал покоя вопрос, на каком инструменте играет этот парень.

– Н… н… н-н-надо знать шифр, – сказал Фредерик.

– Да, Фредерик, – согласился Ксавье, – надо знать шифр.

– Что это м… м… м-м-может быть?

Они смотрели на стоящий на полу ящик.

– Пока не откроем замок, не узнаем, Фредерик.

– Можно разрезать… – предложил стажер.

– Нечем. И мы не будем ничего покупать ради этого ящика.

– Т… т… тогда надо попросить слесаря, – осенило Фредерика.

– Да, конечно, – вздохнул Ксавье.

Раньше у них в квартале была слесарная мастерская, но она закрылась.

Оба на какое-то время задумались.

– Ладно, пойду схожу к Клоду, – прервал молчание Ксавье. – Может, подскажет что-нибудь…

Лавка антиквара располагалась через несколько домов от агентства недвижимости и появилась на этой улице задолго до него. Вопреки названию – «Улыбка прошлого», владелец лавки давно не улыбался. Дела у него с каждым днем шли все хуже. Больше никто не интересовался табакерками и старинными штопорами, зеркалами с ртутным покрытием, хрустальными чернильницами или ночными столиками розового дерева. Молодежь эти предметы оставляли равнодушной, а редкие коллекционеры, продолжавшие их собирать, предпочитали совершать покупки через eBay, потому что там они стоили дешевле. Клод готовился выйти на пенсию и вслух мечтал о том, как через год переберется на юг, где он успел приобрести дом с участком земли, и займется выращиванием оливок. Тем не менее лавку он открывал каждый день, чтобы, по его собственному выражению, «обозначить свое присутствие».

– Это обманка, – пробормотал он.

– Обманка? – не понял Ксавье.

Он водрузил ящик на стол антиквара, который, вставив ювелирную лупу в правый глаз на манер монокля, внимательно изучал один из замков.

– Механизм проворачивается впустую, – объяснил Клод. – Хитро придумано. Не каждый догадается. С секретом замочки… Вот только не пойму, для чего на обратной стороне каждого накладки в виде цветка лилии? Зачем тут символ королевской власти? Постой-ка…

Он встал, снял с витрины перьевую ручку, вернулся за стол и принялся скрести стальным перышком один из цветков.

– Дай-ка мне масло, – обратился он к Ксавье, и тот протянул ему склянку с оружейным маслом, которую антиквар держал для очистки замков.

Клод капнул маслом на тряпочку и прошелся ею по королевской лилии.

– Есть! – воскликнул он.

– Что нашел? – спросил Ксавье.

– Лилии! В них весь секрет. Они поворачиваются вправо.

Ногтем большого пальца он слегка провернул накладную лилию на первом замке, и раздался щелчок. Затем он проделал то же самое с двумя остальными цветками, и с тем же щелчком открылись два последних замка. Антиквар поднялся с кресла и откинул крышку ящика.

Мужчины молча уставились на его содержимое.

– Что это?

– Телескоп, – объявил антиквар. – Очень старый телескоп.

* * *

Давно стемнело, и Гийом, лицо которого обдувал теплый ветерок, смотрел в установленный по левому борту кормы телескоп на созвездия Кентавра, Компаса, Летучей Рыбы и Южного Креста. К объективу он прикрепил желтое стеклышко, благодаря чему изображение стало более четким. Астроном сидел, удобно устроившись в обитом синим бархатом кресле, которое принес из каюты. Рядом стоял ночной столик розового дерева; на нем – хрустальная чернильница. Он записывал гусиным пером результаты измерений, кажется, совпадавшие с его предварительными расчетами. Сбоку от него висел и тихонько поскрипывал, качаясь на ветру, фонарь из кованого чугуна. Вдруг ветер подул сильнее, и фонарь погас. К астроному тут же подошел юнга, готовый снова зажечь огонь.

– Оставьте, мой юный друг, – сказал Гийом. – На сегодня мои наблюдения окончены.

Он потряс над бумагой песочницей, чтобы чернила сохли быстрее, подул на страницу и захлопнул тетрадь, заполненную чертежами, схемами, цифрами и датами.

Корабль словно парил в необъятной темноте, стершей границу между воздухом и водой. В свете огромных факелов, установленных на корме, время от времени мелькали силуэты матросов. В факелах жгли смолу, и, накрытые восьмигранными стеклянными колпаками, они напоминали фонари, забытые гигантскими циклопами. Моряки редко разговаривали с Гийомом, но не потому что чувствовали к нему враждебность, а потому что стеснялись его потревожить. Род его занятий – астрономия – и ореол королевского порученца обеспечили особое к нему отношение на корабле. Гийом не сразу осознал, что люди капитана де Вокуа, даже стоящие в иерархии выше простых матросов, не смеют лишний раз обратиться к нему, опасаясь отвлечь его от размышлений, наблюдений или письма. Приближаясь, они замирали в трех метрах от него и терпеливо ждали, когда астроном заметит их присутствие и приветственно кивнет. Они даже кашлянуть не решались, чтобы дать о себе знать. Напрасно Гийом просил их быть смелее – моряки с «Ле Беррье» и не думали менять свое поведение: нельзя мешать астроному за работой.

Гийом немного прошелся по палубе, разминая ноги; остановился у борта, оперся о леер и устремил взгляд вдаль. Вокруг царила тьма. Он поднял глаза к небесному своду. В чистом ночном небе сияли звезды, множество созвездий. Он наизусть помнил эту удивительную черную карту, на которой каждая искорка света имела свое имя. Но вдруг полоса неба над ним окрасилась лиловым, и Гийом попятился от борта. Полоса замерцала крохотными огоньками. Поднялся ветер, и в его порывах заметалось пламя факелов. Небо на глазах делалось пурпурным; моряки сгрудились у правого борта. Кое-кто что-то бормотал себе под нос; всех охватило беспокойство.

– Железный дождь! – крикнул с грот-мачты сигнальщик.

Матросы переглядывались; многие крестились. Над морем вставал красноватый день, день без солнца. К ногам Гийома со стуком упал металлический камешек размером с улитку. Он наклонился его поднять: оплавленный, еще горячий, он обжигал пальцы. Этот комочек железа пролетел через всю Вселенную, чтобы окончить свой путь возле его башмаков. «Метеориты, – прошептал Гийом. – Метеоритный дождь». Он читал об этом феномене: так бывает, когда астероид попадает в земную атмосферу, – но своими глазами никогда его не наблюдал, разве что видел на гравюрах. Иногда небесное тело падает на землю или в море единым монолитом – невежды из суеверия называют его «громовым камнем», потому что перед его падением в атмосферу в облаках появляется просвет и слышится грохот, похожий на раскат грома. Древние друиды и другие маги верили, что божество, насылающее гром, бросает в людей небесный камень, чтобы предостеречь их от грехов и напомнить о грядущем наказании, которое будет пострашнее удара крупным булыжником. Но иногда астероид распадается на частицы, именуемые «персеидами», или «падающими звездами», или «железным дождем», или «метеоритным дождем». Именно это и происходило сейчас у него на глазах. Мелкие камешки колотили по палубе, а небо прорезали фиолетовые полосы, как при полярном сиянии. К Гийому подошел де Вокуа.

– Моим людям все это не нравится. Они говорят, что железный дождь – предвестник несчастья. Может быть, вы, Гийом, как человек ученый, объясните им, что это такое на самом деле?

– К вашим услугам, почтеннейший капитан де Вокуа, – согласился Гийом.

– Господа! – крикнул своей команде капитан. – Наш знаменитый гость, который знает все о звездах и планетах, сейчас расскажет вам, откуда берется железный дождь. Слушайте внимательно!

Гийом постарался как можно доходчивее объяснить морякам, что звезды – это те же планеты. Когда какая-нибудь маленькая звездочка падает, происходит то же, что случается, если уронить со стола вазу – она разбивается на мелкие осколки.

– То, что сейчас сыплется к нам на палубу, – это звездная пыль. Эти камешки летели миллионы лет, чтобы упасть к вашим ногам. Сохраните их! Преподнесите их в дар своим женам, своим невестам! – с воодушевлением говорил Гийом. – Они – словно пульсирующее сердце Вселенной! – Он сделал широкий жест рукой: – Смотрите на небо, друзья, смотрите, как играет оно красками! Смотрите на красоту мира и Божьего творения!

Матросы слушали его с религиозным трепетом и послушно кивали. Капитан де Вокуа торжественно захлопал в ладоши, и к нему присоединились остальные. Гийом в знак благодарности скромно склонил голову.

Он вернулся к своему телескопу. Моряки тем временем шарили по палубе, собирая кусочки железа, продолжавшие с глухим стуком сыпаться с неба. Один такой камешек ударился о латунную трубу телескопа, высек из нее искорку и срикошетил на палубу. Гийом от неожиданности вздрогнул и склонился над своим инструментом: на латунной поверхности появилась царапина в форме точки с запятой. Он поискал глазами метеорит и обнаружил его в щели между палубными досками. Извлек его наружу и опустил в жилетный карман. Это будет подарок Гортензии.

* * *

Внутри ящика имелись отделения – большие и поменьше, снабженные ремешками, чтобы удерживать на месте разные предметы. В самом длинном лежала латунная труба с главным объективом; от времени она потускнела, приобретя оттенок темной древесины. В противоположном отделении хранился треножник того же металла, по всей видимости раскладной. В остальных ячейках примостились стекла круглой формы – прозрачные и цветные, от желтого до черного.

– Похоже, здесь полный комплект, – сказал антиквар. – Где ты его раздобыл?

– В одной квартире, – ответил Ксавье.

– Хочешь, чтобы я помог тебе его продать?

Ксавье чуть помолчал, а потом улыбнулся:

– Нет, оставлю его себе.

– Будешь по ночам смотреть на звезды, – одобрил Клод.

Ксавье, все так же улыбаясь, согласно кивнул. Теперь он знал, чем в выходные займет Оливье.

•

От бутылки со светло-кофейной жидкостью под названием «Миррор» исходил аммиачный запах. Ксавье отыскал ее в шкафчике с хозяйственными принадлежностями. «Если хорошенько его отчистишь, он у тебя засияет, как золотой», – сказал ему Клод. Антиквар оказался прав. Тряпки Ксавье не нашел и разорвал на четыре лоскута старую рубашку. Голубая ткань покрылась черными разводами, а медь телескопа засверкала. «Я буду завтра. Закройте вечером агентство. Спасибо, Фредерик» – эсэмэску такого содержания он отправил стажеру. Тот ответил немедленно, не забыв поинтересоваться, что обнаружилось в ящике. Новость об астрономическом инструменте не вызвала у Шамуа особого энтузиазма. «Понятно», – коротко отозвался он.

Вскоре Ксавье снял рубашку – от упорных стараний ему стало жарко. Он вынес его в лоджию, на солнышко, и принялся энергично полировать, надеясь вернуть трубе былой блеск. Он почти довершил дело, когда пальцы нащупали под тонкой тряпкой какую-то неровность. Ксавье присмотрелся и обнаружил на поверхности трубы крохотную впадинку размером с кончик мизинца – след давнего удара. Его внимание привлекло еще одно повреждение – чуть выше вмятины виднелась царапина в форме точки с запятой. Ксавье повернул трубу и заметил восемь крестиков, процарапанных по металлу острием ножа, – они располагались точно в ряд, образуя единую линию. Это были косые, так называемые андреевские кресты. Как ни ломал он голову, пытаясь определить, к какому типу астрономических измерений относятся эти восемь значков, так ни до чего и не додумался. Только тот, кто нанес эти кресты на металл телескопа, мог бы рассказать, что они означают. Ксавье снова вооружился тряпкой и стал протирать окуляр – то место, к которому наблюдатель прикладывает глаз. Бывший рукав рубашки почернел, словно вымазанный сажей, зато медь засверкала, и на ней проявилось нечто вроде надписи. Ксавье отложил тряпку и пошел за очками – в последние пять лет у него ухудшилось зрение. Несколько месяцев он еще сопротивлялся, хотя, чтобы прочитать книгу или какой-нибудь документ, приходилось держать их как можно дальше от глаз, но потом сдался и купил в ближайшей аптеке очки для дальнозорких. Да, это точно была надпись, прорезанная четкими красивыми буквами:

«Гийом Лежантиль, королевским повелением».

* * *

– Что вы делаете, друзья мои?

– Ловим рыбу, сударь, – с широкой улыбкой ответил кок. С тех пор как они покинули берега Франции, этот человек, завязывавший свои белокурые волосы в конский хвост, готовил им мясистую и сочную рыбу, вкусней которой Гийом в жизни не ел.

– Но я не вижу удочек, – заметил Гийом.

– Верно, сударь, их нет, – с еще более широкой улыбкой согласился кок. – У нас вместо них большие сачки. Смотри, упустил! – закричал он одному из матросов.

– Они слишком шустрые, мастер кок, – безвольно опустил руки тот.

– Принесите мне полсотни! И не жалуйтесь! – отрезал тот, на ком лежала ответственность за их обеды и ужины и кого вся команда называла не иначе как «мастер кок». Слово «кок» происходит от латинского глагола coquere, что означает «варить», и не имеет никакого отношения к пышному чубу, какой некоторые модники взбивают у себя над лбом.

– Позвольте, но они… летят! – воскликнул Гийом, глядя на море.

– Ну конечно, господин астроном, они летят – это же летучие рыбы. Сегодня я приготовлю вам фрикасе из летучих рыб с чесноком, а вы скажете мне, понравится вам или нет.

У серебристой рыбины, формой и размерами похожей на макрель, было два плавника, напоминающие крылья. Она быстро плыла под водой, а потом выскакивала на поверхность, пролетала, словно планирующая птица, несколько десятков метров и снова ныряла в волны. И Гийом видел целые стаи этих поразительных созданий. Матросы «Ле Беррье» пытались ловить их с помощью сетчатых сачков на длинной, с хорошую ветку дерева, ручке. Но не только они следили за полетом странных рыб; вокруг корабля били крыльями фрегаты; широко раскрыв хищные клювы, они опускались ниже к воде, чтобы на лету схватить и проглотить очередную жертву. Подручный мастера кока притащил большой мушкетон. Зарядив его опилками и крупной солью, он сделал по фрегатам несколько выстрелов. Задеть ему не удалось ни одного, но птицы, напуганные шумом, на какое-то время разлетелись, и матросы смогли продолжить рыбалку.

– Дайте-ка сюда рыбину! – крикнул кок.

Тотчас же матрос сунул руку в бочку, достал из нее летучую рыбу, положил на деревянный поднос и с почтением протянул астроному.

– Взгляните на нее, сударь, – сказал кок Гийому. – Во Франции вы таких не увидите.

Гийом склонился над рыбиной, рассматривая трепещущие жабры и огромные прозрачные плавники, служившие ей крыльями.

– Еще одно творение Господне, – заметил кок. – Как и железный дождь, про который вы нам рассказали.

– Да, вы правы, мастер кок. Всякая вещь от Бога.

Тут корабль вдруг качнуло, и деревянный поднос выскользнул из рук Гийома. Рыбина, оказавшись на палубе, подпрыгнула, перелетела через борт и исчезла в морских волнах.

– Господь пожелал спасти свое творение, – сказал Гийом.

– Похоже, что так, сударь.

– Спасибо, что показали мне это удивительное создание, мастер кок.

– Такова моя наука, сударь. Я знаю земных и морских тварей и уважаю их.

– Вы добрый человек, мастер кок. А кто такая Мари? – спросил Гийом.

Кок перевел взгляд на свое мощное мускулистое плечо, которое в обхвате было толще, чем нога Гийома.

– Это моя возлюбленная, – взволнованно выдохнул кок.

– По-моему, это очень красиво, – сказал Гийом.

– Что именно, сударь?

– Чернилами на всю жизнь запечатлеть на своем теле имя любимой женщины. Как вы полагаете, не следует ли и мне поступить так же?

– Сударь! – вскричал кок. – Человек вашего положения не носит татуировок!

– Что ж, – кивнул Гийом, – вам виднее, мастер кок.

Тот сунул руку в карман кожаного фартука и извлек из него осколок метеорита:

– Как вы и советовали, я подарю эту частицу звездной пыли своей Мари. Сделаю из нее чудесную заколку, которая украсит ее прическу.

* * *

Гийом Лежантиль не был безвестной личностью. Интернет быстро просветил Ксавье относительно эпичного путешествия астронома, который преодолел множество опасностей, но так и не сумел своими глазами наблюдать транзит Венеры. Судьба как будто смеялась над ученым – с таким упорством и столь изобретательно, что его история, не будь она подлинной, могла бы послужить сюжетом для иронической сказки о фатальном невезении. По итогам своих странствий астроном издал объемистый труд в двух томах, каждый на сотни страниц, под названием «Путешествие по Индийскому океану, предпринятое повелением короля по случаю прохождения Венеры перед диском Солнца». Ксавье заказал себе его через интернет.

Он вернулся на балкон к начищенному телескопу, который теперь сверкал, как новенький. Небо сияло голубизной; за редкими облачками, висящими над крышами домов, пряталось солнце, но луны, как иногда бывает днем, видно не было. Ксавье крутанул колесико треноги, поворачивая окуляр телескопа к себе, чтобы проверить рабочее состояние астрономического инструмента, созданного двести пятьдесят лет назад. Он прижался правым глазом к латунному кружку и зажмурил левый. Первым, что он увидел, были парижские крыши и женщина, стоящая у себя на балконе. Для точной доводки изображения сбоку имелась удобная круглая ручка, и качество картинки оказалось превосходным. Женщина находилась через несколько домов от Ксавье, и невооруженным глазом он в хитросплетении металлических крыш, окон, каминных труб и антенн, какими утыканы городские здания, не рассмотрел бы даже ее силуэта. Телескоп открывал поразительные возможности: Ксавье видел женщину, как видел бы свою соседку по дому, стоящую во дворе в десятке метров от него. Брюнетка, волосы по плечи, овеваемые легким ветерком… Она стояла, облокотившись о парапет железного балкона, словно глубоко о чем-то задумалась. Лет сорока, то есть примерно ровесница Ксавье. В левой руке она держала какой-то белый прямоугольник. Что именно, Ксавье не мог разобрать, но предположил, что это лист бумаги. Она стояла с таким сосредоточенным и одновременно отстраненным видом, какой бывает у курильщиков, когда они, облокотившись о край балкона, затягиваются сигаретой – с взглядом, устремленным куда-то вдаль, и загадочной улыбкой на губах. Правда, она не курила. Но вот она пошевелилась и разорвала надвое листок – очевидно, письмо. Белые половинки улетели, подхваченные ветром. Женщина повернулась, ушла с балкона и закрыла за собой дверь, исчезнув в полумраке. Ксавье еще несколько секунд не двигался, приклеившись глазом к латунному окуляру, но разглядеть фигуру женщины в глубине квартиры так и не смог. Она жила на шестом этаже. Судя по всему, на лестничной площадке располагалось две квартиры, потому что на соседнем балконе, впритык примыкающем к первому, стояли горшки с цветами – геранями и розовой сиренью. Ксавье давно заметил: если парижанин любит цветы, он держит их на всех своих балконах. Но на балконе брюнетки никаких цветов не было. Он чуть опустил телескоп и этажом ниже увидел мужчину лет тридцати в голубой рубашке и галстуке с ослабленным узлом. Тот курил и разговаривал по смартфону. Наверное, мужчина работал удаленно, из дома, и сейчас устроил себе перерыв. Ксавье еще подкрутил линзы и направил объектив на ближайшую крышу: на ней рабочие меняли металлическую кровлю. Похоже, светловолосый коротышка в чем-то не соглашался с высоким бородачом: оба оживленно спорили. Или ссорились? Не сошлись по вопросу о результатах последнего футбольного матча? Блондин вдруг положил на крышу свои инструменты метрах в десяти от коллеги и повернулся к нему спиной. Тот пожал плечами. Ксавье перевел объектив на каминную трубу в нескольких домах дальше. На ней сидел голубь. Он в тот же миг сорвался и улетел, а на его место немедленно опустился другой. Ксавье подкрутил резкость и рассмотрел птицу внимательнее: коричневатая окраска, оперение с голубоватой окантовкой. Птица повертела головой по сторонам и тоже взлетела, раскрыв широкие остроконечные крылья, не имеющие ничего общего с крыльями обычного парижского голубя. Никакой это не голубь. Это пустельга – хищная птица семейства соколов. По большей части они обитают в соборах Нотр-Дам и Сакре-Кёр, отправляясь на охоту в соседние округа.

Ксавье направил объектив на небо, и поле его зрения заполнила сплошная голубизна. Объектов, достойных настоящих астрономических наблюдений, в данный момент не имелось. Он надеялся, что вечером, когда Селина приведет Оливье, они смогут посмотреть на растущую луну и звезды. Его познания в астрономии оставляли желать лучшего. Он помнил, что есть Большая Медведица (созвездие в форме повозки) и еще какие-то звезды, названия которых он забыл. Надо хоть что-то почитать на эту тему, прежде чем показывать сыну телескоп. Ксавье покосился на лежащий на журнальном столике смартфон. Никаких сообщений. Значит, ничего выдающегося в агентстве не произошло.

«Представьте себе, что вы находитесь в приятном для вас месте. Месте, хорошо вам знакомом. Или вообразите его себе.

Рассмотрите его в подробностях. Поверните голову налево. Теперь направо. Теперь посмотрите прямо перед собой».

Ксавье лежал на диване – глаза закрыты, в ушах наушники. Он представил себе картинку, которую скачал из интернета для рабочего стола своего компьютера в агентстве, – песчаный пляж и пальмы… Он понятия не имел, где в действительности находится этот пейзаж. Явно где-то далеко. Уж точно не во Франции. Иногда он посреди рабочего дня мысленно переносился на этот пляж. Сейчас голос именно это и велел ему сделать.

«Ощутите себя в этом месте. Постарайтесь услышать звуки, почувствуйте окружающую температуру и освещенность».

Ксавье медленно двинулся по пляжу.

* * *

Песок был мелким, как мука. Море цветом напоминало бирюзу – ювелир, державший лавку неподалеку от Академии, однажды показывал ему такую. Он с�

Продолжить чтение