Сказки Торгензема

СКАЗКИ ТОРГЕНЗЕМА

Песнь Софии

На берегах Янтарного моря, что плещет водами у белых скал в Морее, разбросано много рыбацких деревень. Из поколения в поколение тянут рыбаки сети, тащат из глубин серебряную рыбу. А рыбачки из поколения в поколение вяжут на берегу сети и ждут с промысла мужей своих, отцов и братьев, поют протяжные песни, порой печальные и грустные, порой спокойные и добрые. Рыбацкие дети тоже при матерях, мальчики – пока малы и нет в руках силы, чтоб управиться с парусом и сетью, а девулечки – чтоб перенять материнский промысел и умения. Перенимают они и песни. Слышно порой, как во взрослый хор вплетаются тонкие детские голоса, словно ниточки яркие в грубую холстину.

Такой же маленькой девочкой учила рыбацкие песни Софийка. Она жила с матерью и отцом в приморской деревушке, не было у неё ни сестёр, ни братьев, не дал господь больше детей трудолюбивому рыбаку и доброй рыбачке. Не могли ни мать, ни отец налюбоваться на свою Софийку. Красоты была она редкостной, а уж как подросла и в девичество вошла, так не нашлось прекраснее её на всём побережье. И голос у Софийки особенный оказался, чистый-чистый и ясный, то словно зоренька утренняя – робкий и несмелый, а то звонкий, будто шарики серебряные стучат по стеклу хрустальному и раскатываются, награждая слушателей светом и добром. Уходила ранним утром Софийка на высокий обрывистый берег и дарила морским волнам чудные песни, складывать их была она мастерица и охотница. И если утром провожала на промысел Софийка песнью, то улов в далёком море случался удачным. Просить начали её люди, чтоб она провожала рыбаков своими песнями. Софийка – добрая душа – никогда в песнях людям не отказывала, каждое утро неслись над волнами волшебная мелодия и звонкий девичий голос.

Только встретился ей на беду там же, на морском побережье, злой человек. Злой и жадный. Возвращался богатей из города по своим делам да услышал доро́гой волшебное пение. А уж как Софийку увидал, так и совсем голову потерял. Возжелал он обладать таким сокровищем безраздельно. По его приказу слуги схватили морскую певунью и увезли в земли неизвестные. Долго горевали люди, потеряв Софийку, мать все глаза выплакала, отец побелел от несчастья раньше времени, и даже море билось штормом в тоске и печали. Но так и не пришло к людям никаких вестей ни о Софийке, ни о злодее, её укравшем. И много лет прошло. Почти не осталось тех, кто слышал песни Софийки.

Но однажды приковыляла по берегу в рыбацкую деревушку сгорбленная старуха, нищая и убогая, милостыню просила у добрых людей. В рыбацких деревнях люди простые да нежадные, накормили странницу, чем сами богаты, и приют дали в тесном домишке. Шторм разбушевался накануне. Волны так бились о камни, словно хотели расколоть могучие валуны. Ветер бесновался в высоте и тащил по небу тяжёлые серые тучи. Поблагодарив людей за кров и пищу, пошла вдруг старуха в самую непогоду на высокий берег, повернулась лицом к бушующему морю и запела. И пока пела она, успокоились пенные гребни, стих ревущий ветер, а сквозь прорехи в тучах проглянули бледные солнечные лучи. В их волшебном свете удивлённые жители увидели красивую молодую женщину, поющую чистым, ясным голосом. Седые старушечьи космы распустились в белокурые струящиеся пряди, а в синих глазах засверкали искры радости и добра. Увидела она счастливые лица людей, улыбнулась им и обратилась в клубящийся туман. Понёс ветер прозрачное облачко над морскими просторами, истаяло оно, растворилось в солнечном свете. А дряхлые старики и старухи будто бы даже помолодели, догадавшись, что вернулась в родную сторону певунья Софийка.

С тех пор ходит по Морее София-песенница. Появляется она в разных местах, в маленьких селениях и городах, на лесных дорогах и полевых стёжках. А песнями своими несёт пророчества, когда радостные, когда печальные, причудливые и непонятные, но непременно сбывающиеся со временем.

Глава 1. Осенняя фея

С гор спускались первые осенние туманы. Они длинными голубоватыми, полупрозрачными лентами свешивались с белеющих заснеженных вершин. А яркие краски, наоборот, ползли вверх, янтарь и багрянец примешивались к торжественной зелени склонов. Возникала пёстрая, сочная палитра дивного узора. Долины, раскинувшиеся ниже, уже все оделись в пурпур и золото. Даже вода в озере, казалось, отражала всё буйство жёлтого, красного и оранжевого, среди которого затерялись голубые осколки небес. А пробегавшая по воде рябь от дуновения ветра приводила чудную мозаику и бледную бирюзу в движение. На мелководье заросли камыша и осоки отливали пыльной бронзой, а дырчатые листы кувшинок бурыми кляксами темнели среди пестроцветья воды и отражения горных склонов. Пока ещё дожди бывали короткими, промывавшими воздух и наполнявшими его запахом сырости и холодной свежести, к которому всё явственнее примешивался терпкий аромат осени. Торгензем прощался с летом, горьковатый запах опавшей листвы витал в старательно прибранных аллеях бесконечного парка и на открытых террасах, где яркими прощальными кострами доцветали георгины и гладиолусы. Дух осени наполнял просторный холл дворца, он перебивал запах воска и лака, витавший внутри дома, через распахнутые двери которого хозяин смог бы войти в свои владения. Вместе с осенней пестротой и ароматами со склонов гор полз туман, заполняя Торгенземскую долину, парк, террасы, и стремился тоже проникнуть во дворец. Голубая облачная вуаль немного размывала краски и приглушала звуки, наполняла округу таинственностью и сыростью. Туман в этих краях держался осеннею порою подолгу, почти до полудня.

Из полупрозрачной дымки к воротам дворца приблизилась карета. Дорогой, элегантный экипаж, запряжённый четвёркой мышастой масти, слегка покачиваясь, описав большую дугу по подъездной аллее, наконец остановился у светлого мраморного крыльца в несколько широких и длинных, удобных ступеней. Лакей поспешно распахнул сверкающие тёмным лаком дверцы кареты и замер в поклоне. Из её глубины показался хозяин дворца – ещё вовсе не старый и недурной собой шатен в мундире полковника кавалерии. Был он довольно рослым, хоть и узким в плечах, и правильной армейской выправкой совсем не отличался, несмотря на офицерские эполеты. Его мягкие черты лица портило равнодушно-пренебрежительное выражение, явно проскакивающее в больших серых чуть навыкате глазах. Это же пренебрежение кривило яркие, красиво очерченные губы. Возможно, будь выражение его лица другим, облик хозяина Торгензема можно было бы назвать привлекательным. Но по-другому он смотреть на всех не мог, да и не умел. Хозяином Торгенземского дворца считался младший сын его королевского величества Фредерика III Дагона – Гарольд Вильгельм. Так уж было заведено, поместье всегда передавалось в собственность младшему королевскому сыну, обладателю пышного титула, начинавшегося со слов: великий эрцгерцог Морейский.

Несмотря на то, что Торгенземский дворец и все земли Озёрного края, горы и долины в округе принадлежали ему, Гарольду Вильгельму Дагону, сам он эти края не очень жаловал, у него имелись и другие поместья в западных провинциях. А Торгензем находился далеко за перевалами Морейских Шатров, вдали от шумной, роскошной Тумаццы. И потом, обладание Торгенземом для Гарольда было временным, ибо в браке у эрцгерцога Морейского родилась дочь, а наследовать королевский Торгензем мог только потомок мужского пола. Значит, огромное поместье должно со временем перейти к одному из мальчиков следующего поколения морейских владык. За десять лет владения Торгенземской долиной Гарольд Дагон приезжал сюда всего три раза, хотя доход поместье приносило сказочный, в четверть миллиона фальков ежегодно. Редкий землевладелец мог похвастать подобными доходами, и Гарольд Дагон жил на очень широкую ногу, мало того, младший королевский сын пользовался всеми полагающимися ему по рождению преференциями. А Торгензем, хоть и считался бриллиантом в короне Фредерика III, но его младший сын не ценил Озёрный край, к великому огорчению отца. Даже когда тот посылал его с государственными делами в Восточную Морею, наместником которой Гарольда назначили, он предпочитал Торгензему королевскую резиденцию в Ликсе – железной столице Мореи, а в большом доме – дворце, стоящем на берегу Лунного озера, делал всегда очень коротенькую остановку. Его никогда не впечатляли и не радовали неповторимой прелести горные пейзажи, красоты многочисленных озёр, изысканная архитектура и обстановка самого дворца. Временные права на Озёрный край Гарольда не интересовали.

И вот эрцгерцог Морейский прибыл в Торгензем в четвёртый раз в своей жизни и, кажется, был неожиданно доволен вынужденным визитом. Сейчас в Торгензем он приехал не один. Едва хозяин поместья сошёл со ступеней кареты, как сразу же обернулся и подал руку кому-то ещё. Опершись на неё, из полумрака экипажа показалась спутница эрцгерцога Морейского. То была невысокая молодая женщина, двигавшая легко и грациозно, а когда она откинула капюшон дорожного плаща, то стало понятно, какую красавицу привёз в Торгензем его владелец.

Она оказалась очень молода и ослепительно прекрасна. Её глаза – большие, лучистые, голубые, почти синие, вмещали одновременно и восторг, и любовь, и какую-то детскую наивность. Мягкий овал лица с чувственными губами и очень аккуратным носиком обрамляли пепельно-русые, необычного оттенка локоны. В дороге прядки немного выбились из причёски и упали на открытый круглый, чистый лобик. Когда красавица несмело улыбнулась галантной фразе Гарольда Дагона, тёмные изогнутые брови слегка шевельнулись, дрогнули густые ресницы, а на щеках обозначились небольшие ямочки, придавшие дополнительное очарование лукавой улыбке. Она заговорила, и стало понятно, что дама – итальянка, только у её народа столь стремительный птичий музыкальный язык с трелями и звонкими раскатистыми согласными. Эрцгерцог отвечал ей по-итальянски и, невиданное дело, тоже улыбался. Сейчас он больше походил на мальчика, которому подарили долгожданную игрушку и который торопится ею насладиться. Он бережно поддерживал свою спутницу, что-то продолжал говорить ей, очевидно сгорая от любви и нежности.

А многочисленная прислуга, как ей и положено, умирала от любопытства, окружая хозяина Торгензема и его даму заботой и вниманием. Уже к исходу первого дня горничные и лакеи знали, что любовница эрцгерцога, а это была именно любовница, супругу его высочества прислуга видела однажды, оказалась итальянской танцовщицей, тайно от всех привезённой сюда. Хозяин распорядился отнестись к ней как к подлинной госпоже, и вся прислуга с радостью и наслаждением хлопотала, такой ослепительной красавицы никто из них отродясь не видывал. Добрая юная женщина отзывалась на все заботы счастливой, радостной улыбкой и негромко благодарила по-морейски, правда, с сильным акцентом, но он ничуть не портил её, а наоборот, придавал особую причудливость мелодичной речи. Однако между собой хозяин дома и его гостья предпочитали разговаривать на итальянском.

Нынешней счастливой осенью часто слышался звонкий, весёлый смех и в гостиной, и в столовой, хоть размеры и величие Торгенземского дворца вначале немного испугали Бьянку – так её звали. Но испуг длился недолго, красавица всё вокруг особенно и не рассматривала, она с обожанием глядела лишь на своего любимого Гарольда и казалась совершенно счастливой. Когда же перед ней распахнули двери танцевального зала, то замерла в восторге, а потом, сорвавшись с места, закружилась по светлому паркету, что-то напевая и бесконечно радостно вскрикивая. Гарольд Дагон, не скрывая чувств, тоже негромко смеялся ей в ответ и любовался непередаваемой грацией в движениях молодой красавицы.

Они подолгу гуляли в окутанных золотом осени аллеях парка, катались по Лунному озеру в лодке, и в сентябрьские дни не было людей на свете счастливее и красивее этих двоих. Любовь и Торгензем дарили им неповторимые, сладостные, ни с чем более не сравнимые минуты. Даже просыпались любовники поздно. Неяркое осеннее солнце достигало высокого положения в небе, когда они выходили к завтраку, ночи наполнялись негой и лаской, а Торгенземская долина туманом, прятавшим влюблённых даже от любопытных взоров луны и звёзд. Бьянке тогда казалось, что её счастье продлится вечно, а чудная, счастливая осень не закончится никогда. Но, пробыв в Торгенземе почти три недели, эрцгерцог, к великому огорчению любимой, вынужден был оставить её и вернуться в Тумаццу, его ждали государственные дела и поручения его величества Фредерика III. Гарольд и Бьянка нежно прощались у кареты, увозившей младшего королевского сына далеко от Торгензема, но он клятвенно обещал ей пренепременно писать каждый день и ждать известий от неё с не меньшим нетерпением. И ещё он дал Бьянке обещание приехать в первый же удобный момент. Гарольд Дагон нежно поцеловал свою красавицу и отбыл из Торгензема в такое же туманное утро, в какое и появился. Только золото осени уже начинало опадать на землю, обнажая чёрное кружево ветвей деревьев и превращая газоны, аллеи и дорожки в драгоценный, изысканный ковёр.

Уже потом наступившая непогода мешала нарядную позолоту с дождями и ветром, краски блекли, и очарование ранней осени исчезало. Но Гарольд Дагон пока ещё выполнял свои нежные и горячие обещания. Действительно, всю затянувшуюся осень, а снега упали в горах неожиданно поздно, верховые приносили письма и забирали полные любви послания с завидной регулярностью. Бьянка Скарлатти жила в роскошном Торгенземе на правах госпожи и, казалось, была счастлива своим положением.

Она подолгу танцевала в светлом зеркальном зале, порхая по нарядному паркету и напоминая волшебную, радостную птицу. Для её занятий щедрый возлюбленный выписал даже музыканта-пианиста с солидным жалованием. Бьянка гуляла в парке, по тем самым аллеям, что хранили память о счастливых минутах и страстных поцелуях с Гарольдом, там она смеялась, обрадованная милыми воспоминаниями и предвкушая их следующую встречу. Но вместе с осенними красками, которые от дождей начали блекнуть и растворяться в мокрой пелене мороси, стали блекнуть и чувства любимого к ней. Бьянка догадалась об этом по длине писем Гарольда. Если раньше они были бесконечными, полными восторгов и любовной тоски, сожалений о невозможности оказаться рядом, то теперь все свои мысли Гарольд умещал на листе бумаги, исписанном едва до половины. Она вдруг заметила, что фразы и обороты речи стали удивительно однообразными и дежурными, хоть и приходили письма по-прежнему с завидной регулярностью. Любовь, будучи не в состоянии существовать на значительном удалении, медленно умирала. Бьянка не могла себе всего объяснить, но чувствовала, почти физически ощущала гибель любви и пугалась неизвестности. Порой тревожные ожидания заканчивались тихими слезами.

И ещё она неожиданно обнаружила себя в интересном положении. Осмотревший её доктор подтвердил, что госпожа Скарлатти ожидает ребёнка. Её охватило смятение и одновременно радость. Неужели у неё и Гарольда будет не только любовь, но и её плод? Она связывала с появлением дитя возврат прежней пылкости в отношениях и поспешила известить об этом событии любимого.

С нетерпением Бьянка Скарлатти ждала ответа, восторгов, удивления и счастливых поздравлений. Напрасно. Ответом стало лишь тягостное, томительное молчание в ответ, и даже поток коротеньких писем иссяк. Шло время, и на все её письма, наполненные просьбами и мольбами хоть о каком-нибудь ответе, последовало лишь равнодушное холодное молчание.

К середине декабря приехал Гарольд Дагон, но ничто уже более не напоминало в нём того пылкого влюблённого, коим он виделся всего три месяца назад. Выглядел он хмурым и недовольным сильнее, чем обычно. Бьянка бросилась к нему с радостью и надеждой на счастливый исход ситуации. Но Гарольд холодно отстранился от неё и даже презрительно скривился. Бьянка, обиженная таким поведением, расплакалась, ничего и никого не стесняясь. Все прежние дни, что прожила она в Торгенземе, были полны счастливыми ожиданиями и мечтами, ей наивно верилось, что она встретила самую настоящую любовь, что мужчина обожает её так же, как и она его. Напрасно. В зимний приезд Гарольд стал необычайно сдержан и отстранён, он почти презирал глупую, наивную танцорку, поспешившую напридумывать себе бог знает что. Её чувствительную, ранимую натуру обожгло равнодушием. Она с горечью осознала свою роль всего-навсего живой куклы в руках жестокого и равнодушного аристократа, который наигрался ею и потерял интерес.

Наутро после приезда хозяина Торгензема между ними состоялся страшный для Бьянки разговор. Она смотрела на ставшего чужим мужчину и удивлялась самой себе, отчего она считала его красивым, умным, трепетным. Нет, Гарольд Дагон оказался вовсе не таким, он открылся ей неприятным и жестоким. Стала заметна его сутулость, взгляд, который он трусливо прятал и отводил, чтобы не встретиться с печалью в синих потухших глазах, и вздрагивающие длинные пальцы.

– Мне ни к чему этот ребёнок, – поморщившись, проговорил без единой нотки нежности и любви Гарольд Дагон. Он побледнел то ли от злости, то ли от страха за принимаемые решения, то ли от усталости. – И я не пойму, почему ты не избавилась от него сразу, как узнала о своей… об этом. Я говорил с доктором, и он заверил меня: что-то предпринять уже невозможно. Так и быть, ты доносишь своего ребёнка и родишь здесь в Торгенземе в память о днях, когда я… был счастлив с тобою. Но ни ты, ни ребёнок не сможете на что-либо рассчитывать. Своим дитя я не признаю, он мне совершенно ни к чему, это сильно осложнит мне жизнь и повредит в глазах света. У меня есть законная дочь, будет лучше, если младенец исчезнет сразу после рождения. Ты вправе отдать его в какой-нибудь приют при монастыре или в крестьянскую семью, это уж сама реши. Можешь даже оставаться в Торгенземе, но не в господских покоях. Тебе отведут комнату в нижнем этаже и найдут какое-нибудь дело при доме, об этом я предупредил управляющего. Впрочем, если тебе этого не захочется, то ступай на все четыре стороны, я тебя более не держу.

Бьянка испуганно слушала человека, который был для неё средоточием благородства и мужества ещё в начале осени, слушала и не узнавала его в бессердечном негодяе, который лишь поразвлёкся с нею от скуки, наигрался и отшвырнул. Он уехал в тот же день, даже не отобедав, поспешно, не желая более смотреть на её заплаканное лицо и слушать несмелые возражения и просьбы. Гарольд Вильгельм Дагон никогда не любил Торгензем, а уж теперь тем более. Он спешил оставить поместье и не тревожить себя мыслями о недоразумении, случившемся по осени. Не хотелось пропускать рождественские королевские приёмы и балы в столице ради какой-то глупой, хоть и смазливой танцорки. Пусть остаётся в дремучих лесах Озёрного края.

Бедняжка Бьянка проплакала весь оставшийся день и всю ночь. Она вышла поутру из своих покоев с почерневшим от горя лицом и потухшим взглядом и решила, что больше жить не станет. От рокового шага её спас, как ни странно, управляющий поместьем, оказавшийся более человечным, чем его господин, а может, сыграл свою роль тот факт, что ему нравилась ослепительная красавица-танцовщица. Его дочери были сверстницами несчастной Бьянки, а ему не хотелось причинять наивной девочке ещё больших страданий, и он её пожалел.

– Не отчаивайся, Бьянка, – негромко сказал он утром, заметив на её лице следы мучительных раздумий, сильного потрясения и вполне объяснимого желания свести счёты с жизнью. – Живи, как и жила в доме. Никто из слуг о приказе эрцгерцога не узнает, а сам он бывает в Торгенземе настолько редко, что не вся прислуга даже знает, как он выглядит, а теперь монсеньор и вовсе забудет к нам дорогу. Даже думать не смей о том, что замыслила, это – грех. Не заботишься о себе, подумай о малышке, она совсем не виновата, что ей попался в отцы бессердечный человек. Ты нравишься мне, и я тебе немного помогу по-отечески. Всё устроится.

Бьянка грустно улыбнулась ему, но возражать не стала, уйти сейчас из Торгензема, когда за окном пролетал снег, смешиваясь с дождём, равносильно самоубийству. А это, как сказал господин Реддон – управляющий, грех. Чтобы не подводить доброго человека, она всё же попросила предоставить комнату попроще и стала ученицей белошвейки, иногда помогала кастелянше. Единственное, чего она попросила себя не лишать, занятий в танцевальном зале. Когда у неё появлялась свободная четверть часа, она под любым предлогом оказывалась в светлом зеркальном зале и, сколько могла, кружилась в замысловатых па и пируэтах. Лишь там Бьянка немного отвлекалась от печальных мыслей, слегка оживлялась и даже иногда улыбалась, но покидала роскошную танцевальную комнату неизменно в слезах. Слуги смотрели теперь на неё с сочувствием и печалью, но относились по-прежнему с почтением, такой красавицы и танцовщицы нигде в округе больше не встречалось.

Уже к концу зимы её положение стало заметным, горничные зашептались, и Бьянка порой, хоть и не очень часто, ловила на себе злорадные взгляды. Занятия танцами пришлось прекратить, теперь она только слушала, как играл пианист, и всё время плакала. Чтобы отвлечь её хоть немного, Реддон на свой страх и риск пригласил в Торгензем портретиста. Увидев перед собой ослепительную, но печальную красавицу, художник тотчас влюбился, для художников это так свойственно, но портрет вышел великолепный. Лишь взгляд больших синих глаз остался печальным.

Потом пришёл март, но даже трели птиц и ароматы весны не принесли Бьянке воодушевления и радости, ко всему она чувствовала себя хуже и хуже, и доктор, озабоченный её состоянием, велел, чтобы она перестала вставать с постели. Он очень опасался за здоровье своей подопечной, погружённой в бесконечную тоску и печаль, и не зря, беременность прервалась преждевременными родами.

Ребёнок родился в апреле сильно недоношенным, это был крохотный мальчик, красно-синюшный, сморщенный, похожий на маленького старичка. Он даже не закричал, как положено младенчику, а тоненько, слабо запищал. Но Бьянка не слышала его, ещё за несколько часов до родов у неё началась горячка, и бедняжка, едва разрешившись от бремени, лишилась чувств.

Юная красавица прометалась в бреду почти неделю, её выхаживали как могли. Бывало, пожилые служанки вздыхали о том, что господь сжалится и заберёт на небеса несчастную мать и её дитя. Но усилия доктора увенчались успехом, и к началу мая Бьянке стало лучше, а потом уже она поправилась окончательно. Единственное, чего она теперь хотела, – поскорее увидеть свою девочку. Пока состояние молодой матери вызывало опасения, её старались не разочаровывать, дитя не приносили, ссылаясь на плохое самочувствие. А когда ей стало заметно лучше, доктор сообщил, что Бьянка Скарлатти стала матерью крошечного мальчика, а вовсе не девочки.

Сначала она вновь огорчилась и расплакалась. На что старая служанка Хельга, помогавшая ей, в сердцах воскликнула:

– Да чем же провинился несчастный ребёнок, что сначала от него отказался отец, а теперь и собственная мать не рада его появлению в этом мире! Видно, не стоило его выхаживать Летиции, раз уж он такой нежеланный!

Бьянке стало неловко за свои слёзы и поведение, и она, устыдившись, с готовностью приняла ребёнка на руки.

Летиция положила ей малыша. Он всё ещё был очень маленьким, но синюшность прошла, и он стал обыкновенным по цвету младенцем. Он спал в тот момент, когда оказался на руках у матери, а она с интересом разглядывала его, осторожно гладила по головке, трогала крошечные пальчики и чувствовала, как наполняется счастьем и любовью. Малыш спас её от тоски и горя, вызванных человеческой подлостью, а Летиция, добрая, весёлая молодая кастелянша, недавно родившая собственного сына и пожалевшая несчастного недоноска, выкормила и выходила сына Бьянки. Теперь он уже не пищал беспомощно, а звонко верещал, когда бывал голоден.

Бьянка хотела назвать его Маурицио Антонио в честь своих отца и старшего брата, оставшихся в Италии, но Реддон только покачал головой, никто во всей Морее не запишет мальчика под иноземным именем, на то существовали особые распоряжения его королевского величества. Поэтому по просьбе управляющего имя в церковной книге немного переиначили и записали малыша как Мори́са Антуана Скарлатти. И теперь Бьянка, склонившись над колыбелькой, произносила нараспев с мелодичным акцентом: «Мо-ори-ис», а он начинал ей улыбаться беззубым ротиком. Они оказались очень похожи, оба синеглазые и аккуратные, даже улыбались они друг другу совершенно одинаково.

– Весь в мать, – проворчала Хельга и добавила уж совершенно невероятное: – Значит, счастливым будет.

Бьянка немного успокоилась и теперь с радостью предавалась материнству, отодвинув дурные мысли и тревожные ожидания. Она нежно нянчила мальчика, пела ему итальянские песни, что-то говорила на родном языке, а он серьёзно и внимательно слушал, словно старался понять смысл всего сказанного, а потом вдруг начинал весело перебирать ножками, будто хотел вскочить и поскорее побежать.

Неожиданно на исходе лета в Торгензем вновь приехал эрцгерцог. Гарольд Дагон появился в середине августа снова чем-то недовольный. Он посмотрел на Бьянку с раздражением и плохо скрываемой злостью. Управляющий, едва родился маленький Морис, известил его, как и было приказано, о том, что у Бьянки появился на свет мальчик. Реддон никак не ожидал, что эрцгерцог вдруг захочет увидеть ребёнка после жестоких слов, сказанных Бьянке зимой. Гарольд Дагон рассматривал четырёхмесячного малыша в какой-то странной задумчивости, а потом произнёс невероятное:

– Что ж, пусть живёт пока здесь вместе с матерью. Сделайте так, чтобы они ни в чём не нуждались.

Родись у него девочка, Гарольд Дагон даже не раздумывал бы, выставив и мать, и ребёнка вон, они ему не были нужны. Но мальчик… Если его признать законным ребёнком, то возникает право на безраздельное владение Торгенземом, поместье с огромными доходами навсегда станет его собственностью, земли не придётся никому передавать.

Законная супруга смогла родить Гарольду Дагону лишь двух дочерей, вторая появилась тоже к исходу весны. По морейским законам, дочери не могли наследовать королевские земли, а вот сыновья могли. Вот, в чём заключалась неожиданная благосклонность Гарольда Дагона к своему бастарду. Единственное, что могло служить препятствием, – королевская воля. На признание законным ребёнка-бастарда, да ещё в королевский семье, требовалось высочайшее соизволение монарха и согласие отцов церкви.

***

Разговор с собственным отцом, грозным и властным Фредериком III, Гарольд Дагон бесконечно откладывал из-за страха. Он обладал трусливой натурой, чем и объяснялось его быстрое охлаждение в отношениях с любовницей. Об интрижке вскорости узнала законная супруга – великая герцогиня Морейская.

Изабелла Аделаида Дагон в противоположность своему мужу слыла особой решительной и мстительной, что весьма характерно для испанок. Она, разумеется, знала, о любовнице Гарольда и не находила в щекотливой ситуации ничего необычного, в их кругу принято было иметь не одну, а несколько любовниц, но благородного происхождения. И вдруг её соперницей стала танцорка, невероятной красоты итальянка из королевского балета! Вот, что оскорбило Изабеллу Дагон до глубины души, подняв волну мстительной злобы. И она решительно потребовала от мужа отказаться от позорной, низкой связи в кратчайшие сроки, или она выставит Гарольда Дагона посмешищем всего великосветского общества, ославит не только в Морее, но и среди остальных европейских королевских фамилий, она также пригрозила разводом и церковным скандалом за нарушение супружеской верности. Гарольд Дагон знал о властном характере жены и привычно в страхе отступил, струсил и отказался от Бьянки, принеся её в жертву мнению света и гордыни нелюбимой женщины.

Теперь он так же трусил перед отцом, но нуждался в признании законным родившегося мальчика. И что скажет его величество Фредерик III? Гарольд Дагон откладывал важный разговор бесконечно, придумывая разные извиняющие предлоги, и решился на просьбу лишь через два года после своего последнего посещения Торгензема.

Мальчик подрастал, а властвующий монарх стал заметно сдавать, и следовало поспешить с решением проблемы. Гарольд сильно сомневался в разумной непредвзятости к столь щекотливой проблеме со стороны своего старшего брата – наследника короны. Будущего короля отличал вспыльчивый нрав, непредсказуемость в поступках и злобное упрямство. На разумное разрешение семейного вопроса старший брат скорее всего не согласится, в отличие от пока ещё здравствующего отца. В силу возраста, а ему исполнилось уже семьдесят четыре года, Фредерик III становился физически слабее день ото дня, но сохранял светлый и ясный ум мудрого и опытного правителя. Едва он услышал от младшего сына необычную просьбу, то пришёл в неописуемое волнение, но умело скрыл эмоции и внешне остался спокоен и холоден, как и положено владыке.

Волнение, охватившее Фредерика III, объяснялось странным и непонятным предсказанием, однажды выслушанным им от бродячей прорицательницы. Память об этой давней встрече он пронёс через все последующие годы. Более того, он до сих пор помнил коротенькую песенку, которую то ли пропела, то ли проговорила старая женщина.

Много-много лет назад, как-то по осени, когда золото листьев и голубизна неба особенно контрастны, во время поездки в Королевские леса на охоту роскошная свита и эскорт встретили стоящую на обочине сгорбленную, невзрачную старуху с клюкой. Казалось, что она ждала именно этой встречи. Стража собралась было отшвырнуть её подальше от дороги, дабы нищенка убогими лохмотьями не оскорбляла взора его величества, но молодой король находился в прекрасном расположении духа из-за удачной охоты и повелел бродяжку не трогать, он даже кинул ей золотой фальк в знак своей благожелательности. Вельможи хохотали над нею, а дамы презрительно улыбались, снисходя к убожеству и старости. Бродяжка поспешила убрать королевское подаяние в складки одежды, низко поклонилась, а когда разогнула больную спину, то вдруг заговорила, почти запела. Голос у неё оказался ясным и чистым, словно у юной, и уж точно не подходил к грязному рубищу, прикрывавшему худое тело. Она пропела всего несколько слов:

Накроет однажды твою страну

Кровавый туман, пробудивший тьму.

Чтобы земли Мореи спасти,

Мальчику надо сперва подрасти.

В твою семью войдёт альмарин,

Рождённый весной среди горных долин.

Волей своею имя даруй ему,

И свет победит безумья жестокую тьму…

Сразу после её слов стало очень тихо, опал ветер, перестали фыркать лошади, не позвякивала упряжь – всё вокруг будто оцепенело. Фредерик III помнил всю свою жизнь невозможную тишину, лишённую вообще каких-либо звуков, он испугался так, что вспотели ладони. Редко кому являлась София-песенница, но простой народ свято верил в неё и почитал наравне с христианскими святыми. Любой в Морее знал: она предсказывает в стихах или песнях, если обращается с прорицанием. И вот теперь король Мореи и его свита услышали волшебную песнь Софии. А она повернулась ко ним спиною, распрямилась, вырастая и меняя облик прямо на глазах у перепуганных вельмож, и истаяла, растворилась в облаке густого тумана, будто сама стала этим облаком.

Оцепенение со свитских спало не сразу, пока вновь не дунул ветерок, разгоняя туманное облачко, вместе с тем вернулось дыхание, и молодой король почувствовал сильное биение собственного сердца. Такого страха он больше никогда не испытывал, ни до встречи с Софией-песенницей, ни после. Самое непостижимое заключалось в том, что слова её песни никто не запомнил и повторить не смог, никто, кроме его королевского величества Фредерика III Дагона. Так он догадался, что предсказание адресовали только ему.

С тех пор Фредерик Даниэль Дагон иногда вспоминал слова песни-пророчества, временами ломал голову над их смыслом и не находил объяснения. Легенды об альмаринах, сказочные истории о хранителях здешних земель все в Морее знали. Некоторые чудаки и мечтатели верили в существование некой мифической и неведомой силы, хранящей морейские земли от несчастий и бед, а другие, наоборот, таковых оказывалось большинство, считали волшебные легенды не более, чем красивым вымыслом, ибо на свете горестей почему-то меньше не становилось.

Среди сильных мира сего уж тем более наивных чудаков, верящих в мифические силы, нашлось немного. Но Фредерик III причислял себя именно к ним, хоть никому не открывался и даже стеснялся своей веры в альмаринов, приносящих удачу. Он оставался бо́льшим реалистом, чем мечтателем. И услышать от прорицательницы об альмарине в собственной семье было для него крайней степенью удивления и изумления, о подобной благосклонности высших сил он даже не мечтал. Кем придёт в его семью альмарин? Должно быть, им окажется ребёнок, мальчик. Однако ни его сыновья, ни внуки на альмаринов не походили, ибо те же легенды гласили, что альмарины, как и Морея, хранимая ими, живут под покровительством белого и синего цветов. Никого в королевском роду не отличали светлые волосы и голубые глаза. Все Дагоны были брюнетами или, крайне редко, шатенами.

И вот теперь Фредерик III неожиданно услышал, что любовница родила его сыну ребёнка, мальчика. Случилось всё в начале апреля, два года назад, в далёком Торгенземе, в Озёрном крае, среди гор и долин Восточной Мореи. Король выслушал покаянные речи младшего сына и, хитро прищурив левый глаз, поинтересовался:

– Кто она?

Гарольд вспотел от страха, но признался в увлечении танцовщицей королевского балета.

– Это была слабость, минутный порыв, – оправдывался он. – Бьянка Скарлатти хороша настолько, что я в какой-то момент потерял голову.

– От этой красотки не ты один потерял голову, не пойму только, что в тебе её так привлекло. Она пожертвовала всем ради тебя, никчемного глупца, наигравшегося с девкой и бросившего её.

– Я не глупец, – вспыхнул Гарольд. – Я – принц рода Дагонов, этого достаточно!

– Глупец, – вздохнул его отец, не оценивший величия Гарольда. – Умный человек ни за что бы не допустил безрассудного поступка. Или ты считаешь, что, укладываясь с ней в постель, здраво мыслил, принц?

– Я был увлечён, – снова оправдывался королевский сын. – И я её не бросил, вернее, не выгнал. Она продолжает жить в поместье, вместе… с ним.

– Хоть вкус у тебя есть, —недовольно заметил его величество. – Вкус есть, а вот ума, похоже, нет. И смелости нет, пойти наперекор своей стервозной жёнушке ты никогда не сможешь. Ну, хоть так ты ей досадил. А девчонку-танцовщицу, ей богу, жаль, красивая она, однако, хоть и дурочка.

Фредерик был не слишком высокого мнения о своём младшем сыне, король Мореи слыл проницательным человеком и прекрасно понимал, что поступками эрцгерцога движет вовсе не благородный порыв, а обыкновенная жадность. Он также знал, что поместье в Озёрном крае Гарольд не жалует из-за его большой удалённости от столицы, однако богатство и доходы от земель младшенький игнорировать не желает. Благодаря доходам Торгензема Гарольд просто швыряется деньгами. Подобное расточительство Фредерик III не одобрял.

– Значит, мальчик, – задумчиво проговорил король.

Принц кивнул.

– Мальчиками, в жилах которых течёт кровь королей Мореи, разбрасываться, конечно, не стоит, – ворчливо заметил его величество Фредерик Даниэль Дагон III. – Слава богу, у твоего старшего брата уже есть сыновья, и королевство имеет наследников. Твой бастард никак не сможет вмешаться в вопросы престолонаследия, да собственно, кто ж ему позволит. Возможно, это даже неплохо. Как назвал?

– Записали в церковной книге как Морис Антуан. Это случилось ещё до моего приезда в поместье.

Фредерик III поморщился.

– Фу-у, ну и имечко, за милю несёт французами, назвал бы тогда уже Жилем или Пьером, или Жаком. Имя поменять, если хочешь моего признания. Назови его Даниэль, будет ему от деда подарок.

Гарольд торопливо закивал. Он вообще только кивал, боясь лишним словом повредить королевской благосклонности. Всё складывалось на редкость удачно.

– Значит, так, – о чём-то раздумывая, проговорил неспешно король. – Своего внука, хоть и бастарда, я призна́ю, отдам распоряжение о высочайшем указе. В нём он будет обозначен твоим официальным, законным сыном и наследником, со всеми нужными титулами. Судя по твоему лицу, ты не в восторге, что у тебя он есть, но доходы от поместья опять же терять не хочется, ты жаден у меня. О моём указе и гербовой бумаге, дающей его владельцу право на земли, титул и наследство, будем знать пока лишь мы с тобой. Мальчишка пусть узнает, когда ему минет шестнадцать, а то и восемнадцать. Предоставишь все бумаги и введёшь его в свет, тогда же ему перейдёт и Торгензем, а пока ты вправе будешь распоряжаться доходами с него. Но мой тебе совет, ты с сыночком-то лучше по-хорошему договорись, разумеется, тогда, когда он сможет разумно рассуждать. Он должен получить хорошее образование и воспитание и случайно не умереть. Иначе Торгензем, как и повелось издавна, сразу перейдёт во владения младшему сыну твоего брата, тот, слава богу, сподобился на четвёртого сына и даже назвал в мою честь, уж он-то от Торгензема не откажется. Только тебе Озёрный край не мил, даже не знаю почему.

– А как же, – не очень понимал Гарольд Дагон, – как быть с ним, пока он не вырастет?

– Он сейчас в Торгенземе с матерью? – уточнил король и поднялся со своего кресла, чтобы размять затёкшие ноги.

Гарольд поспешно кивнул и весь обратился в слух, преданным взглядом следил за тем, как его величество прохаживался по кабинету. Главное, чтобы король не передумал, а Гарольд готов выполнить всё именно так, как скажет отец.

– Пусть там и останется, не надо тащить их в Тумаццу. Ей пока определите должность няньки при молодом князе и запретите называть сыном, со временем приставишь гувернёра, а танцорку выгонишь. А потом отошлёшь мальчишку учиться в какой-нибудь закрытый пансион или военный корпус, подальше от глаз и любопытных сплетников, да и от жёнушки твоей тоже. Она у тебя редкой стервозности дамочка, ты за ней присматривай получше. Торгензем будет принадлежать моему внуку на вполне законных основаниях, но только со временем, пусть мальчик подрастёт. Поместьем распоряжаться станешь ты до достижения им совершеннолетия, тебе ведь именно этого хочется. И не смей мне перечить, я так хочу, и так будет. Не вздумай больше юлить и вертеться, и прекращай ты эту возню с бабами, эдак ты мне ублюдков ещё нарожаешь. Один ещё куда ни шло, тем более, что твоя злобная баба одарила тебя только девками, мальчишка тебе действительно необходим, чтобы королевские земли не растащили на приданое.

Немного не так хотелось Гарольду Вильгельму, но условия ему диктовал отец. И он быстро согласился, здраво рассудив, что за почти двадцать лет что-нибудь должно измениться, тем более, разговор меж ними состоялся без всяких свидетелей, а король уже совсем неважно выглядел и вскоре уйдёт в мир иной. А он как-то да сумеет через юристов развернуть ситуацию в нужную для собственных интересов сторону, главное и важное – Торгензем достаётся ему.

Эрцгерцог Морейский получил все необходимые бумаги от королевского нотариуса спустя месяц после своей просьбы и беседы с его величеством. Он появился в Торгенземе вновь поздней осенью. Там Гарольд Дагон огласил волю короля и, отдав необходимые распоряжения, спешно отбыл в столицу. В этот раз он даже не взглянул на своего, законного теперь, сына. Маленький мальчик ничего не знал о своём отце, не подозревал, что отныне он волею сильных мира сего стал обладателем пышного титула князя Морейского и богатого поместья. Отныне его звали Даниэль Антуан Дагон.

Бьянка Скарлатти была одновременно воодушевлена и огорчена известием о признании сынишки законным королевским внуком. Она обрадовалась, судьба её милого мальчика всё ж благополучно определена, он не обречён скитаться и гибнуть в нищете, как и она сама, ей позволили остаться при маленьком князе в роли няни. Жаль только, что она больше никогда не назовёт мальчика сыном и уже никогда не придётся ей потанцевать на настоящей сцене.

***

Гарольд Дагон во время последнего визита в Торгензем оказался там в общем-то проездом. Он возвращался в столицу из Ликса, куда изволил прибыть со свитой его величество Фредерик Даниэль Дагон III.

Король любил посещать Ликс, называвшийся по праву железной столицей Мореи. Там, в мастерских и инженерных конторах, рождались многие технические новшества, до которых король, несмотря на свой преклонный возраст, был сильно охоч. Он всегда живо интересовался, как технические идеи могут пригодиться его королевству и насколько быстро их можно применять. Фредерик III любил точные технические науки и всячески им покровительствовал, именно благодаря его настойчивости в Ликсе открыли техническую школу для мальчиков и военный инженерный корпус, попечителем которого он и являлся. Фредерик III понимал, ему остаётся недолго, и желал провести инспекцию своего любимого детища, раздать награды за верную службу и оказать почести учёным мужам, коих безмерно почитал. А кроме того, объехать свои земли, которыми так долго и мудро правил, а до Ликса путь неблизкий.

На обратной дороге его величество внезапно занемог, лекари и медики, бывшие теперь при королевской особе неотлучно, из-за дождливой погоды и холода порекомендовали сделать остановку в ближайшем поместье и нездоровье переждать. Поместьем оказался Торгензем, откуда только накануне успел уехать в столицу его высочество эрцгерцог Морейский.

По приказу отца Гарольд поехал немного вперёд, дабы избежать ненужных встреч, подробностей и пересудов. Он успел побывать в Торгенземе раньше, чем весь двор. Фредерик Даниэль Дагон почему-то снова вспомнил странное предсказание Софии-песенницы, недавний разговор с сыном и благосклонно решил сделать в Торгенземе длительную остановку, чтобы поправить здоровье в целебных источниках и убедиться в правильности неожиданной догадки. Озёрный край всегда почитался его народом как заповедная земля альмаринов. Неужели пришло время для пророчества?!

Управляющий Реддон предупредил Бьянку заранее и даже предложил ей и маленькому князю переехать временно в домик на озере, где они смогут избежать ненужного любопытства. О нежелательности встречи с королём и с кем бы то ни было из пышной свиты предупредил хозяин поместья. Впрочем, и сама Бьянка не хотела видеть никого, и они с маленьким Морисом или Даниэлем, как теперь его стали звать по приказу отца, быстро перебрались в дальний уголок огромного парка, на самый берег озера. Здесь среди серых валунов, плеска воды и шума крон высоких деревьев дни текли даже спокойнее, чем в большом господском доме.

В одной из маленьких комнатушек вместе с ними обитал смотритель дворцового парка, молчаливый, всегда насупленный и грубоватый Отто Моликер. Он заботился о своих постояльцах старательно и преданно, развлекал как умел, и его неожиданным гостям жилось хорошо и уединённо, никто их не тревожил и не досаждал любопытством. Единственным неудобством оказался сильный ветер с воды. В осенние дни он стал особенно сырым и неприятным, поэтому мать и сын проводили больше времени в доме, покидая его лишь вечерами, когда стихали неуютные, резкие порывы с озера.

Мальчик к двум с половиной годам подрос, окреп, проявил неуёмный нрав и бесконечное любопытство, а если добавить упрямую натуру, то Бьянке приходилось с ним нелегко. Хотя они всё ж легко ладили и умели договариваться, особенно если мать рассказывала сынишке сказки или пела звонкие итальянские песенки. Тогда он замирал и готов был сидеть неподвижно часами. Такое его свойство просто восхищало оказавшегося на самом деле добряком смотрителя парка, знавшего бессчётное количество сказок. Он рассказывал сказки маленькому господину, а тот так же внимательно слушал их все подряд, доверчиво прижавшись к грубому, пропахшему табаком сукну тужурки.

Но в один из дней маленький князь пропал. Встревоженная Бьянка кинулась к Отто, и они уже вдвоём отправились на поиски малыша-непоседы, видимо, тому наскучило бесконечное пребывание внутри небольшого домика, и он отправился на исследование парка. Единственное, о чём молила Бьянка господа, чтобы тот уберёг малыша от падения с невысокого, но крутого обрыва, нависавшего над водами большого озера. Но мальчика уберёг не господь.

Почти час спустя к домику у озера вышел очень пожилой господин, богато и красиво одетый, опирающийся на трость с костяным с позолотой набалдашником, он вёл маленького беглеца за руку. Бьянка, едва не лишилась чувств, узнав в пожилом господине его величество Фредерика III, и присела в глубоком реверансе, боясь даже взгляд поднять от пёстрых мелких камешков, устилавших дорожку, соединявшую берег и парк. Довольно давно, единственный раз после балетного спектакля, она была ему представлена.

Король тоже, кажется, понял, кто склонился перед ним и кого он держит за руку, неожиданно проявил интерес к мальчугану. Какое-то время Фредерик III и его незаконнорожденный внук смотрели друг на друга, а Бьянка испуганно шептала молитвы, моля господа о милости и помощи. Но его величество не стал гневаться сильно и, оторвав взгляд от наивного ребёнка, которого успел хорошо рассмотреть, перевёл его на испуганную красавицу Бьянку Скарлатти. Потом, недовольно насупившись, поглядел на Отто, стоявшего со склонённой головой. Смотритель парка покаянно молчал.

– Мальчик потерялся среди аллей, – холодно, но спокойно сказал король Бьянке и Отто. – Если уж вы приставлены следить за ребёнком, то извольте выполнять свои обязанности.

Фредерик III неожиданно даже для себя положил руку на голову малышу и ласково провёл по мягким, светлым волосам.

– Я не потерялся, – с детской наивностью возразил малыш, распахивая синие глаза и стараясь как-то объяснить строгому старику, зачем выбрался в бесконечный парк. – Я искал единорогов, эти лошадки в тумане спускаются к озеру и пьют воду.

Его фраза из-за неустоявшейся детской речи вышла забавной, и король усмехнулся:

– Откуда же здесь единороги?

– Из сказки, мне её вчера рассказал Отто, – вдохновенно ответил мальчик и покраснел от огорчения. – Только я их нигде не нашёл, а хотел.

Фредерик внимательно рассматривал своего внука. Перед ним стоял светловолосый и синеглазый худенький мальчик, был он совсем маленького роста и больше напоминал огорчённого гнома. Он и принял его сначала за мифическое существо, едва малыш выбрался на аллею парка из тёмных зарослей кустарника. Ему явно не хватало цветного колпачка и ярких полосатых чулок. Он заговорил с его величеством первым, совершенно не догадываясь о важности пожилого господина, перед ним стоял просто старый человек, а раз он старый, то непременно должен знать, где обитают единороги. Уже потом Фредерик III догадался, откуда появился на аллее в парке мальчуган и, зная путь к озёрному дому, повёл непоседу туда, сделав знак своим приближённым и оставаясь с малышом наедине. Они даже немного успели поговорить дорогой.

– И ты любишь сказки? – как-то отрешённо спросил его величество и вспомнил песнь Софии.

Мальчик кивнул и вздохнул печально. Он не нашёл заветного единорога, а так было заманчиво, просто ему помешал этот важный старик, и, конечно, чудесные единороги ускакали, увидев в парке столько много взрослых.

Отчего-то большеглазый искатель единорогов никак не шёл из головы у Фредерика III. Всю долгую дорогу в Тумаццу, чувствуя, что немощь побеждает, и смерть приближается к нему, король вспоминал малыша. В Тумацце состояние его королевского величества ухудшилось настолько, что он уже не вставал с постели и часто впадал в забытьё. Взгляд его в такие моменты блуждал где-то в других мирах, а на бескоровных губах обозначалась блаженная улыбка.

– Я видел его, – говорил Фредерик III кому-то в своём полубреде, – я видел его и журавля в небе, птица вернулась, хвала небесам, он подрастёт. Теперь я могу уйти спокойно.

Но никто из присутствующих в скорбный и печальный момент так и не понял, о чём говорил умирающий властитель Мореи.

Плакса

Среди выжженных солнцем горячих камней, раскиданных по южному берегу, или топких низин, что подступают с севера, среди невзрачных пыльных стеблей и неказистых скромных цветочков луговых и степных просторов можно увидеть её круглые, с причудливыми прожилками листья, растущие небольшими розетками. Нарядные ярко-зелёные пучки чаще всего попадаются на обочинах дорог, вдоль лесных тропок, а на тучных, плодородных землях Хлебных равнин их совсем считают сорняком. Только это не сорняк, это – плакса.

Жила когда-то в морейских землях знахарка – врачевательница, травница, искусная в своём ремесле. Все травы знала она, каждую былинку или маленький стебелёк. С их помощью она лечила, врачевала простой люд. Никому в своей помощи не отказывала, денег ни с кого не брала. И благодарные люди тоже её не обижали, каждый почитал за честь принести врачевательнице Альме скромный дар, будь то ломоть хлеба или кусок ткани. Не было такой хвори, которую бы Альма своими травами и настоями не вылечила.

Прознали про её дар завистливые люди, прознали и оговорили скромную женщину. Оговорили перед всемогущим королём. И жестокий король повелел изгнать Альму из своих земель. Горько плакала Альма, прощаясь с родными местами, поклонилась она вышедшим проводить её людям, своему опустевшему дому, подхватила торбу и двинулась в путь, куда глаза глядят. Больше в родных местах никто её не видел.

Долго бродила Альма по Морее, плакала от горя и сокрушалась о тёмной человеческой зависти. Вот так однажды сидела она на придорожном камне и увидела вдруг, что там, куда пролились её горькие слёзы, пробивается ярко-зелёный листок неведомой даже ей травы. Сколько слезинок упало на сухую землю, столько листьев и проросло, раздвинув каменистую почву. Удивилась Альма, провела рукой по прохладным, чуть влажным листьям и передала неизвестной ей прежде травке свой дар – врачевать и лечить.

Изумрудно-зелёные, необычные своим ярким окрасом листья с тех пор растут по обочинам дорог, которыми бродила и горько плакала Альма-врачевательница. И в горячий зной, и в серый холод дрожат на кончиках листьев придорожной травы небольшие капельки-росинки, словно слёзы. Эту травку потому и называют плаксой. А когда приходит время цвести, на тонких стрелках-стебельках раскрываются ярко-синие, белые или голубые крохотные цветочки. Люди знают, собранная в пору цветения плакса обладает свойствами лечить любую болезнь. Знают травники, что сок плаксы быстро заживляет любую царапину, даже столбняк не живёт в ране, смазанной лечебным соком. Горячий душистый чай из листьев придаст сил страннику или путнику, корень поможет справиться с болями в животе, а смесь сухих цветов заваривают для здорового сна, он же помогает при золотухе.

Для всех она просто плакса. Все зовут её так, легко и незатейливо, а только совсем немногие знают, что истинное название растения – альмарика или трава альмаринов, ведь врачевательница Альма была одним из хранителей. А когда пришло её время вернуться к своему народу в заповедные долины, пролила Альма последние слёзы и обернулась чистым ручьём, что несёт прозрачные холодные воды со склонов Морейских Шатров, вливаясь в одно из множества озёр заповедного края.

Глава 2. Болезнь

Жизнь в Торгенземе шла своим чередом: осень сменялась белой пушистой и величественной зимой, за ней наступало весеннее буйство красок и цветов, потом приходило щедрое и радушное лето, а следом снова с деревьев опадало золото осени.

Всё было размеренно и обыденно, мальчик подрастал, он упорно называл Бьянку мамой, отказываясь считать её няней. Это радовало молодую красивую женщину, никто особенно и не следил за тем, как они называют друг друга. Теперь в её жизни остался лишь один мужчина – её маленький Морис или Даниэль, как приказал называть ребёнка его всесильный дед, а потом и отец. Бьянка отдалась радости материнства со всей истинно итальянской страстью, прежде она так же страстно бросилась в омут любви, едва не погибла от горя и боли обмана, а теперь стремилась окружить своего мальчика бесконечной заботой и лаской. Прислуга только улыбалась, глядя, как она опекает сынишку, как поёт ему песни, как только ему танцует в зеркальном зале, а он, зачарованный, сидит и смотрит на её грациозные движения. А когда ему стало неинтересно сидеть просто так, а надоело ему быстро, он начал неумело, но потом всё ловчее и ловчее повторять движения. Мальчик всем своим маленьким существом полюбил танец и проводил с матерью много времени в танцевальной комнате. Они весело смеялись над чем-то, и короткое счастье было с ними.

Малыш-бастард волею почившего монарха превратился почти в хозяина роскошного Торгензема, Бьянка и её сынишка ни в чём не знали отказа. Все их просьбы выполнялись быстро и неукоснительно, она опять перебралась в покои второго этажа дома, а уж маленького господина баловали все до одного. Особенно любил он смешливую Летицию, выходившую его в младенчестве, и степенного, немного ворчливого Отто, смотрителя парка. Отто по просьбе Бьянки не разрешал мальчику одному гулять и, случалось, водил его за руку по самым потаённым и интересным местечкам, чтобы мальчишке не пришло в голову исследовать парк в одиночестве. Один раз он уже потерялся, а парк и берег озера для маленького человечка оставались небезопасны.

Бывало, что мальчик прибегал к Отто в домик на озеро за волшебными сказками, где его часто заставали вечерами, а порой он там и засыпал, уткнувшись носом в цветной старенький гобелен, закрывающий стену. Тогда его спящего заворачивали в мягкий плед, и Отто на руках переносил в детскую, в господский дом.

Отто считался смотрителем парка, бесконечно хлопотал там, целыми днями отдавая распоряжения армии садовников и работникам, следил за чистотой и порядком, за качеством выполняемой работы. Только вечером за кружкой ароматного чая он отдыхал и рассказывал барчуку разные причудливые истории, и сам находил в сказках непередаваемое удовольствие. Для Даниэля в доме смотрителя парка даже приготовили маленькую кружечку, Отто плескал в неё душистого напитка, а потом ещё старательно дул, чтобы ребёнок не обжёг губы о горячий чай, и неспешно начинал пересказывать волшебную историю. Жил Отто бобылём, хоть выглядел вовсе не старым, но семью себе так и не завёл, а вот с маленьким хозяином огромного Торгензема подружился. Глупые горничные шептались, будто молчаливый, вечно недовольный смотритель парка влюбился в красавицу Бьянку, но пустые сплетни и разговоры смолкли быстро, ничего подобного за Отто не заметили.

И всё-таки однажды случилось то, чего всегда боялись Отто и Бьянка. Маленький непоседливый Морис Даниэль отправился на исследование бесконечного парка и далёкого леса в одиночку и пропал. Его искали очень долго, почти до самой ночи, а нашли на кромке воды озера. Упрямый мальчишка заблудился в бесконечных аллеях и только к вечеру, разглядев среди полупрозрачных после сильного ветра и дождя деревьев серую гладь озера, вышел на его берег.

Бьянка, вымокшая под холодным дождём до нитки и прохваченная сильным ветром, целовала мальчика в каком-то исступлении, смеялась и плакала. Она с недавних пор постоянно жила в болезненном страхе. Ей всё чудилась потеря сына, мысль, что его рано или поздно отберут, вызывала панику, а ещё он может пропасть или занемочь. Бесконечные навязчивые страхи выматывали молодую женщину, она часто болела и постоянно за него тревожилась, далеко от себя не отпуская, даже если ничего пугающего не происходило. Тревога покидала Бьянку только в зеркальном зале, волшебство танца стирало нервозность и беспричинную панику. Морис после своего приключения не заболел, хоть промок, замёрз и сильно напугался. Он, подхваченный Отто на руки, вцепился в него и судорожно всхлипывал от пережитого страха и усталости. Мальчик не заболел, а вот Бьянка снова слегла. Она проболела почти три недели и уже не поправилась.

Маленький Морис стоял у её постели и немного недоумевал, отчего мама не встаёт и больше не танцует с ним в зеркальной комнате, не смеётся и не поёт ему песни на красивом итальянском языке. Отчего она лежит в постели, ведь уже давно наступил день, за окном светит яркое, хоть и по-осеннему нежаркое солнце? Отчего весёлая Летиция вытирает слёзы и молчит, отчего вздыхает Отто и крепко держит его за руку, наверное, чтобы не боялся?

Он не боялся, вовсе нет, он просто немного недоумевал. Наконец его красивая мама открыла глаза и прошептала по-итальянски только ему, прижавшемуся к бледно-восковой и тёплой щеке: «О, мой маленький, мой любимый мальчик, мой Маурицио, мой Морис». И больше она уже ничего не говорила, а почему-то быстро заснула. Почему она заснула, если только-только открыла глаза? Летиция торопливо увела его в детскую, что-то суетливо говорила и успокаивала.

Больше свою прекрасную мать Морис уже никогда не увидел. Единственным, что напоминало ему о ней, был портрет прекрасной Бьянки Скарлатти, написанный когда-то заезжим художником.

Теперь, когда он остался в одиночестве в пугающе огромном, роскошном доме, мальчик часто прибегал в галерею на втором этаже и подолгу стоял напротив портрета матери, сожалея, что она ушла от него очень далеко. Настолько далеко, что её уже обратно не отпустят, так ему объяснили. Он стал бояться засыпать в детской без материнских ласк и колыбельных, плакал от страха по ночам. Чтобы хоть как-то скрасить его горе и тоску, Отто пришлось перебраться из озёрного домика в детскую. Служитель парка ненадолго отвлекал Мориса от грустных мыслей и печали волшебными сказками, несильно ворчал на мальчишку, но заботился как мог. С ним Морису стало немного спокойнее, он во сне уже не всхлипывал и не вскрикивал от страха.

Получив от управляющего поместьем известие о смерти Бьянки Скарлатти, в Торгензем неожиданно приехал эрцгерцог Морейский. За три прошедших года он немного изменился, погрузнел, но всё так же сутулился, в тёмно-русых волосах пробивалась седина. В нынешний приезд он был задумчив и молчалив, почему-то очень долго сидел на скамье в дальнем уголке парка, где темнел влажной землёй могильный холм. А потом, вернувшись в дом