Жить

Глава 1

Конечно же, это недоразумение. Этого не может быть! Почему это случилось именно со мной? Почему сейчас? У меня столько планов… Новогодние праздники, море… Черт! Все обязательно прояснится, и меня отпустят… Черт! Черт!!! Не может быть!

Сейчас, наверное, Маша звонит Иванычу. Он поможет. Он объяснит им, что я тут ни при чем, что они ошиблись. Нет, он прикажет им меня отпустить, и они отпустят. Кто посмеет перечить Иванычу? Он меня давно знает. Он хорошо меня знает. Он ценит мою преданность. Я его никогда не подводил и не подведу. Ему это хорошо известно. Наверняка! Он не оставит меня здесь.

Это чудовищно! Чудовищно несправедливо!

Они вытащили меня прямо из постели. Из моей теплой постели. Перепугали Машу. Затоптали всю квартиру грязными ботинками. Козлы вонючие! Ничего не объяснили! Не дали позвонить адвокату. Ухмылялись. Все время ухмылялись. Высокомерно так, гаденько. И торопили: «Давай, давай! Побыстрее! Оперативнее надо! Шевелите ластами, уважаемый! У нас еще два обыска!» Уроды, блин! Какие же они уроды!

А этот мерзкий обыск… Как будто меня голого разглядывают и ощупывают. Чужие люди трогают наши вещи, бесцеремонно их двигают, перекладывают, лезут в шкафы и тумбы, роются в бумагах. И все время что-то ехидно комментируют, как будто меня вовсе не существует, а они листают мой фотоальбом. Подчеркнуто пренебрежительное обращение… Унизительное отношение…

Я законопослушный гражданин, преданный своей стране! Я топ-менеджер государственной корпорации! Что они себе позволяют? Они не имеют права! Они ответят! Им придется ответить! Каждому, кто оказался причастным к моему задержанию.

О чем они говорили? Кажется, они сказали, что я задержан по подозрению в подготовке свержения действующей власти… или участии в какой-то преступной организации, имеющей такие цели… Какой еще организации? Что за чушь?! У меня не укладывается в голове… Это конец! Мне нечем дышать… Совсем мало воздуха…

– Эй, кто-нибудь! Мне плохо! Дайте воды!

В кабинет вошел человек в форменной одежде.

– Че орешь? Хорош прикидываться, мы здесь и не такое видали.

– Воды дайте!

– Не положено.

– В смысле?! Позовите начальника, ну или того, кто тут у вас принимает решения!

– Ага, щас.

В кабинет заглянул еще один сотрудник.

– Слышь, Вань, начальника ему подавай! Ты тут такой не один. Всему свое время.

– Вы, вероятно, не до конца понимаете, с кем имеете дело. Я вам советую доложить обо мне…

– А я вам советую, – вновь прибывший сотрудник вплотную подошел к Саше, обдав его несвежим дыханием изо рта, – успокоиться и вспомнить все, что будет иметь значение для изобличения преступной группы. Чистосердечное признание снижает срок наказания. – Он широко улыбнулся. – Будешь бузить – посадим в камеру. Да, Петь?

– Так точно, Вань.

– Вот уроды… Вы пожалеете. Вы очень скоро пожалеете!

Саша проследил за взглядом стоящего рядом с ним сотрудника и понял, что в кабинете установлена видеокамера. Тогда он развернулся к ней лицом и громко произнес:

– Вы все горько пожалеете! Иваныч разнесет вашу контору в пух и прах! Мы приглашены на награждение к Главе Государства как лучшие спортсмены года в международном рейтинге. Давайте-давайте, шевелитесь там! Проверяйте, сопоставляйте! Вы тут явно облажались, ребята…

Саша хотел еще что-то сказать, но услышал треск и, почувствовав резкую жгучую боль, потерял сознание. От удара электрошокером Сашино тело обмякло. Его тут же проворно подхватили сотрудники и опустили на пол.

* * *

В кладовке среди множества картонных коробок и пластиковых коробов, небрежно расставленных по стеллажам и полу, папок с документами, сваленных в кучу в углу, роликовых коньков, теннисных ракеток и другого, обычно имеющегося у каждой семьи, домашнего хлама, Маша отыскала свою старую дорожную сумку, с которой она ездила в путешествия. В ней был мобильный телефон устаревшей модели с разбитым стеклом. «Вот ведь, так и не починила», – она мысленно упрекнула себя.

Машин телефон изъяли во время обыска. На все ее возражения и просьбы сообщили, что вернут его после осмотра, если не найдут информацию, имеющую отношение к расследованию. Перед выходом Саша успел ей шепнуть, что в ванной он оставил номера телефонов Иваныча и Полковника. Маша подключила старый телефон к зарядке. Переписала на листочек цифры, нарисованные зубной пастой в нише за зеркалом, и набрала номер Иваныча.

Абонент был недоступен.

Маша набрала Полковнику. После продолжительных гудков трубка оживилась, послышался хриплый заспанный голос:

– Алло…

– Полковник, это Маша. Простите, что разбудила, но…

– Маша? Какая Маша?

– Супруга Саши. Простите, что звоню вам, но тут у нас… случилось… Я не знаю, что делать, и Саша просил с вами связаться.

– Гм, гм… Маша, успокойтесь. Давайте по порядку. Вы откуда звоните? Что это за номер?

– Я дома, но с другого телефона. К нам домой приехали люди из СТОЗА. Сашу арестовали и куда-то увезли. Они сказали, что он виновен в преступлении против общественной безопасности, против действующей власти. Какая-то там преступная организация… У нас весь дом перевернули вверх дном, забрали деньги и…

– Девушка, вы, видимо, ошиблись номером. Я не понимаю, о чем вы говорите. Извините, я кладу трубку.

Связь прервалась. Маша сидела на кровати, уставившись на вываленную из шкафа кучу одежды. Взгляд ее зацепился за старый носок с изображением мишени, разноцветные круги которой сходились в черную точку в центре.

Саша его никак найти не мог. А тут вот – прямо в яблочко…

Маша зажмурилась.

«Что же делать? Что делать? Иваныч недоступен, Полковник отморозился… Кому звонить? Отцу? Да, можно позвонить отцу. А надо? Я не знаю, что надо делать… Я могу наделать глупостей, – стучало в голове. – Мне нужна помощь, мне нужен совет…»

Она встала, прошла на кухню. Повсюду были следы беспорядка. Вернулась в спальню.

Антон, точно! Я могу позвонить Антону. Он наверняка что-нибудь придумает! Его новый номер я, кажется, записывала на полароидном снимке с дня рождения подруги. Мы тогда случайно встретились, договорились созвониться. А я ему так и не перезвонила… Где это фото?

Маша начала судорожно копаться в ящике стола, где хранила всякие мелочи.

Вот оно! И номер есть. Супер!

Схватив телефон, она стала звонить.

– Алло…

– Эээ… Антон?

– Да, слушаю.

– Тош, это Маша! Привет! Мне нужна твоя помощь, можем встретиться?

– Встретиться?

– Да, сейчас. То есть как можно быстрее.

– Ну-у-у, да, – голос в трубке звучал неуверенно. – У тебя что-то случилось?

– Да. Но я не хочу по телефону… А ты в Городе?

– Нет, но я смогу быть в Городе через полчаса. Говори адрес…

– Нет, давай лучше в парке, на нашем месте. Приезжай, пожалуйста, побыстрее.

Маша быстро скинула с себя домашний костюм, расчесала волосы, посмотрелась в зеркало.

«Помятая», – мелькнула мысль, и ей на смену вихрем влетела следующая: «Нет времени, пусть так».

Она натянула на себя серый свитер и джинсы. Вызвала такси, и уже в прихожей ее догнала тревога: «Что же теперь будет? Как же наша поездка? Бунгало на берегу океана? И спа? Ужас какой-то! Нереальный кошмар!»

Дверь захлопнулась. Ожидая лифт, Маша подумала: «Какая я сука…», и ее охватил страх. «А вдруг Антон не приедет? После всего, что я натворила, он не должен приезжать! С чего это я решила, что могу рассчитывать на него? Я не имею права просить его о помощи. Какая я все-таки… Как мерзко…»

Двери лифта окрылись. Зайдя в кабину и нажав кнопку, Маша натянуто улыбнулась крошечной камере в верхнем правом углу: «Пусть думают, что у меня все хорошо, просто не выспалась».

У подъезда уже ждала машина. Маша оглянулась по сторонам, заметила двух типов, всем своим видом кричащих об их принадлежности к СТОЗА.

«Вот уроды! Не спится им!» – пронеслось в голове.

Она села в такси и назвала адрес. Водитель начал медленно выруливать между припаркованных, засыпанных снегом автомобилей. Маша видела, как один из дежуривших у подъезда мужчин начал разговаривать по телефону.

Ага, надо доложить и инструкции получить. Молодцы, ребята! Вы отлично справляетесь с поставленными задачами! Механизмы бесчувственные! Болваны! Нет, болванчики! Болванчики-одуванчики!

Маша зло смотрела в окно, проезжая мимо типов из СТОЗА.

Наша служба нас бережет! Не спит, не ест, служит для укрепления правопорядка, защиты жизни и здоровья каждого члена общества! Жаль только, что лозунги эти как были лозунгами, заученными на многочасовых занятиях по строевой подготовке, так лозунгами и остались. Эти слова просто вывеска, ширма, под которой объединились люди, не имеющие ни собственного мнения, ни целеполагания, отличного от установленного уставом Службы. У них нет права иметь чувства, если эти чувства мешают работе. Дисциплина и подчинение! Жесткая субординация! Приказы не обсуждать, а выполнять! Но это тоже штампы. До тех пор, пока сотрудникам не начали делать прививки, ни обучение, ни тренировки, ни натаскивание и муштра не могли лишить их человеческой сущности: чувствовать любовь или ненависть, радость или грусть, сострадать или осуждать, быть свободными в своих мыслях, желать лучшего для себя и близких. В СТОЗА, если верить СМИ, работают только те, кому была сделана инъекция по блокировке чувств; а в Службе правопорядка – прививки пока не обязательны.

Правопорядок и безопасность – приоритетные ценности Государства во благо всех и каждого. Да уж. А меня, как отдельного члена такого оцифрованного государства, эти ценности, если честно, очень пугают. Мне становится страшно, когда я представляю себе жизнь в безопасности, но среди людей без чувств и без собственных желаний.

Интересно, а существует ли возможность обратной инъекции по разблокированию чувств? Я об этом ничего никогда не слышала. Надо бы поинтересоваться…

Блин, о чем это я? Какое мне дело до охранников режима? Арестовали Сашу, и мой мир разваливается на части. Это конец всему, а ведь у меня столько планов, столько желаний…

Мимо проплывала кованая ограда парка с завитками, орлами и стрелами, которая при всем величии присутствовавшей в ней символики, казалась очень легкой. Утро еще только собиралось наступить, робко вливая в темноту жиденький раствор света. Серая дымка во влажном воздухе мешала взгляду, тормозила его. Маша не могла разглядеть деталей, все казалось размазанным и унылым. Прямо под стать ситуации: никаких перспектив.

Такси остановилось у главного входа в парк. Других машин рядом не было. И людей тоже. Только ровный ряд фонарей, бессмысленно изливающих в пустоту электрический холодный свет.

«Странно устроено, – подумала Маша, – никогда не задумывалась, зачем до самого утра горят фонари, если их светом никто не пользуется?»

– Выходить будете? – обернувшись, спросил водитель.

– Да-да, простите… А можно мне воспользоваться вашим телефоном? Мне нужно сделать один звонок, я заплачу.

– Пятьдесят монет дополнительно. И недолго.

Водитель протянул Маше старенький, потертый аппарат.

– Да, конечно, спасибо.

Маша набрала номер Антона. Он тут же отозвался:

– Да, алло.

– Тош, это я. Ты далеко?

– Нет, подъезжаю. Но на улице промозгло, может, в кафе?

– Давай решим при встрече. Я в такси у входа со стороны трамвайных путей.

– Хорошо. Минут двадцать еще.

Маша вернула водителю телефон.

– С вас 650 монет по счетчику и 50, как договаривались, за звонок.

Она достала наличные деньги и протянула тысячную купюру:

– Сдачи не надо, спасибо. Я еще немного посижу.

Через какое-то время салон машины осветил свет фар. В подъехавшем стареньком «круизере» опустилось стекло со стороны пассажирского сиденья, и Маша разглядела лицо Антона. Она выскочила из такси и села к нему в автомобиль. «Круизер» тронулся и медленно поехал вдоль ограды парка.

* * *

– Привет.

– Тошка, привет! – Маша потянулась к щеке Антона и чуть коснулась ее губами. – Ты неумытый и небритый. Впрочем, я тоже не при параде. Но я очень рада, что ты приехал. Я сомневалась, захочешь ли?

Она внимательно вглядывалась в лицо Антона, пытаясь считать хоть какие-нибудь эмоции. Антон, как всегда, был собран и сдержан. Бросив на Машу пару быстрых взглядов, про себя он отметил ее помятость и суетливость. Вслух Антон спросил:

– Куда едем?

– В общем-то, без разницы. Лучше оставить машину и пойти погулять, – ответила Маша и, уловив недоумение Антона, добавила: – Я тебе все объясню.

– Ну, ок. Если так, то давай здесь ее и бросим. В парк мы не попадем, там закрыто, но можно по бульвару пройтись.

– Я не против. Только без телефонов.

Антон остановил машину на бульваре напротив запорошенного снегом памятника и, убрав телефоны в бардачок, направился вдоль улицы. Маша тут же взяла его под руку и решительно повела к увешанным иллюминацией деревьям, глядя на которые возвращались детские воспоминания о новогодних праздниках, волшебстве и чудесах. Здесь, несмотря на столь раннее время, были какие-то шумные, шебутные люди, производившие впечатление публики, изрядно уставшей от веселья.

Антон был выше Маши на голову, широкоплечий, подтянутый. Одет во все черное: толстовка, джинсы, бейсболка, ботинки. Распахнутый пуховик при ходьбе позвякивал замками молний. Он шагал уверенно и размашисто, что совсем не походило на прогулку.

Маша, едва поспевая за Антоном, начала быстро и отрывисто говорить:

– Тош, я очень виновата перед тобой. Я знаю, что не имею права рассчитывать на твою помощь. Но мне не к кому больше обратиться. Я очень боюсь. И я в замешательстве.

Она заглянула в лицо Антону и тихо произнесла:

– Прости меня, если сможешь.

– Давай не будем ворошить прошлое. Я готов тебе помочь, если это в моих силах. Выкладывай, что случилось.

Маша пересказала события ареста ее супруга. Упомянула, что звонила Полковнику, и тот сделал вид, что не понимает, о чем идет речь.

– Я могу обратиться к отцу, он мне точно не откажет. Но я не уверена, правильно ли впутывать его в эту историю. Сейчас все так сложно и непонятно. Не знаешь, чего ждать и с какой стороны прилетит. У меня такое ощущение, что все в чем-то виноваты. У нас на работе прямо из офиса забрали сотрудницу бухгалтерии. По ней поступила информация о неблагонадежности. Увели в наручниках. Никто, включая ее саму, не знает, от кого пришли эти сведения и в чем конкретно ее неблагонадежность выражается. Начальница запретила обсуждать данный инцидент, чтобы не сеять панику и самим не попасть под подозрение. Сказала, что все обязательно прояснится и, если человек не виноват, его отпустят. Но прошло уже больше двух недель, а на работе сотрудница так и не появилась…

– Маш, вспомни, что конкретно говорили сотрудники СТОЗА, пока были у вас в квартире? Может быть, что-то конкретное искали?

– По делу говорили мало. В основном о том, что Саша участвовал в подготовке какой-то операции по свержению действующей власти, что их преступная группа раскрыта. Все арестованы и дают показания. Спрашивали про деньги, какой-то бункер и оружие. Бред в общем. У Саши есть зарегистрированное оружие, все оформлено официально. А еще он играет в пейнтбол. Это тоже не запрещено! Даже международные чемпионаты проводятся! Какой заговор?! Какое свержение власти?! Забрали обе его винтовки, экипировку спортивную, грамоты за участие в соревнованиях, фотки какие-то, что-то из документов, как я поняла, на оплату оборудования, счета из гостиниц, телефоны мобильные и ноутбуки. Из сейфа деньги забрали – около трех миллионов монет… Мы собирались уезжать на новогодние праздники, – Маша едва сдерживала слезы. – Что же теперь будет, Антон?

– Тебе оставили копию протокола обыска? Какие-то контакты отдела, который занимается делом?

– Нет, ничего. Когда я вышла из дома, то у подъезда увидела двух типов. Мне показалось, что они из СТОЗА.

– Почему ты так решила? Они были в форме?

– Нет, но у них у всех одинаково туповатые, ничего не выражающие лица.

– Ладно, допустим, – Антон оглянулся по сторонам и, никого не заметив, предложил: – Пойдем в арку, там кафе. Капюшон накинь, чтоб лицо не засветить.

Они свернули с бульвара под плохо освещенную арку, ведущую во внутренний дворик, дошли до висящей на цепях вывески и, открыв низенькую тяжелую дверь, оказались в тепле и полумраке.

Небольшое помещение на пять столиков с барной стойкой в углу было абсолютно пустым. Тихо играла легкая музыка. Персонала тоже не было.

Антон прошел к угловому столику и начал снимать пуховик.

– Эй, есть кто живой? – его голос отозвался глухо в другом углу помещения.

За барной стойкой возник молодой человек, который неохотно произнес:

– Доброе утро. У нас кухня работает с девяти. Сейчас могу предложить только напитки.

– Нам два кофе, пожалуйста, – заказал Антон и, обращаясь к Маше, спросил: – Ты сказала, он играл в пейнтбол, а что это за клуб, знаешь?

– Да, «Витязь».

– А кто там руководитель? Других членов клуба знаешь?

– Да. Президент клуба – Иваныч. Он какой-то спортивный чиновник. Крутой дядька. Ему я первому позвонила, но он вне зоны доступа. А вообще я многих ребят знаю, и жен их. Я часто бывала с ними на соревнованиях… У меня есть номера телефонов некоторых. То есть они были в моем телефоне, но его у меня тоже изъяли. Саша близко общался со многими в команде. Это такое братство, понимаешь? Но я никогда не слышала от них никаких крамольных мыслей. Обычные разговоры про жизнь, про спорт, про работу. Я, конечно, не сильно разбираюсь в политике, но мне казалось, что эти «витязи» всячески поддерживают существующие порядки. Когда взрослые играют в командные игры с оружием в руках, они априори готовы подчиняться. Они команда: что хорошо всем – хорошо одному, а где одному не справиться – команда вытащит. И при этом каждый знает, что если для победы нужно пожертвовать именно им, то он покорно примет такую участь. Всегда считала, что игры в войнушку – это сублимация. Они просто не могут что-то получить в обычной повседневной жизни, поэтому идут на полигон и там реализовываются, выплескивая напряжение, побеждают кого-то, доказывая самим себе свою состоятельность…

– А чего не получал твой муж? – перебил Антон, глянув исподлобья на Машу.

– Ну… – она замялась.

– Ладно. Можешь не отвечать. Извини.

– Не стоит. Я думаю, это все из-за его работы. Чтобы тебя заметили и выделили, ты должен долго и много прогибаться, переступая через себя. Потом, когда ты принят в «топы», ты должен постоянно быть начеку, чтоб тебя не заменили на еще более гибкого и удобного. А пейнтбол – это по-честному: побеждает сильнейший. Что в этом может быть криминального?

– Скорее всего, ничего, если только они под прикрытием своих тренировок не вынашивали планы свержения действующей власти, не готовили акций устрашения населения или не собирались ограбить банк, – улыбнувшись, тихо сказал Антон.

– Зачем ты так? – резко спросила Маша. – Если ты злишься на меня – скажи, я пойму. Вот только ерничать не надо!

Антон еще раз извинился. В действительности он не очень понимал, чем может помочь Маше. Старые связи и контакты в Службе правопорядка он не поддерживал. К СТОЗА никакого отношения не имел и иметь категорически не хотел.

Он размышлял. Если Машиного мужа закрыли, значит, были основания. С учетом сегодняшних реалий арестовать по доносу просто, никаких сложностей у СТОЗА, как правило, не возникает. Самое интересное, что Антон не знал ни одного случая, который закончился бы освобождением задержанного. Возможно, такие истории бывали, но они не предавались огласке, чтобы не навредить безупречному авторитету СТОЗА как организации исключительно компетентной.

– Ты говорила, что могла бы позвонить отцу. А чем он может помочь? – спросил Антон после недолгой паузы.

– Может быть, ты забыл, но мой отец имеет связи с высокопоставленными чиновниками из первого эшелона власти. Он, наверное, мог бы кого-то о чем-то попросить за Сашу.

– Как мило, – усмехнулся Антон. – Машунь, вспомни, в какое время мы живем. Любой, оказывающий содействие лицу, подозреваемому в совершении преступления против государственной безопасности, сам в нем виноват. Ты сейчас уже совершаешь преступление: ставишь под сомнение обоснованность действий тех людей, которые призваны охранять наш покой и сон, чему они отдаются без остатка, со всей преданностью и даже некоторым фанатизмом во имя всеобщего блага.

– Ты что, боишься? – Маша с недоумением посмотрела на Антона.

– Я? Нет. Мне, в общем-то, нечего терять, кроме моей свободы. А как это – терять свободу, мне известно. Малоприятно, но жить можно. В нынешних условиях жизни – свобода не бог весть какая ценность. Я в данном случае говорю о тебе и тех людях, которым ты доверишь свои сомнения…

Маша перебила Антона:

– Я не хочу слушать это бла-бла-бла. Мне этого и так вполне хватает из телевизора. Я не знаю, что делать. Мне нужен совет, помощь… Я думаю, что отец, используя свои знакомства и не подставляя себя, может, по крайней мере, что-нибудь выяснить. А ты сам не мог бы связаться с Полковником?

Антон, видимо, мог бы, но совсем не хотел этого делать. Он колебался. В голове всплыло суровое лицо Полковника, его густые брови, которые были объектом шуток всего отдела, разрезанный глубокими морщинами лоб, темные глаза-сверла. В их последнюю встречу – перед задержанием Антона сотрудниками собственной безопасности – Полковник своим зычным голосом говорил ему соответствующие моменту фразы. Антон, слушая их, не верил в искренность ни одного слова. Он ощущал, что, произнося их, Полковник делает свою работу, ту, которую Антон как раз больше делать не хотел, за что и поплатился. Антон чувствовал, что по-человечески Полковник его не осуждал, и именно это Антону в тот момент показалось действительно важным. Антон принял решение:

– Хорошо, я встречусь с ним. А ты постарайся пока больше никого в эту ситуацию не вовлекать. Свяжись со мной, если что-то произойдет. Я тебе позвоню, как только будет информация.

Антон попросил счет и достал портмоне.

– Спасибо, Тош. А можно я задам тебе личный вопрос? Он до сих пор не дает мне покоя.

Антон кивнул:

– Задавай.

– Почему ты отказался тогда себя защищать? Почему прогнал моего адвоката?

– А зачем? Я не видел в этом никакого смысла…

– Как не видел? Ты же не был виноват в том, в чем тебя обвинили.

– Ну, это как посмотреть. Конкретно в том, в чем обвинили, – точно не был, но я делал много другого, за что вполне мог быть наказан. Просто система устроена так, что своих нарушений она не замечает, а свои интересы защищает до конца. И все сотрудники, зная об этом, в какой-то момент перестают обращать внимание на формальные запреты или ограничения, руководствуются только ведомственными неписанными правилами. Именно эти правила – и есть непререкаемый закон. Нарушать его нельзя, потому что тогда тебя сдадут. Система сдаст. Собственно, поэтому и наказание воспринималось мной как совершенно справедливое последствие не совсем праведных поступков, а иногда даже совсем незаконных действий, которые я совершал, будучи на службе.

Он помолчал и продолжил:

– И потом, как я мог защищать себя? Моя защита могла строиться только на разоблачении внутреннего устройства системы. Начав говорить, я мог навредить своим же ребятам, поставить их под удар. Мне этого делать не хотелось. Да и кому я мог рассказать всю правду? Суду, прокурору? Они и без меня в курсе. У них точно такая же система – только под другой вывеской. Если ты помнишь, процесс был закрытым, поскольку затрагивались вопросы негласной оперативно-розыскной работы. В таких условиях моя правда, не имеющая никакого практического смысла, могла помочь только в одном: не дожить до приговора. А признание вины гарантировало сохранение жизни и искупление грехов, совершенных мной вольно или невольно для обеспечения существовавшей на тот момент системы правопорядка.

– Ты говоришь: «существовавшей тогда». Мне кажется, в системе ничего не поменялось…

– Ну не скажи. – Антон покачал головой. – Если раньше стражи порядка, заточенные пресекать, раскрывать и расследовать, делали свое дело безыдейно, без души, воспринимая работу только как работу и получая за это не очень достойную зарплату, то сейчас под прикрытием Концепции безопасности и в условиях нагнетания всеобщего страха у правоохранителей появился идейный смысл. Их призвание – спасти мир и человечество от терроризма, экстремизма, бандитизма и прочих «вредизмов». На их плечах – безопасность населения. В их руках – щит, которым они укрывают от зла всех беспомощных и беззащитных. В их головах – убежденность в том, что только они способны обеспечить людям нормальную жизнь, избавить их от потенциальных угроз и передать в руки правосудия тех негодяев, которые посмеют пролезть сквозь искусно расставленные заградительные кордоны. Их служба высоко ценится и хорошо оплачивается. Я думаю, блокировка чувств освобождает их не только от озлобленности и страха, что неизбежно присутствует в работе правоохранителей, но и от угрызений совести, оставляя холодным рассудок, – они мыслят только черно-белыми категориями. Ты – злодей, если есть основания тебя таковым считать. Если оснований нет, тебя для них вообще не существует. Все измеряется статистическим цифрами, за которыми не видно человека. Предотвращение глобальных угроз и общественная безопасность – вот что имеет значение. По крайней мере, мне именно так представляется сегодняшнее положение вещей. Еще будут вопросы? – улыбнулся Антон.

Маша покачала головой:

– Пока нет. Хотя мне бы хотелось с тобой о многом поговорить. Но я не буду злоупотреблять.

Антон расплатился за кофе, и они вышли из кафе.

Глава 2

Пять лет назад Антон работал в отделе по контролю за оборотом наркотиков Службы правопорядка. Однажды за сбыт наркотиков они задержали восемнадцатилетнего парня, которого подставил информатор, а Антон отказался оформлять документы для привлечения его к уголовной ответственности. Почему он повел себя именно так, Антон точно не знал, ведь за время службы он провел немало таких задержаний, за что постоянно получал грамоты и благодарности, и в свои молодые годы уже имел звание майора. Но в тот день с самого утра что-то пошло не так.

Собираясь на службу, Антон на экране телевизора увидел бегущую строку о том, что на свободу отпущен Бизнесмен – известный и влиятельный предприниматель. Суд отказал следователю в ходатайстве о заключении Бизнесмена под стражу, указав на необоснованность подозрения о его причастности к организации преступного сообщества, распространяющего наркотики. Далее, со ссылкой на адвокатов Бизнесмена, сообщалось, что он не намерен чинить каких-либо исков к государству из-за незаконного задержания. Антон оторопел.

Должно быть, это какая-то ошибка. Может, утку запустили? Подготовкой операции по задержанию Бизнесмена отдел занимался около года, было получено достаточно оперативной информации, подтверждающей не только его участие в деятельности преступного сообщества, но и непосредственную руководящую роль. На совещании по итогам операции руководитель управления – Полковник – сообщил, что наверху остались довольны проделанной работой. И это несмотря на то, что в ходе задержания Бизнесмена были ранены двое сослуживцев Антона. У одного из них – Кирилла – месяц назад родился сын, второй – отец двух малолетних детей. Их состояние оценивалось врачами как крайне тяжелое. По факту покушения на жизнь сотрудников правопорядка было возбуждено уголовное дело. Все СМИ раструбили об успешной операции по пресечению деятельности преступной организации, контролирующей весь рынок наркоторговли в Государстве, скромно умолчав и о пострадавших сотрудниках, и о том, что стрелявшим удалось скрыться. Почему вдруг сегодня Бизнесмена выпустили? Что случилось?

Антон взял телефон и набрал Борису:

– Борь, здоров! Ты в отделе? Новости последние знаешь?

– Да, Антох, приветствую. Слышал уже…

– Ты можешь что-нибудь объяснить?

– Ну, как тебе сказать-то помягче… Э-э-э, правосудие это. Недостаточно оснований, тебе ж сказали. Херово мы, значит, работали: не добыли убедительных сведений, указывающих на необходимость и обоснованность заключения Бизнесмена под стражу. Это закономерный итог нашего раздолбайства: суд защитил право на личную свободу добропорядочного гражданина. Нам, кстати, приказано рапорты писать с объяснением того, почему мы так непродуманно действовали, рисковали своими товарищами, доброе имя известного человека замарали…

– Не понял… Так сверху же вроде было одобрение?

– Ну да, вроде было… Но теперь-то это уже не важно. Сегодня с утра в отделе побывали сотрудники собственной безопасности – злые, дерзкие; ходили по кабинетам, информацию собирали… Строгим выговором пахнет. А может, даже и увольнением. Так что, подъезжай, есть чем заняться. До встречи.

Борис отключился.

Антон набрал номер жены Кирилла, хотел узнать о его здоровье. Никто не ответил. Тогда он быстро оделся и направился в отдел. Сидя за рулем, он переключал радиостанции, стараясь найти новостные передачи и услышать комментарии умников-экспертов о произошедшем: все ж таки не каждый день суды отказывают в заключении под стражу подозреваемых по громким делам. Но в новостях данная тема отсутствовала.

В отделе была назначена служебная проверка. На совещании у начальника управления никаких подробностей получить не удалось. Полковник, не глядя в глаза подчиненным, излишне учтиво, что лишь подчеркивало чрезвычайность ситуации, попросил всех не чинить препятствий в проведении служебной проверки, сухо пресек попытки озвучить витающие в воздухе вопросы, по-отцовски посоветовал «покрепче сжать ягодицы» и переключился на текущие рабочие моменты, в числе которых, в связи с освобождением задержанного ранее Бизнесмена, остро вставал вопрос о количестве зарегистрированных за отделом дел.

Во второй половине дня Антон, Борис и еще двое ребят из их отдела вышли на улицу, захватив из столовой пирожки и чай в одноразовых стаканчиках. Очень хотелось обсудить происходящее.

Прямо перед зданием Службы правопорядка был небольшой пруд, который облюбовали утки. Неторопливо плавая парочками, они то и дело подныривали под воду, выпячивая кверху короткие треугольные хвостики. Жители близлежащих домов приходили на берег с пледами, книжками, колясками, и к середине дня его берега становились плотно усеяны полуголыми людьми, которые подставляли солнцу свои тела, кажущиеся особенно белыми на фоне сочной молодой травы.

Сели прямо на землю возле пруда. Новости из больницы были неутешительными: состояние раненых ребят оставалось стабильно тяжелым. Борис, являясь начальником отдела, знал, очевидно, чуть больше своих товарищей, в связи с чем именно он инициировал выход на природу. Как выяснилось, за Бизнесмена вступились какие-то влиятельные силы, для которых он являлся одним из звеньев в бизнес-цепочке, и его арест грозил им потерей финансового благополучия и стабильности. Всем сотрудникам, готовившим операцию и участвовавшим в ней, надлежало признать свои ошибки и недоработки. Он, Борис, по максимуму постарается взять все на себя под некие договоренности обойтись малой кровью. Пострадавших ребят, если с их стороны не будет недопонимания, обещали вылечить и выходить за государственный счет, выдать денежную компенсацию. Вот такой в общих чертах получился монолог.

Антон, слушая непосредственного начальника – молодого, чуть старше самого Антона, темноволосого парня, думал не о себе и своих неприятностях на службе. Он вдруг подумал о Кирилле и его новорожденном сыне. Антон с Кириллом дружили еще с армии, потом вместе поступили в школу Стражей правопорядка и окончили ее, вместе пошли работать в один отдел по контролю за оборотом наркотиков. Кирилл очень ждал этого ребенка. У них с женой долго не получалось. И когда они перестали надеяться, случилось чудо. Кирилл после работы летел домой, возился с малышом и был, казалось, абсолютно счастлив, несмотря на постоянное недосыпание и массу дополнительных забот.

Вряд ли Кирилл вчера мог предполагать, чем для него закончится задержание Бизнесмена. Теперь он в реанимации, а жена и сын одни дома, им его точно не хватает, и у них нет никакой уверенности в том, что он выкарабкается. Ради чего Кирилл вчера получил пулю? Неужели он, добросовестно выполняя свою работу, заслужил того, чтобы сегодня ее результаты были так запросто кем-то перечеркнуты? Когда смываешь с пола кровь, он становится чистым, но в помещении, особенно маленьком, еще надолго остается запах, такой тошнотворный, приторно-сладкий.

«Если вылечить Кириллу рану, – думал Антон, – сможет ли он, смогу ли я не чувствовать горечи предательства? Как скоро это чувство пройдет? Каким образом нужно проветривать голову, чтобы каждый раз, отправляясь на очередные оперативные мероприятия, не помнить того, что твоей жизнью и твоим здоровьем система может легко манипулировать в зависимости от тех или иных обстоятельств, не связанных напрямую с пресекаемым преступлением?»

– Антох, ты что скажешь? – спросил Борис, пытаясь поймать взгляд Антона.

– Да, я что-то отвлекся и все прослушал. А какое общее мнение?

– Общее мнение – признать свои ошибки и получить выговор. А вот прямо сейчас – ехать на задержание какого-то малолетки по наводке информатора. Данное мнение, по-моему, единственно правильное в сложившейся ситуации.

Борис, поднимаясь, хлопнул Антона по плечу:

– Выше нос, Антоха, прорвемся!

* * *

В кабинет Борис принес бумажный конверт, пинцетом достал из него пакетик с куском вещества зеленовато-коричневого цвета, который опустил в свой карман. Подошел информатор и написал заявление, что его знакомый продает наркотики. Оформили необходимые бумаги, выдали информатору деньги для проведения проверочной закупки. Нашли дежурных понятых и направились в один из спальных районов Города.

Подъехав к девятиэтажному панельному дому, сотрудники с понятыми вошли в подъезд, стены которого наглядно отражали настроения и нравы его обитателей, распределились по лестничным пролетам. Чуть позже появился информатор и позвонил в квартиру своего знакомого. Послышался звук открывающегося замка. Парни перебросились приветствиями. Информатор показал деньги, стянутые резинкой в тугую трубочку. Хозяин квартиры ненадолго скрылся за дверью, а когда снова вышел, протянул информатору небольшой сверточек, перемотанный черной ниткой. Информатор передал ему деньги и предложил покурить. Они спустились на лестничную площадку к окну, закурили. В этот момент к ним подошли Борис с Антоном, третий сотрудник остановился рядом с квартирой, снимая происходящее на видеокамеру телефона. Борис представился, махнул служебным удостоверением и потребовал у информатора показать содержимое карманов. Антон контролировал второго парня. Информатор с готовностью достал сверток с наркотиком, положил на подоконник и пояснил, что купил его у Ильи.

– Это твое? – спросил Борис, обращаясь к Илье, теребившему в руках давно потухший окурок.

Парень замялся. Он вытянулся вдоль стены и как-то заискивающе и сбивчиво стал объяснять:

– Мое. Ну, то есть нет, не мое. Не совсем мое. Я сейчас объясню. Это не то, что вы подумали. Вы все неправильно поняли…

Дальше от Бориса посыпались стандартные вопросы:

– Где взял? У кого? Есть ли еще? А если очень надо, достать сможешь?

Парень был в ступоре. Как заведенный, он твердил одно и то же, что он этим не занимается, что он первый раз, что ему просто нужно было вернуть деньги. В разговоре Борис, закрывая парня спиной от видеокамеры, незаметно положил ему в карман привезенный из отдела пакетик с наркотическим веществом и со словами «Ну, мы все это легко выясним», кликнув понятых, начал проводить личный досмотр. У Ильи были изъяты переданные ему информатором денежные купюры и внушительного размера пакетик, ему не принадлежавший.

Дальше парню предложили проехать в отдел. По дороге его раскручивали на контакты сбытчиков, предлагали сотрудничать, используя в качестве убедительного аргумента изъятый при досмотре пакет, который в зависимости от поведения его владельца мог либо появиться, либо не появиться в официальных документах.

Уже в отделе при даче письменных объяснений Илья отрицал, что ему принадлежит увесистый кусок неправильной формы. Более того, он не знал сбытчиков, наркоманом не был, употреблял всего пару раз за компанию. А то вещество, что он продал информатору, сам приобрел двумя днями ранее у их общего знакомого, но денег в тот момент у него при себе не было, поэтому обещал рассчитаться в ближайшее время. Деньги в итоге так и не смог найти, вот и решил продать траву информатору после того, как тот позвонил с вопросом: нет ли у Ильи «раскуриться». Похоже, парень говорил искренне. Когда появился знакомый всему отделу адвокат, Антон, выходя из кабинета, бросил взгляд на задержанного: чистые голубые глаза, полные отчаяния и страха, прыщавое лицо, зажатая поза.

Парень, похоже, начинал понимать, во что он вляпался. Сбыт наркотиков в особо крупном размере – это от восьми до двенадцати лет лишения свободы. А за что ему это? Почему именно он? Почему моими руками?

Антон курил на улице. Было уже темно и прохладно. Ко входу в здание Управления быстрым шагом подошла женщина с короткими растрепанными волосами. Она тяжело дышала. Антон узнал в ней мать задержанного. Когда Илью увозили, она была дома: кричала, возмущалась, требовала каких-то постановлений. Сейчас, обращаясь к Антону, женщина спросила:

– Не подскажите, как мне найти моего сына? Его сюда должны были привезти.

– Ваш сын – Федин? – коротко спросил он.

– Да, Федин Илья. Я могу с ним поговорить? Я совершенно ничего не поняла. За что его задержали? При чем тут наркотики?

– Поговорить вам не дадут, не положено. Он ведь уже неделю совершеннолетний. Информацию можете получить у дежурного.

Антон отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но когда женщина протянула руку к двери, он окликнул ее:

– Простите… Советую вам как можно быстрее нанять адвоката. Он должен убедить сына стоять на том, что наркотик ему подкинули. Если провести экспертизу, она подтвердит, что проданное им вещество не то же самое, что у него изъяли при досмотре. А еще лучше, если вашему адвокату удастся получить материалы дел в отношении Котовского, Быстрова и Сидорова. Там все как под копирку, и вещество везде одинаковое. Еще раз простите.

– Ой, подождите. Я ведь ничего не запомню. Дайте запишу хотя бы фамилии, – женщина стала судорожно рыться в своей сумке.

Антон развернулся и пошел в сторону шоссе. Ему не хотелось возвращаться в отдел. Он знал все, что там происходит и будет происходить в ближайшее время. Он поймал такси и поехал к Маше.

Она, одетая в коротенькую детскую пижаму, открыла дверь – такая милая, сонная, домашняя. Войдя в квартиру, Антон отключил телефон, не раздеваясь, повалился на кровать и сразу заснул.

Рано утром его разбудила взволнованная Маша. Она успела поговорить с Борисом, обнаружив в своем телефоне несколько пропущенных от него вызовов. Борис разыскивал Антона.

Антон притянул Машу к себе и поцеловал.

– Нет, ты мне ответь, – попросила, отстраняясь, Маша, – ты что там натворил? Почему мне звонит Борис? Твой телефон недоступен. Они тебя с вечера не могут найти. Ты какие-то бумаги должен написать или подписать…

Антон вспомнил, как он, не прощаясь, уехал с работы, и спросил:

– Маш, как ты думаешь, что страшнее: знать, что ты подлец, но быть на хорошем счету на службе, или жить по совести, но остаться без работы?

– О чем ты? Я не поняла вопроса… Да что случилось-то? Ты можешь все толком объяснить?

Антон молчал. Он не знал, как сказать этой девочке, не видевшей грязи и знавшей о его работе только то, что он борется с преступниками, что не такой уж он и хороший парень, как показывают в кино. Да и зачем ей это объяснять? Зачем ей знать, как на самом деле устроена эта система? Он сказал:

– Не волнуйся, Машунь. Все в порядке. Я сейчас позвоню Борису и все решу. А со службы я уволюсь. Буду твоим личным водителем и телохранителем.

Когда Антон подъехал к зданию Службы правопорядка, на парковке его уже ждал Борис. Он был вне себя. И его можно было понять: Антон не подписал документы по Федину и наболтал лишнего его матери.

– Здравия желаю. Прибыл подать рапорт об увольнении, – сразу заявил Антон, не дожидаясь всего того, что ему предстояло услышать от Бориса.

– В смысле? – не понял Борис. – Ты бухой, что ли?

– Абсолютно трезвый, – отрезал Антон.

– Тогда с чего вдруг рапорт? Это тактика такая, да? Чтобы от предъяв откосить?

– Нет, Борь, я серьезно. Знаешь, мне что-то так противно, прямо вот тошно. Больше не могу. И не хочу.

– Ну постой, не гони! У нас служебная проверка по Бизнесмену, конец квартала, геморрой на геморрое, и тут ты еще со своим увольнением! – Борис был в ярости: – Давай пройдемся?

Они пошли в сторону пруда.

– Объясни, что противно, что не можешь?! – начал Борис.

– Знаешь, Борь, вот все противно. Все то, чем мы в последнее время занимаемся: ловим реального наркоторговца, его отпускают, а мы огребаем по полной за хреново подготовленную операцию. А потом притаскиваем в отдел пацана, покурившего из интереса на дне рождения, закрываем его за сбыт наркоты в особо крупном размере и получаем свою квартальную премию. Я вчера вдруг понял, что в этой системе я лишний. А когда еще про Кирилла вспоминаю, так вообще себя дерьмом чувствую. Ты предлагаешь молчать, проглотить очередное стотысячное оскорбление и прессовать дальше подростков по липовым наводкам. А я не вижу в такой работе смысла. Это даже не говно убирать. Это хуже! Это – говно жрать! Каждый день на завтрак, обед и ужин. Вот, смотри, сначала мы не того мужика посмели в оперативную разработку взять, потом показатели по отделу не выполнили, а в довершении – жизнь нормальному парню сломаем. Я больше не хочу, честно! Пойми!

Борис еще какое-то время пытался объяснять, что так устроена система, что ее нельзя переделать, что своим уходом Антон ничего не изменит, что они делают много действительно полезного и нужного для общества, и все в таком духе.

Антон возразил только одно:

– Я же не призываю тебя последовать за мной! И я не собираюсь бороться с этой системой! Я просто хочу уйти и больше не принимать в этом участия.

Борис, поняв, что его доводы не действуют, зашел с другой стороны:

– Ну, ты же должен понимать, что твой уход сейчас совсем не ко времени. К тебе есть вопросы, у тебя куча информации… Они тебя так просто не отпустят…

– Да брось. Не убивать же меня! – Антон постарался улыбнуться.

Конечно, Борис был прав, и Антон все это прекрасно понимал. И был готов. Свой выбор он сделал еще вчера.

Перед входом в здание Борис придержал Антона и шепнул:

– Ты хотя бы причину своего ухода не объясняй никому. Ложись в больничку, получи заключение о профнепригодности. Зачем тебе лишний шум?

* * *

Советом Бориса уйти по состоянию здоровья Антон не воспользовался, а подал рапорт об увольнении. Это послужило формальным основанием для проведения в отношении него проверки. При сдаче дел обнаружилось, что некоторые составленные им документы имеют признаки фальсификации. Возбудили дело о служебном подлоге и злоупотреблении должностными полномочиями. Полковник советовал признать вину и по-тихому получить условный срок. Антон понимал, что, если он будет защищать себя, ему придется рассказать многое о том, как устроена работа, а это может зацепить ребят из отдела. Самое главное, он четко осознавал, что его правда никому не нужна и она никак не повлияет на результат по его делу, который был предрешен еще с момента инициирования служебной проверки. Машина будет ехать дальше, маховик будет крутиться. Тогда зачем?

Он признал вину. Суд приговорил его к четырем годам лишения свободы, не найдя оснований для условного осуждения.

Антон отбыл в колонии весь срок. Он не просил об условно-досрочном освобождении. Ему не к кому было возвращаться: Маша вышла замуж и на воле его больше никто не ждал.

Машу, которая сделала ему нестерпимо больно, Антон не осуждал. Нет, сначала, конечно, он ее возненавидел, мысленно осыпал оскорблениями и упреками. Как только представлял ее с другим мужчиной, к горлу подкатывал комок, становилось тяжело дышать, давило в груди. Как-то, стоя под холодным душем, он просто присел на корточки и, схватившись за голову, завыл от злости. Он злился на Машу и выл громко, по-звериному. Услышав производимый им дикий и одновременно молящий звук, Антон, разозлившись уже на себя и на свою слабость, рывком вскочил и стал со всей силы бить кулаками в шершавую стену. Разбил костяшки, выступила кровь. Он подставил саднящие окровавленные руки под воду. Вода на сером кафеле на полу сначала окрасилась розовым цветом, а уже через минуту, поглощаемая ржавой решеткой, стала прозрачной. Вот так утекла от него Машуня, его любимая девочка.

Со временем злость иссякла. Рассудок раз за разом задавал один и тот же вопрос: а что еще должна была сделать молодая красивая девушка, для которой жизнь представлялась увлекательным приключением, полным драйва и позитива? Антон смог принять сделанный Машей выбор. В конце концов, пусть она будет счастлива. О том, что ей хорошо, он понял из Машиного последнего письма, написанного как-то сбивчиво, сквозь стыд, с просьбой о прощении. Он отпустил ее.

Находясь на зоне, Антон получал новости из газет и по телевизору. Конечно, он был знаком с Концепцией безопасности, принятой на всенародном референдуме, и каждый день слышал убедительные рассказы о необходимости чрезвычайных мер. Поскольку жизнь Антона была полностью подчинена режиму исправительного учреждения, он не сильно задумывался о том, как вводимые на воле ограничения сказываются на обычной жизни граждан. Сама мысль оказаться вне зоны была для него благостной и желанной.

«Там, безусловно, несравненно лучше!» – думал Антон, и именно с таким ощущением он покинул колонию.

Освободившись, Антон переехал за город в дачный домик родителей, устроился работать в автосервис, не искал встреч и не пытался восстановить старые знакомства. Единственным человеком из прошлой жизни, с которым Антон поддерживал отношения, была жена Кирилла. Сослуживец не перенес операцию и умер в больнице, так и не придя в сознание после ранения. Женщина одна воспитывала сына и, как показалось Антону, даже по прошествии нескольких лет не смогла смириться с утратой.

За время отсутствия Антона многое изменилось и в Городе, и в Государстве в целом. Первое, что вызвало удивление, – это бесчисленное количество видеокамер, которыми были напичканы улицы, площади, дома и их подворотни, подъезды и лестничные пролеты, транспорт, магазины и кинотеатры, парикмахерские и прачечные, вокзалы и общественные туалеты. Антона сначала не покидало ощущение, что он не уехал с зоны, а был переведен в другую, с более мягким режимом содержания.

«Сколько же это должно стоить, если все камеры действительно работают? – размышлял Антон. – А если они работают и собирают информацию, то где все это хранится, как и кем обслуживается?»

В первый же день прибытия по месту жительства Антону надлежало явиться в отдел Службы правопорядка и зарегистрироваться. На месте старой обшарпанной постройки стояло современное здание, по периметру забора тянулась колючая проволока. Антон внутренне улыбнулся: «Ну, слава богу, а то я уж начал сомневаться, сюда ли мне». У стражей правопорядка была не только новая форма, но и, как показалось Антону, новые инструкции. Стены первого этажа были увешаны информацией для граждан, повсюду стояли комнатные цветы в вазонах. В окошке дежурной части девушка в форме вежливо попросила подождать сотрудника, который в ближайшее время спустится.

Антон осмотрелся. Яркий свет, чистый пол, работающая рамка-металлоискатель, мягкие кресла для ожидающих, кулер с водой и одноразовыми стаканчиками, пара столиков с чистой бумагой и авторучками, на стенах плакаты: «Граждане! Будьте бдительны!», «Ваша безопасность – наша забота!»

Антон присвистнул: «Ничё себе! Все гораздо лучше, чем я ожидал».

Часовая беседа с сотрудником, который занимался надзором за отклонившимися от нормальной жизни элементами, притупила восторг Антона.

Методы не поменялись: предлагают сотрудничать с органами, держать руку на пульсе, вовремя сигнализировать, не допускать ничего, что могло бы хоть как-то дискредитировать исправленного Государством члена общества. Сколько раз раньше он сам говорил такие или похожие слова тем, кто был на крючке и кого можно было использовать…

Глава 3

После встречи с Антоном Маша вернулась домой. Их с Сашей двухуровневая квартира в элитной одноподъездной четырехэтажке – подарок ее отца на свадьбу – холодно встретила хозяйку. Маша забыла закрыть окно на кухне, где при составлении протокола много курили. Уличный морозный воздух, пробравшись внутрь помещения, не только напрочь уничтожил запах табачного дыма, но и вытравил все обитавшее в нем тепло.

Захлопнув окно, Маша разделась и пошла в душ. Ей хотелось смыть с себя впечатления последних нескольких часов жизни. А еще хотелось ясности. В стаканчике на раковине Маша увидела Сашину дорогую черную зубную щетку.

«Щетка в деловом костюме настраивает на рабочий лад», – шутил он, выбирая именно ее в специализированном стоматологическом магазине.

– А вечером или в выходной день на что она тебя настраивает? – интересовалась Маша.

Саша, чуть задумавшись, отвечал с улыбкой:

– Напоминает о том, что я самый топовый менеджер самой крутой государственной корпорации.

Им было весело тогда.

«Как он сейчас? Что с ним?» – пронеслось у Маши в голове.

Ее знобило то ли от волнения, то ли от выстуженной квартиры.

Приняв душ, Маша попыталась собрать и как-то упорядочить хаотично рассыпающиеся вопросы. Антон сказал, что позвонит, как только что-то узнает. Когда это будет? Сколько ему понадобится времени? И что мне делать все это время? Как там Саша? Дают ли ему что-нибудь поесть? Знает ли о произошедшем Иваныч?

Маша еще раз набрала его номер – абонент, как и прежде, был недоступен.

Черт! Как мне сообщить ему о Саше? Может, на рабочий телефон позвонить?

Маша принялась искать в интернете контакты клуба «Витязь». Нашла, позвонила. Трубку никто не брал.

«Вымерли они там, что ли?» – про себя выругалась Маша.

Слушая в трубке гудки, она вспомнила довольных ребят из Сашиной команды, которые всего три дня назад вернулись с международных соревнований. Она встретила их в аэропорту. Шумной толпой пейнтбольная команда вывалилась к ожидавшим их родственникам и друзьям; были даже репортеры. Все радовались, обнимались, звучали поздравления. Ребята позировали перед фотокамерами, выкрикивая какие-то командные кричалки. Они вернулись победителями и не скрывали своих эмоций. Иваныч, распираемый гордостью, раздавал интервью, поглядывая на команду…

И где он теперь, когда он так нужен?

Маша отложила телефон.

Если Полковник бросил трубку и не стал со мной разговаривать, я, наверное, не могу по этому поводу позвонить отцу? Но я могу заехать к нему вечером, когда он вернется с работы. Да, могу навестить его. Ок, я так и сделаю. Иначе я сойду с ума.

Решение было принято.

Побродив по пустой квартире, затоптанной грязной обувью, залапанной чужими руками, Маша решила не вызывать клининговую службу, а отмыть все самой, чтобы освободить голову от навязчивых и тревожных мыслей.

* * *

Отец Маши – Судья Высшего суда Государства – в последние несколько лет проживал в загородном доме, недалеко от Города. Если ехать по выделенной для спецтранспорта полосе, дорога занимала всего пятнадцать минут. Маша, сев в машину, прижала к лобовому стеклу пласт�