Калейдоскоп Брюстера

Настоящий мороз – лекарство. Он оживляет душу, будит воспоминания. У меня был любимый друг и сосед – Анвар. Во дворе со стороны школы стоял сарай высотой в два этажа, зимой он был заколочен, а летом там иногда продавали арбузы. И порой снегу наваливало столько, что мы забирались свободно на крышу сарая и сигали с другой стороны в сугроб. Пролетали целый этаж. С этой крыши нас согнать было невозможно! И рыбкой, и пузом, и на попу, и на бок, и обнявшись, и за руки! И через час-другой мы сами становились маленькими сугробами или большими снежками, которые летали туда-сюда – с крыши, бегом обратно, и вновь – вниз!

Узбекские глаза Анвара блестели посреди снега, как черные алмазы!

Когда мы возвращались домой, в одежде не было места, куда бы ни набился снег.

Обе мамы по полчаса выбивали из нас этот снег, а потом отправляли в ванну. И вот эта – обжигающая вода, даже прохладная, – на красное, размороженное-отмороженное тело! Затем – полотенце, чай, варенье…

– Мама, я пойду проверю, как там Анварчик? Не замерз ли?

– Сиди уж, его мама только что заходила, она укладывает его спать.

– Ну, мам…

– А-а-а-а, иди куда хочешь…

Вылетаю в подъезд в одних подштанниках, прыгаю на одной ноге, не попадая в ботинок, и звоню сразу во все звонки соседям.

– Н-у-у-у?! Как там Анварчик?!

(Дом преподавателей МГУ, зима, детство, друзья)

Мы идем по улице и разговариваем.

– Маша, а что тут еще объяснять? Просто я – человек с ранимой душой.

– Ого! – говорит Маша своим низким простуженным голосом, – это круто!

Пафос – сродни умилению, с которым взрослые обычно смотрят на детей.

Вся в разница в том, что пафос обращен на самого себя.

Не знаю, не помню, когда родился этот образ, но очень давно.

Я вижу себя, как в кино. Передо мной – толстый китайский мальчик лет двенадцати. Голый, загорелый, только на бедрах тряпка вместо трусов. Он сидит на берегу, сзади шумит море – желто-голубое. Песок твердый, мокроватый – после прибоя.

Этот мальчик – не актер. Это – я сам, но и – не я. И хоть ему двенадцать лет, но он сидит на этом берегу много, очень много лет. Может быть, целую вечность.

Перед ним – разноцветные стеклянные осколки. Их сотни, сколько хватает глаз – по всему берегу.

В них отражается солнце. Мальчик берет осколок за осколком, прикладывает друг к другу, по шву, по цвету, похожие откладывает в кучку. Таких кучек на берегу уже десятки.

Ничего не выходит. Но мальчик не останавливается ни на секунду.

По лицу струится пот. Губы его шевелятся.

Он спрашивает сам себя, он все время задает один и тот же вопрос: кто и когда разбил это зеркало?

(о себе)

В самом начале 60-х появились охотничьи спички. Они были толстые, до половины покрытые серой, и могли гореть очень долго, наверное, и под водой. Справа от кинотеатра «Прогресс» был сигаретный ларек, где эти спички продавали. В принципе, их не разрешалось продавать детям, но мы как-то умудрялись их покупать. Стоили они дорого, если не ошибаюсь, копеек десять. Где бы ты ее ни зажигал – в темном коридоре, в ванной, на черном ходе, в подвале – эффект от зажженной охотничьей спички был потрясающий. Но веселее всего она сгорала, шипя и кувыркаясь, в лифтовой шахте.

И вот как-то с другом Санькой мы запускали их вниз с десятого этажа в моем подъезде, наслаждаясь полетом и свистом. И все сложилось не очень удачно. Мы не заметили поднимающийся лифт, бросили сразу несколько спичек, и он мгновенно по бокам вспыхнул огромным пламенем.

Лифт пошел вниз, а мы в ужасе бросились вон из подъезда. Когда добежали до первого этажа, лифт уже тушили. Все двери были открыты, а по площадке метался мужчина в майке, то забегавший, то выпрыгивавший из своей квартиры с ведром воды. Походя, он отвесил мне подзатыльник, явно поняв, в чем было дело.

Мы добежали с испугу аж до 18-го дома, и через добрый час, крадучись, вернулись в свой двор. Пожар был успешно потушен. Я плохо знал семейство с первого этажа и ожидал увидеть милиционера и рыдающую мать. Но все было тихо. Только в подъезде сильно пахло горелым.

(Дом преподавателей МГУ, детство, друзья, ХХ век)

Я не раз в жизни боялся. У меня бывали очень тяжелые сны в детстве, я боялся страшных рассказов и людей.

Мне было лет двенадцать. С двумя приятелями мы мирно покуривали в подъезде нашего дома. Было уже темно, но не очень поздно. Двор было плохо освещен, и, тем не менее, мы заметили внизу, между нашим и 68-м домом, а там в это время был пустырь, мелькающие тени. Присмотревшись, мы увидели, что двое парней, явно значительно старше нас, избивают третьего, причем бьют его чем-то странным, какими-то сетками. Парень припадал на одну ногу, отступал по пустырю и чего-то бросал в ответ, а они как будто не хотели его добивать, а зачем-то тянули время. Двое избивали одного, причем, били неправильно, чем-то страшным.

И нас троих, уже не таких маленьких парней, вдруг обуял ужас. Мы смотрели на эту сцену до той поры, пока тьму двора не осветили фары скорой помощи.

Во дворе уже собрался народ. Из тьмы выскочил наш знакомый, шпанистый парень, которого мы почему-то звали по имени-отчеству, – Юрий Палыч, поговорил с нами и все мгновенно понял. Я стоял рядом со скорой помощью и видел в свете фар, как подтаскивали к машине парня с густой шевелюрой и ужасными ранами, проступавшими сквозь нее. Били его по голове железными сетками, в которых развозили в то время треугольные пакеты с молоком.

Когда скорая помощь уехала, Юрий Палыч пробежал мимо нас, обернулся и крикнул: «Ну, что же вы … вашу мать!!!»

(Дом преподавателей МГУ, детство, страх, ХХ век)

Во мне смешались три крови – русская (большая часть) и в небольших равных частях – польская и немецкая.

Самая сильная – польская.

Она все время чего-то выдумывает и строит воздушные замки. Немецкая – дергает польскую за рукав.

А русская периодически посылает первую и вторую куда подальше.

Все три – влюбчивы. Все три – не дураки выпить.

Немецкая любит посидеть дома, а русскую и польскую так и тянет на улицу.

Польская любит путешествовать, а русская – только до ближайшего леска.

Польская и немецкая обожают критиковать русскую и очень ею недовольны.

Польская и русская – бездомны. А немецкая тоскует по дому, но первые две не дают его завести.

Россию любят все три, но польская вечно ворчит.

Немецкая бывает счастливой, польская – никогда, а русская не имеет собственной позиции и все время оглядывается на меньшинство.

Все три ищут свое место с самого моего рождения, но найти не могут.

И поделили меня очень приблизительно: внешность и ум забрали польская и немецкая, а сердце и душу – русская и польская.

P. S. Старший брат моей бабушки, будучи сам наполовину немцем, до конца жизни ненавидел все немецкое – неважно, к какой из Германий оно относилось. Когда в 1963 году Вальтер Ульбрихт стал Героем Советского Союза, дед написал письмо Хрущеву с протестом против этого награждения. Отец, зная немецкий язык, любя немецкую литературу, старался избегать личных контактов с немцами, а когда ему предложили командировку в Берлин, сказал: «Нет! Я обязательно там полезу в драку».

(о себе)

Я, как и все ребята, жившие рядом с Ленинским проспектом, бегал встречать первых космонавтов. Встречу Гагарина я пропустил, потому что лежал в больнице. А вот всех следующих – обязательно! Но, странным образом, эти встречи почти не остались в памяти. Что-то смутное – общий восторг и возбуждение…

– Видел? Не видел?

Самыми счастливыми были ребята, которые первыми приносили во двор известие о новом космонавте.

Мне могло повезти только однажды. В августе 62-го года я ухватил из радиопередачи самые первые слова, фамилию – Попович – и с криком понесся во двор. Лифт стоял внизу, и я побежал по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Сотни раз я бегал по этой лестнице и никогда не замечал острый железный уголок, который выступал на внешней стороне шахты лифта как раз на уровне моей головы. Я даже особенно не почувствовал удар, а просто сразу ослеп – кровь залила глаза.

Уголок скользнул по касательной, содрал кожу на лбу и пропорол глубоко одну бровь.

Мне стало очень страшно от того, что я ничего не вижу, – я решил, что выколол себе глаза. Поднялся на два этажа, держась за стенку, и стал колотить в дверь. Мама открыла и страшно закричала – все лицо и майка были залиты кровью. Тут зарыдал и я.

– Мама, мама, я выколол себе глаза!

Слава Богу, все обошлось. Шрам на лбу исчез со временем бесследно, и только над бровью осталась небольшая полоска.

Но я очень хорошо помню, почему именно Космонавт-4 вызвал такой восторг. За несколько дней до этого полетел Космонавт-3 – Андриан Николаев. И тут, почти сразу, – еще один! Гагарин, через полгода Титов – понятно… Но сразу – двое! Выскочив во двор, я закричал бы:

– Ребята, слышали – еще один! Попович! Скоро мы все – полетим!!!

(Дом преподавателей МГУ, космос, детство, ХХ век)

Вылетаю во двор – рот полон соленых суджуковых слюней! И жуешь-сосешь суджук несколько минут. Подбегает друг.

– Дай пожевать!

– Да я ее всю обсосал.

– Неважно!

Садимся на железную изгородь во дворе (почему-то никогда не садились на скамейки) и начинаем жевать наперегонки.

– Все, я – первый! Я уже проглотил!

– Так нечестно. У тебя кусок был маленький.

– Так я за тебя ее полчаса жевал, у меня даже язык устал!

– Ах, ты гад!

– Сам – гад! Я тебе отдал большой кусок, а себе взял – маленький. Буду жевать в следующий раз – фиг тебе дам!

– Ну и жуй сам – хоть подавись! Не нужна мне твоя вонючая колбаса!

– И – пожалуйста.

– И – пожалуйста.

– Пойдем, что ли, мяч погоняем?

– Пойдем. Но колбасу все равно больше – фиг дам!

– Гад!

– Сам – гад!

(Дом преподавателей МГУ, детство, друзья, ХХ век)

Первый фильм, на который меня повели родители, назывался «На графских развалинах». По повести Аркадия Гайдара.

Мне было четыре года, я сидел, замерев, затаив дыхание, а ближе к концу спросил очень тихо:

– А где их мамы?

В нашем доме это фраза стала безумно популярна. И вопрос этот задавался много-много лет, по поводу и без повода, когда и происхождение его было почти совсем забыто.

И вот недавно я вновь посмотрел фильм по телевизору и сразу перечитал повесть. Фильм очень отличается от книги, причем есть вещи очень забавные.

В книге беспризорник ворует и убивает козла, а в фильме никакого козла нет и в помине, а ребята кормят беспризорника колбасой. Причем беспризорник не только ест эту колбасу без всякого удивления, но и кормит ею собаку по кличке Волк. В селе, сразу после Гражданской войны!

Но это не столь важно. В 57-м году можно было и не то наснимать.

Поразило меня другое. Забыв и книжку, и фильм, я в пяти-шести местах твердо знал, что будет через секунду: а вот сейчас он полезет на стену, а потом упадет!

Ведь до того, как я начал смотреть, во мне жили лишь смутные образы: развалины, стрельба, конечно, гениальные злодеи – Сошальский и Новиков. И вот вновь, опять с замирающим сердцем, я смотрю, как беспризорник Дергач лезет по сгнившей оконной раме, и мне хочется крикнуть: «Осторожней, сейчас она упадет в болото!» И правда – падает.

А вот уголовник Хрящ – сейчас в него выстрелят, и он упадет со стены. Болотная жижа расступится, а затем мгновенно сомкнется над его головой.

Прошло столько лет, и чего только в жизни не было! А это, может быть, самое страшное впечатление дошкольного детства, оказывается, никуда не делось и живет во мне в образах: высоты, развалин, падающей рамы, болота и графа со шрамом через всю щеку.

(кино, Гайдар, детство, страх, о себе)

Почему-то именно на Первомай – один раз в году – девочкам шили новые платьица. Шили – это громко сказано. Толстая тетка из соседнего дома собирала их из каких-то обрывков материи – купить в послевоенной Москве новое платье было невозможно.

Очень рано, около 6 часов утра, родители уходили в типографию, где собирались колонны демонстрантов.

Днем они возвращались – веселые и подшофе. Дом украшали ветками березы, к которым были приделаны цветы из папиросной бумаги. Дети, размахивая флажками, отправлялись за подарками. Покупали: воздушные шары, «уди-уди», мячики из фольги и бумаги на резинке и уточек из воска. Уточки были разноцветные и плавали в тазах. Дома их тоже запускали в тазы, но у них довольно быстро отваливались головы.

Родители устраивали застолье, а дети выходили во двор. У каждого в руке был большой кусок пирога и какой-нибудь подарок. Все чинно ходили и берегли новые платья. Но к полудню подарки забрасывались, пироги съедались, и на смену приходили обычные детские игры.

Потом взрослые тоже выходили во двор, кто-нибудь выносил патефон, и начинались танцы и пение частушек.

Вечером молодежь – девушки и парни – уходили на Красную площадь. А дети к этому времени уже спали в чисто убранных комнатах под сенью букетов из березовых веток – уставшие, сытые и счастливые.

(Москва, Краснопролетарская улица, праздники, ХХ век)

Эта история случилась в метро. Поздно вечером мы ехали всей семьей из гостей. Брату было около двенадцати, а мне – восемь. В вагоне, кроме нас, никого не было. На одной из остановок заходит мужчина, оглядывается, подходит и встает прямо над нами. Держится за поручень и, не отрываясь, смотрит на нас с братом. Одна остановка, две, три. Едем молча.

И вдруг он начинает говорить быстрой скороговоркой, но довольно громко: «Почему вы – малолетние хулиганы – не уступаете ветерану место?»

Мы с братом не знаем, что делать. Встаем и пересаживаемся на сиденье напротив. Мужик разворачивается и опять нависает над нами.

Тут это замечает отец. Прислушивается к тому, что говорит мужик, подходит, хватает его за плечо и кричит: «Если ты, тыловая крыса, не отстанешь от моих детей, я тебе с большим удовольствием начищу физиономию от имени всех фронтовиков!»

Лицо у отца становится совершенно белым.

Мужчина мгновенно сдувается, ретируется в конец вагона и на следующей станции выходит.

Сколько живу, не понимаю, как мой отец, хоть и инвалид войны, так сразу и безошибочно определил, кто находится перед ним?

(Москва, отец, детство, ХХ век)

На 9 мая бабушка уехала к сестре в Ленинград. Папа и мама День Победы обычно встречали в ресторане в компании смоленских друзей. В ресторан в этот день попасть было очень трудно, но дядя Витя был секретарем райкома партии, и для него таких проблем не существовало.

Шел 1960-й год. Был прекрасный, жаркий, практически летний, день. С четырех лет я болтался во дворе без всякой опеки – уходил после завтрака и возвращался затемно, часов в девять-десять вечера. Иногда мама вдруг спохватывалась и строго-настрого приказывала мне являться хотя бы к обеду. Но через неделю-другую все про это забывали, тем более, что мама была учителем, приходила домой ближе к вечеру, и дома, кроме старенькой бабушки, никого не было.

Странно, но почему-то мама и папа именно в этот день решили, что детей оставлять дома одних ни в коем случае нельзя. Мне было шесть лет, а брату – десять. И мама, не ведая, что творит, спросила свою любимую ученицу: «Таня, а что ты делаешь в праздник? Мы с мужем идем в ресторан, и за детьми некому будет присмотреть…» Таня училась в девятом классе. Просьбу о детях она пропустила мимо ушей, а вот побывать дома у любимой учительницы – как от этого можно было отказаться?

Договорились, что Таня придет к двум часам. К этому времени мама наготовила пирогов, салатов и накрыла стол. Таня была очень стеснительной девочкой. Папа и мама усадили ее за стол, для приличия посидели полчаса, выпили за Победу и укатили в ресторан «Будапешт».

Таня осталась одна. Пироги были вкусные, и папа заставил Таню выпить за Победу рюмку ликера «Спотыкач». Таня никогда не пила, и в голове зашумело.

В доме было тихо, и тут она вспомнила про детей. Мама, уходя, предупредила: если кто-нибудь из сорванцов явится, то постарайся их чем-нибудь накормить. Не явятся – не волнуйся, ешь, пей, делай, что хочешь, бери любые книжки, альбомы – смотри или читай.

Примерно через полчаса в дверь позвонили. На пороге стоял маленький светловолосый мальчик в шортах, сандалиях на босу ногу и разбитой в кровь коленкой.

Не здороваясь, мальчик отстранил Таню, прошел в большую комнату и отрезал два большущих куска пирога. Таня забилась в угол дивана, а мальчик исподлобья и, как показалось, неприязненно оглядел ее всю – с ног до головы.

Вскоре явился старший – видимо, младший сообщил брату, что дома сидит какая-то тетка и вот-вот съест все мамины пироги.

Через час раздался настойчивый звонок. На пороге стоял почтальон, который принес бандероль. В бандероли была книжка – «Сочинения» французского писателя Сент-Экзюпери. Таня не слышала этой фамилии, полистала предисловие и решила прочитать «Маленького принца». Уже через несколько минут она перестала думать о грубиянах-мальчишках, о неприятном, оценивающем взгляде младшего и забыла обо всем, механически подливая себе в рюмочку «Спотыкач».

Дети приходили еще несколько раз, хватали что-то со стола, но она уже не обращала на них никакого внимания. Ее унес от них «Маленький принц».

Когда поздно вечером папа и мама вернулись домой, они застали странную картину. Пироги были съедены, дети болтались неизвестно где, а дома была только счастливая Таня, бросившаяся с порога выяснять у мамы, читала ли она «Маленького принца».

Мама, немного беспокоясь о мальчиках, проводила Таню до полдороги домой.

Когда она вернулась, папа сказал: «Однако твоя девятиклассница выпила почти полбутылки «Спотыкача!»

Ровно через пятнадцать лет, накануне 9 мая, маленький мальчик с разбитой коленкой, выросший и ставший высоким и стройным юношей, сделал Тане предложение, и она стала его женой.

(Дом преподавателей МГУ, любовь, праздники, детство, ХХ век)

Дитё мерит мир тем, чего у него больше. А я мерил меньшим.

Восемь с половиной пальцев моего отца на ногах и руках. Все, что осталось после фронта.

Именно это была моя мера – восемь с половиной.

(отец, детство)

На праздник

Пирожные из кондитерской в Столешниковом переулке. В магазине всегда – давка. Приехать нужно вовремя – иначе можно попасть в неурочное время. Либо еще не завезли, либо уже раскупили. Покупатели, рвущиеся купить торт, а не пирожное, были особой, многочисленной группой «не близких» людей.

Мой же любимый список – корзиночки, картошка, эклеры.

Суджук из магазина «Армения» на улице Горького. С острым запахом пряностей и не снимаемой шкуркой – невозможно дождаться, пока ее отдерешь.

Набор красной рыбы из «Диеты» на площади Калужской Заставы – севрюги, белуги и осетрины. Какой величины кусок ни возьмешь – он всегда очень быстро кончался!

Баловство

Это то, чем отец или мать хотели побаловать – на зарплату. Или просто – по вдохновению.

Пирог «Невский» – продавался в больших кондитерских в центре. А в нашем районе – в буфетах в Дворце пионеров на Ленинских горах и в главном здании МГУ. Невероятной вкусноты булка. Крем был лишь добавкой, наградой к булке.

Коврижка – проложена вареньем, пышная, чуть горьковатая, пахнущая медом. Такие бывали только в центре. Ее обязательно нужно было запивать холодным топленым молоком.

Косхалва – первые кешью в жизни. Но только из лучших магазинов в центре! Сладкое окружение орехам только мешало.

Киевское варенье – сколько ни купить – всегда было мало. Дно большого бумажного пакета показывалось очень быстро.

Сливочная помадка с настоящими цукатами – буквально таяла во рту.

К этому же ряду относится то, что было трудно достать. И первая здесь – вобла. Ее периодически «выкидывали» в магазине «Рыба» у метро Университет. И продавали с заднего хода, во дворе, где мгновенно собирались гигантские очереди. Вобла была в больших тканевых мешках и вскоре ее запах распространялся по всему району. Я ни разу за детство так и не наелся воблы от пуза. Родители не любили воблу – она им напоминала войну. Разве что от какого-нибудь приятеля доставался кусочек спинки, а чаще всего – ребрышки или сухой хвостик.

На каждый день

Мороженое. Абсолютный чемпион – «Фруктовое» за семь копеек в стаканчике. За ним – крем-брюле и ореховое.

Конфеты – леденцы «Взлетные» и сливочные тянучки.

И те, и другие конфеты пропали еще при советской власти. А когда-то в «Кондитерском» в доме 18 их было столько, что казалось хватит на всю жизнь. Но не хватило.

Прошли годы. В середине 90-х я зачем-то заехал в Гуманитарный корпус МГУ на Воробьевых горах. И когда сделал все дела, вышел по старой памяти не через центральный вход, а через черный – с обратной стороны здания.

Сбежав по ступенькам, я сразу увидел ее. Это была бумажка, фантик от сливочной тянучки! Ошибиться было невозможно!

Я уставился на нее и замер, как охотничий пес. Сделал два шага. Еще! И дальше! Никогда не любил мусорящих граждан! Но тут я возблагодарил небеса, что они есть! Через каждые десять–пятнадцать шагов лежал фантик.

И так, по следам, я добрался до нашего Гастронома № 1. И тут сразу при входе почему-то, а не в самом магазине, продавали настоящие, уже подзабытые тянучки!

Я взял два с половиной кило – на все деньги, что у меня были. И направился мимо биофака в сторону дома. По ходу я жевал тянучки и разбрасывал фантики. Я был уверен, что кто-то обязательно поблагодарит меня за неинтеллигентное поведение.

Потом они стали встречаться и в других магазинах. И в тот момент, когда показалось, что тянучки вернулись к нам окончательно, – они столь же внезапно исчезли. Теперь, видимо, навсегда.

ххх

Буквально накануне исчезновения и под впечатлением от их появления во мне родилась безумная историософская мысль – что новое время возродит все хорошее, что было при советской власти.

Мысль эта ведь до ужаса проста. Если бы я был не я, а владелец кондитерской фабрики, – что бы я захотел немедленно сделать? Начать производить то, самое вкусное – из детства.

Или если бы я был владельцем хлебного предприятия, – тут же занялся ситниками, калорийными булочками, кренделями и столичным хлебом.

И колбасой, если бы я командовал чем-то там… И сыром… И ветчиной… И рыбой… И квасом! И газировкой!

Но этого нет – ничего!

В чем же дело? У них не было детства? Не захватывает сама идея? Нет старых компонентов, рецептов, кондитеров, кулинаров?

Мне говорят: масло – не то, мука – не та, сахар – не тот, сливки, молоко – не те.

Но ведь в стране был уже такой перерыв с нарушением традиций хлебопечения.

В 1923 году, согласно исследованию Московского санитарного института, продаваемый в Москве ржаной хлеб был негоден на 84%. Он содержал большое количество влаги, был загрязнен отрубями, а подчас и совершенно посторонними вещами – веревками, камнями, сором и т. д.

А было ведь еще хуже. Сравнивая хлеб образца 23-го года с недавним прошлым, современник пишет: «В 1919–1921 годах хлебом, который теперь и крысы есть не станут, питались целые губернии».

Потом был короткий период нэпа, а в 1928 году на хлеб, а затем и на другие продукты были введены карточки. Тут уже было не до изысков.

Но через семь лет – 1 января 1935 года – в СССР были отменены карточки на муку и хлеб.

К этому времени была расширена продажа хлеба – открыты новые булочные и палатки. Одновременно решили увеличить ассортимент хлебной продукции, чтобы довести его в Москве до 40–50 разных сортов. Хлеб пекли большие механизированные заводы и небольшие пекарни. Заводы, кроме обычных сортов, стали выпускать пеклеванный, минский и бородинский хлеб. Но, в основном, за разнообразие отвечали мелкие предприятия.

Была поставлена задача начать выпекать рижский, литовский хлеб, цукатники, халы, польские батоны и разную листовую мелочь, баранки разных сортов, калачи.

Но где взять специалистов? Минуло столько лет! В каждом районе Москвы начался поиск старых работников. И только в одном Сталинском районе Москвы нашлось больше 100 человек!

Да, потом была война и послевоенные трудные годы, но восстановленные в середине 30-х годов старыми спецами секреты выпечки хлеба жили еще десятки лет.

Так, может, и в наше время есть другие примеры?

В городе Александрове хлебная фабрика еще года три назад выпекала пшеничные батоны – точь-в-точь как старые – по 25 копеек. Фабрика была на самом краю города, и надо было только вовремя успеть в маленький магазинчик при ней – батоны раскупали вмиг. Потом еще одна палатка в Карабаново стала продавать эти батоны. Увы, фабрика разорилась и закрылась.

В 2019 году мы с другом Санькой ездили в Окский заповедник. Зубры, журавли, виды – красота первозданная. Остановились в домике для гостей. По дороге закупились местным черным хлебом. Попробовали и тут же, пока не приняли на грудь, вскочили в машину и ринулись в продмаг, где покупали хлеб. Это был самый настоящий Орловский – неповторимый, с хрустящей корочкой и сладковатой мякотью! Вместе с Санькиными детьми умяли все буханки. На следующий день, уезжая, решили порадовать близких – привезти хлебушка домой. Увы! Нам объяснили, что печет этот хлеб маленькая фабрика, завозят его через день и тут же раскупают. Так что вчера как раз был день завоза, а сегодня – нет. Уехали мы несолоно хлебавши, чуть не в слезах.

Конечно, кому-то эти рассказы напомнят истории про снежного человека. Вот он только что был, а сейчас почему-то – нету.

Что за треклятое время нам с вами досталось! Романтизм превратился в ностальгию, а из повседневности – исчез. И одновременно «вкусное» стало исчезать и сосредотачиваться в Италии, Франции, в Азии – на любителя.

Нам же достаются суррогаты с очень сложным химическим составом. И, видимо, – довольно дешевым.

(СССР, XXI век)

Мы мало интересовались взрослыми, жившими в нашем доме. Если не считать Санькиного семейства, конечно.

Единственное, что надо знать о взрослом, – это чей он. Витькин отец, или Колькин, Сережкина мать, или чья-нибудь бабушка. Этой информации нам вполне хватало.

Родители незнакомых детей вообще никого не интересовали и на них никто и никогда не обращал внимания. Важен был наш детский мир. Взрослый доставлял иногда неприятности, но по сути был также замкнут только на себя. Взрослые делились по возрасту и положению – бабушки и родители. Все разные, но одинаково далекие.

Для меня – за единственным исключением!

В доме жила семья, у которой не было детей. Мать (по возрасту для нас – бабушка, или даже прабабушка), сын и его жена.

Поразительное явление для нашего дома!1 И очень долгое время именно это было главным во всех рассказах или просто упоминаниях об этом семействе – у них нет детей!

Собственно, даже если бы мы очень сильно захотели выйти за границы этого знания, нам было бы это очень трудно. А что можно и нужно знать о взрослом, кроме того – чьи они родители?

Но в данном случае вмешались два обстоятельства. Кроме взрослых в этой семье проживала собака. И второе. Все вместе они были нашими соседями по лестничной площадке, целиком занимая двухкомнатную квартиру. У них был 589-й номер, у нас – 590-й.

Итак, самое первое и важное – у них не было детей. Это был повод для того, чтобы их заметить. А дальше все шло по нарастающей. Ну, например, все знают, что хозяин и собака часто бывают похожи и внешне, и внутренне.

С собакой из породы эрдельтерьеров, которую звали Джоли, во дворе всегда гуляла «бабушка» – Лидия Ивановна (ЛИ). Как известно, это английская порода. И ЛИ была истинная англичанка. В чем было ее отличие от любой русской бабушки? Она прежде всего была – независима и самодостаточна. А наши бабушки чаще всего были приложением к чему-то. Детям, внукам, дому, огороду и т. д. Поэтому в моем сознании навсегда совпали определение и образ старой английской леди – это была ЛИ. Ну, и конечно, – языки. Никто не удивится, наверное, если я скажу, что многие мальчишки из ближайших подъездов учились у Лидии Ивановны английскому языку. В том числе я и мой брат.

Связь ЛИ с Джоли была воистину необыкновенной. Сходство между ними стало с годами прямо пугающим. Букли – совершенно одинаковые, мелкая кудряшка с рыжиной. Я помню Джоли еще худощавой, но затем она набрала вес и стала точь-в-точь, как ЛИ – не скажу, что толстой, но хорошего корпулентного телосложения. И самое главное – достоинство, с которым они прохаживались по двору! Бросить палку и крикнуть Джоли: «Лови!» – было так же невозможно, как проделать этот трюк в отношении ее хозяйки.

Между ними, пожалуй, было только одно существенное отличие. Джоли была невероятно ласкова. Любой в нашем дворе, если не было других срочных дел, завидев их вместе, бежал вприпрыжку гладить Джоли.

В отличие от собаки ЛИ была всегда сдержана, но на наши ухаживания за Джоли смотрела благосклонно.

Да, еще одно различие! ЛИ курила – буквально как паровоз. Самые простые папиросы. Имела от этого желтые пальцы и насквозь пропахшую табаком одежду. Этот запах долго не выветривался, и поэтому в лифте сразу можно было определить, что недавно она в нем путешествовала. Джоли интеллигентно пахла собакой, хотя и табаком слегка припахивала, за компанию с хозяйкой.

Собак в нашем доме было – раз-два и обчелся. Отдельных квартир было мало, а в коммуналке – попробуй заведи. К тому же было распространено мнение, что держать дома собаку – это баловство и общественный вызов. Зачем собака в городе? Что она тут делает? Поэтому отношения между редкими собачниками и остальными жителями были довольно напряженные.

Может быть, за единственным исключением – это касалось именно семьи наших соседей. Молва, по сути недобрая, но смотрящая, как и дети, в самый корень, вынесла приговор – у них собака вместо детей. И как ни странно, это примирило зорко глядящую общественность нашего дома с данной конкретной собакой.

Тем более, помог случай, о котором узнал весь дом благодаря еще одной нашей соседке по лестничной площадке, работавшей в домоуправлении. Однажды ночью, летом, когда все наше семейство было на отдыхе, и бабушки моей тоже не было в Москве, – к нам в квартиру полезли воры. Они сначала звонили, а потом стали вскрывать замки. И тут в соседней квартире к двери подлетела Джоли и начала громко лаять. А надо сказать, что лай у нее был очень-очень громкий и весьма недружелюбный. Притом что лаяла она вообще-то крайне редко. Естественно, столь громкий шум разбудил соседку из домоуправления, которая прилипла к своим дверям и стала прислушиваться. В результате воры струхнули и ретировались. И правильно сделали, соседка все равно бы вызвала милицию.

Этот геройский поступок создал другой образ Джоли. Это вам не какой-то игрушечный пес для поглаживаний, а настоящая сторожевая собака! С тех пор даже наши домоуправы, бывшие главными выразителями народного взгляда на происходившее в доме, приняли Джоли в узкий круг полезных членов общества.

Если ЛИ и Джоли знал весь дом, или точно наша сторона, то ее сына и невестку – только ближайшие соседи.

Мы были довольно хорошо знакомы со всем семейством. Пожалуй, кроме жены сына (Владимира Георгиевича – ВГ). Она мне нравилась, но все время болела и редко показывалась. Когда я приходил, а одно время это бывало довольно часто, она всегда где-то скрывалась в темноте их квартиры. А дома у них всегда было очень темно, я вообще не помню там яркого света.

ВГ обладал, наверное, самым редким из мужских качеств – изяществом. Он «не был лишен изящества», а именно изящен. Красив, аристократичен – эти более распространенные определения были все его составной частью. Происходил он из семьи морских офицеров. Дед его вроде бы был адмиралом, отец и трое его братьев – капитаны, участники русско-японской войны.

Если бы я знал тогда это слово, я бы сказал, что жена ВГ слегка напоминала «чахоточную» – тонкая, с вечными кругами под глазами. И они явно дополняли друг друга.

Сам ВГ приятельствовал с моими родителями – иногда заходил к нам на праздники. И изредка приглашал к себе.

Он работал сразу в двух сферах, и знали его на двух фронтах – фотографии и кино. Он был одним авторов справочника, по которому фотоделу учились тысячи любителей2 в нашей стране. В МГУ ВГ заведовал межфакультетской кафедрой операторского дела и был уникальным специалистом. На втором фронте – в кино – его знал каждый оператор. Я бы даже сказал, что в этой области он был личностью легендарной.

Более того, когда я поступил до армии работать на Мосфильм, оказалось, что ВГ в нашем цехе был своего рода пророк, создавший во время оно писание для осветителей3.

Он был ровно на десять лет старше моего отца – родился в 1912 году в Таллинне. Во время войны был офицером и служил в Ленинграде

ВГ был первым взрослым в моей жизни, с которым у меня возникли отдельные отношения.

Как-то мы столкнулись с ним в лифте. И пока поднимались на этаж, я решил похвастаться. Мне как раз родители купили настоящий письменный стол (вернее, их было два – брату достался точно такой же). Стол бы не очень большой, однотумбовый, желтый, а крышка – коричневая. Я им страшно гордился.

Услышав про стол, ВГ напросился в гости – оценить подарок.

Расплывшись до ушей, я показывал девственно сияющую лаковую поверхность стола.

Но ВГ почему-то стал смеяться. Я вытаращил глаза!

– Теперь пойдем ко мне смотреть стол!

Конечно, его стол был раз в пять больше моего. Но, оказывается, дело было не в размере!

– Гриша, – сказал ВГ, – вот так должен выглядеть рабочий стол!

Вся поверхность его стола была завалена рукописями, книгами и фотографиями.

А на моем столе не лежало сверху вообще ничего. Я считал, что так красивее и правильнее.

ВГ продолжил:

– Это же рабочий стол? Да? А где твоя работа?

Мне почему-то стало немного стыдно. А ВГ продолжал улыбаться.

И что здесь такого – скажет кто-то. А ведь запомнилось на всю жизнь!

Не думайте, я не признал прямо сходу правоту ВГ. И сейчас, через много лет, стол мой завален, но я всегда мечтаю освободить его – чтобы передо мной засияла красивая поверхность. И иногда мне это удается.

Пожалуй, главное было в другом. Заинтересованность и равенство в общении отличало ВГ от других взрослых. Никакого сю-сю-мусю, или иронии, или чувства превосходства. Я же видел – ВГ точно так же общался с моими родителями.

Если не был заинтересован – пошел бы он смотреть мой стол? И повел бы показывать свой? Просто сказал бы: «О, класс!» И забыл бы через минуту.

Но он и не утверждал, что у него есть работа, он – важный, а я маленький. Вовсе нет! Он говорил – не прячь свои занятия, учебу, они – самое главное. Хотя стол и красивый!

Отчасти отношения с ВГ лишь догнали мою уже довольно давно сложившуюся дружбу с ЛИ.

У наших соседей была прекрасная библиотека. И однажды мой острый взгляд усмотрел на книжной полке у них нечто феноменальное!

Это была книга Фредерика Массона «Наполеон I в придворной и домашней жизни», изданная в 1896 году в Санкт-Петербурге. Великолепной сохранности, словно только из типографии, в мягком кожаном переплете. Я взмолился – дайте почитать! Но ЛИ неожиданно отказалась. Это редкое издание – не дам! Но напор мой был столь силен, что она в конце концов дрогнула. Хорошо, но только в обмен на что-нибудь интересное и редкое! И вот тут выяснилось, что ЛИ обожает читать книги про Наполеона! И следом, что она не читала «Мемуары» Коленкура, изданные в Москве в 1943 году. Тут же состоялся торжественный акт передачи Коленкура в обмен на Массона сроком на две недели.

Обмен был не совсем равноценен с точки зрения качества издания и редкости, но ЛИ пошла мне навстречу. Содержанием книг мы оба остались довольны. И после этого между нами наладился регулярный обмен.

ххх

Через некоторое время мама решила воспользоваться моим неожиданным сближением с ЛИ. И подсунула ей меня в качестве ученика по английскому языку. Та не смогла отказать. Но уже через пару занятий стало ясно, что ничем хорошим это не кончится. У ЛИ был могучий голос и она непрерывно кашляла. Во время занятий кашель становился удушающим, а голос так гремел, что заставлял вжиматься в кресло. Слава Богу, ЛИ сама прекратила уроки. Но между нами пробежал холодок.

Надо честно сказать, уроки английского с ЛИ носили несколько анекдотический характер. Педагогического дара она была лишена напрочь. Уроки строились всегда по одной схеме: сначала ученик зачитывал под надзором ЛИ кусок из «Сказок дядюшки Римуса»; потом из этого куска выписывались незнакомые слова. К следующему занятию нужно было их выучить. Если у ЛИ была одна и та же схема, то и у учеников тоже. За пять минут до урока повторялись нужные слова. Естественно, что к концу урока ученик их успешно забывал.

И так дальше – до бесконечности! Самое поразительное в ЛИ было то, что она словно не замечала, что у ее учеников нет никакого прогресса в знаниях. По идее, это нельзя было не заметить, потому что через два-три урока невыученные слова встречались вновь. Тут бы и сообразить, что метода не работает! Но – нет, все продолжалось без всяких изменений! Каждое такое занятие стоило рубль, который ученик приносил с собой.

Слава Богу, мои уроки через десять примерно занятий благополучно свернулись. Уж слишком я был непоседлив. А мой брат ходил к ЛИ года два. И как бы – закончил у нее один курс обучения. А на следующем курсе они стали читать «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда – по той же схеме.

Почему я благодарю Бога. Я не успел за время этих занятий возненавидеть замечательные «Сказки дядюшки Римуса». Но через некоторое я попал в руки к другой учительнице, с которой мы так же точно стали читать «Алису в стране чудес». И продолжалось это тоже около двух лет. И на этот раз учительница добилась-таки своего – я возненавидел Алису во всех ее проявлениях (адаптациях, разных изданиях, переводах и киноверсиях) и сохранил эту ненависть на всю жизнь.

ххх

ВГ тоже увлекался Наполеоном, и именно он дал мне его «Избранные сочинения». Эту книгу, надолго ставшую настольной, я узнал благодаря нашему соседу. И тут же бросился искать ее по букинистическим. Купив, начал последовательно разбирать все наполеоновские кампании. И у нас с ВГ на несколько месяцев появилась тема для обсуждений. Военная косточка в нем была, и еще какая!

Потом мы переехали в другую квартиру, а следом – и в другой дом. Но общение с ВГ у родителей не прекратилось, и он несколько раз бывал в нашей новой квартире.

Эта история закончилась тем, с чего началась. В случайно подслушанном разговоре родителей о наших бывших соседях я впервые услышал слово «транквилизаторы». Потом еще и еще. Общий вывод был такой: семья, в которой нет детей, – умирает, потому что в ней отсутствуют жизненные силы. При этом жену ВГ, да и его самого мои родители очень жалели. А слово это – «транквилизаторы» – звучало как приговор.

Первой умерла Джоли. Только тогда стало понятно, до чего были правы наши дворовые кумушки из домоуправления. Это была трагедия, потрясшая их семью. Они стали стремительно сворачивать внешние связи и уходить от общения и друзей.

В 70-е годы мой брат, случайно оказавшись в нашем бывшем доме, увидел одиноко сидящую на скамейке на «кругу» ЛИ. Он бросился к ней поздороваться. Но она его не узнала и не проявила никакого интереса.

Лидия Ивановна умерла в 1983 году, немного не дожив до ста лет4. А ВГ потерялся из виду. Я женился, учился в университете, меня захватили новые увлечения, и мне было не до старых знакомых.

ххх

В 2017 году в списке, выставленном на книжном онлайн аукционе, я случайно обнаружил книгу автора, интересовавшего меня по моей третьей (или четвертой?) профессии – Федора Леопольдовича Вейткова. Инженера, диспетчера Мосэнерго, а также – писателя и популяризатора науки. Он был арестован в 1951 году и погиб в лагере. В 1946 году вышло второе издание его книги – «Летопись электричества». Именно эта книга была выставлена на продажу.

В пояснительной записке к лоту мне бросилось в глаза примечание: «Из книг В.Г. Пелля».

(Дом преподавателей МГУ, детство, ХХ век)

Саша – самый загадочный из ребят нашего двора. Когда мы познакомились – неизвестно. Он меня старше, поэтому скорее всего – года в четыре моих и в пять – его. Он хорошо играл в футбол, был смел, но – в меру. Довольно сильно заикался. Почти никогда не повышал голос, не орал.

Но особенно рассказывать о нем нечего. Ну, разве что историю про то, как я зимой прилип языком к железной изгороди – прямо напротив 13-го подъезда. Вокруг собрались ребята, кто-то смеется, кто-то сочувствует, но что со мной делать – никто не знает. А холод – зверский! Слезы текут по моим щекам и сразу замерзают. И вдруг в арку входит Саша и, ничего не говоря, не останавливаясь, быстро подходит ко мне, хватает за шубу и дергает. Пол-языка остается на изгороди (так мне тогда показалось!), я захлебываюсь кровью так, что даже не могу реветь, а он спокойно набирает снега и запихивает мне в рот. И боль действительно утихает. Саша разворачивается и отправляется к себе домой. Насколько я помню, он при этом не произнес ни одного слова.

И таким он был во всем. Такой он и сейчас. Правда, говорить стал самую малость больше. Но все равно, в основном молчит, словно к чему-то прислушивается. И по-прежнему, как и во дворе, – ходит с загадочным видом. Вроде бы со всеми, а вроде – и сам по себе. И как раньше – вдруг задумается, вскочит и уйдет неизвестно куда – словно его вызвали по невидимому телефону. И он должен немедленно бежать туда, где, видимо, хранится этот самый главный секрет, о котором он не то, что рассказать, но и намекнуть – что же это такое – не может. Никому – ни своим многочисленным женам, ни детям. Ни нам – его друзьям.

И никто, ни один человек, так до сих пор и не догадался – что он скрывает ото всех на свете столько лет!

(Дом преподавателей МГУ, друзья)

Ничего отвратительнее «Солнцедара» я в своей жизни не пил.

Легенда о его происхождении гласит, что напиток этот – не плод труда неизвестного миру винодела или химика, смешавшего в колбе то, что соединять вместе до сего времени никто не решался. В конце 60-х годов в продаже появилось вино под названием «Алжирское». Скорее всего, название прямо указывало на его происхождение. Африканской стране понадобились наши танки, а расплатились они тем, чем могли, – самым кислым вином на свете, напоминающим по вкусу уксус.

Но наше население с презрением относилось к «кислятине», и тогда, возможно, из самых лучших побуждений, в «Алжирское» решили добавить сахар и спирт.

И тогда на свет появился «Солнцедар».

По консистенции он слегка напоминал портвейн и продавался в огнетушителях, как плодово-ягодное вино. Брал он не вкусом, а дешевизной.

О, этот вкус! Правильнее будет сказать – послевкусие. Сначала язык ощущал что-то сладковатое, а потом все рецепторы упирались в нечто трудно вообразимое – не горькое, не сладкое и не кислое. Чувство было такое, что ты разогнался войти, открыл дверь и получил доской по физиономии и немедленно вспомнил о выходе. Но – поздно! Вино уже побежало ручейком по пищеводу и низринулось в желудок. Сначала его, а потом все тело свела мгновенная судорога.

Стакан-два-три – и желудок не выдерживал. «Солнцедар» все-таки вырывался обратно, наружу, но теперь смешанный с желудочным соком и кусками непереваренной и жалкой закуски. Не придумана была еще та закуска, которой можно было закусить «Солнцедар»! То, что плескалось в больших синих бутылках, и то, что расплывалось потом по широким улицам, по подворотням и дворам, детским площадкам, автобусным остановкам, отхожим местам, отдельным, равно как и коммунальным, квартирам – определенно имело общую основу. Возможно, в вино подмешивали желудочный сок в тщетной надежде, что это чудо природы начнет перевариваться быстрее, чем все прочие напитки. Даже профессионалы, проспиртованные от пяток до макушки, не выдерживали и ломались на второй бутылке.

Но! Дешевизна и кайф – разве можно было против этого устоять?

Мы, 16-17-летние ребята, не являлись исключением и вовсю пили «Солнцедар».

Одним из наших любимых мест была возвышенность, расположенная напротив дачи Сталина. Потом здесь были построены гэбэшные дома, а под горой, гораздо позднее, – «Золотые ключи». А в те времена там царила полная вольница.

В нашей компании иногда появлялась девушка, которая, подвыпив и исключительно по собственному желанию, – обнажала грудь и позволяла ее трогать.

Я знал об этом от своих друзей.

В один теплый весенний день мы накупили «Солнцедара» и отправились на нашу горку. Нас было четверо – я, Саша (Тоток), Витя и та самая девушка.

Мы сидели на траве, смеялись, пили «Солнцедар», но каждый про себя думал – случится сегодня или не случится?

«Солнцедар» в этой обстановке – горячего ожидания, но не кайфа, а чего-то другого – пился удивительно легко и незаметно.

Солнце клонилось к закату, и вдруг наша знакомая – по велению ли сердца или Бог знает почему – оперлась на локти и расстегнула блузку. Даже самый прожженный и потрепанный жизнью человек при виде обнаженной груди семнадцатилетней девушки не сможет остаться равнодушным и обязательно испытает хотя бы секундное волнение. Что уж говорить про нас?

Грудь была плоская, широкая и на вид – очень нежная.

Мы посмотрели друг на друга. Наша знакомая полуприкрыла глаза, и нам стало понятно, что руки у нас развязаны.

Так получилось, что я первым двинулся с места. Лег на спину, глубоко вздохнул и протянул руку. Внезапно, может быть, от волнения, судорога свела мой желудок, а рот наполнился ядовитой горечью. Я вскочил и, зажимая рот руками, бросился в кусты.

Минут через десять я вернулся на поляну. Наша знакомая уходила. Она шла не оглядываясь, а из ближайших кустов раздавались рев и иканье, перемежаемые проклятиями. Тотка и Витьку рвало.

Подобное лечится подобным – эта древняя мудрость была нам уже хорошо известна.

Преодолев отвращение, мы докончили последнюю бутылку «Солнцедара».

Перед нами открывался прекрасный вид. Темнела вдалеке сталинская дача, и за нее садилось красное солнце. Мы сидели молча – говорить было не о чем, а минута веселья, наступившая после того, как мы собрались снова на поляне и проводили взглядом нашу знакомую, – уже прошла.

Мы еще покурили, потом собрали бутылки и стаканы и пошли домой.

(женщины, друзья, ХХ век)

Из разговора с братом:

– И почему все-таки в 60-х – начале 70-х филфак был лучшим факультетом?

– Потому что на всех других гуманитарных факультетах МГУ было полно мудаков, которые считали, что здесь они могут получить образование. А на филфаке, наоборот, было немало студентов, которые понимали, что никакого образования они не получат. Окромя иностранных языков, естественно.

(Университет, ХХ век)

Я его любил только по вдохновению и в определенных местах. Например: осень, такая перезрелая, но еще не дождь со слякотью, холодно, деревья большей частью облетели, листву собрали в кучи, кое-где жгут. Время – от 5 до 7, небольшой сквер на улице Усачёва, разливаем, пьем по стакану, тепло бежит по всему телу. На дворе 72-й год.

– Ребята, как бы я хотел здесь жить и умереть, и обязательно в это время года! Помру, не забудьте, придите сюда помянуть…

– …А кто из нас бежит за добавкой?!

(Москва, осень, XX век)

Эта ничем не примечательная история случилась много лет назад. Нам было по шестнадцать, и мы втроем – я, Саша (Гóра) и Володя (Рыся), купив две бутылки кагора, решили не распивать их по обыкновению в подъезде или на детской площадке, куда часто наведывалась милиция, а отправиться на Ленинские горы.

На улице была замечательная солнечная октябрьская погода – настоящее бабье лето. Было около семи вечера, и солнце клонилось к закату.

Набережная Москвы-реки была безлюдна, только на каменных ступеньках пляжа сидел одинокий рыбак.

Пока мы распивали из горла первую бутылку, стало совсем темно.

Мы смеялись, толкали друг друга и дразнили Гóру. Он занимался прыжками в воду и накануне победил на каких-то соревнованиях.

– Во-во, Гóра, ты такой смелый, а слабо сейчас с набережной сигануть в воду рыбкой?!

Гóра сначала отшучивался и улыбался (он никогда громко не смеялся и не открывал широко рот), а потом вдруг в одну секунду перепрыгнул через парапет и сиганул в воду. Мы с Вовкой не успели ахнуть, а Гóра уже заплывал под Метромост и оттуда весело кричал:

– Ну, а вам – слабо???

Мы с Рысей посмотрели друг на друга. Прыгать в холодную воду очень не хотелось.

– Рыся, а куда мы денем полную бутылку кагора? – упавшим голосом спросил я.

– А вот поставим сюда в уголок – никто не увидит.

Он перелез через парапет и спрыгнул в воду. Потом быстро, саженками, поплыл за Гóрой.

Я остался один. Хмель вылетел из головы, и почему-то стало очень страшно. Черная маслянистая вода колебалась так далеко, а на берегу было так уютно! Дул теплый ветер и пахло пылью.

Я потерял Рысю из вида и только услышал его крик:

– Гриня, холодно только первую минуту!

Если бы мы были вместе – я бы точно прыгнул. Но теперь, когда я остался один, – всякое желание исчезло.

Почему я должен заниматься каким-то идиотизмом? Не хочу и не буду!

Я забрал вино и пошел к пляжу.

Гóра уже сидел на ступеньках, курил и улыбался. Он не очень удивился, заметив, как я подхожу.

– А Рыся?

– Щас приплывет.

Все же мне было немножко неловко.

– Ты где сигареты взял?

– А вон рыбачок одолжил. Он прямо обалдел, когда увидел меня в воде! Во – улов!

Когда Вовка вылез на берег, Гóра сказал:

– Ну, принимаю тебя в свою секцию! Норму на разряд ты выполнил!

Как ни странно, но замерз больше всех именно Гóра. Он был в белой нейлоновой рубашке, которая прилипла к телу, и, когда пил кагор, зубы его так и ходили по стеклу.

В свете Метромоста было видно какое у него ладное тело. Прилипшая рубашка выделяла мускулатуру – пловца, а не культуриста. Он был потрясающе красив – ровный загар, а кожа – гладкая и шелковая.

Мы допили вино, поносились друг за другом, чтобы согреться, и пошли по крутой горе вверх.

Шли молча. Странное чувство охватило меня. Никогда потом я не спрашивал их о том, что они в этот момент испытывали. Но что-то поменялось в них самих и в окружающем мире.

Через пять с половиной лет ушел из жизни Гóра. Он вновь прыгнул, но не в воду, а с четырнадцатого этажа нашего дома. А через тридцать девять лет Рыся упал в строительный котлован.

Теперь мне кажется, что каждый из нас в тот день выбрал свою судьбу. Судьбы ребят оказались связаны, а я отдалился от них. И следом нам что-то открылось. Поэтому мы молчали и с испугом и вниманием всматривались в себя. И мы сами изменились и увидели друг в друге нечто неведомое.

В Гóриной силе и красоте вдруг мелькнул горький осадок временности, хрупкости, как в цветке, который обязательно увянет. И хотя красота магически притягивала к себе взгляд, но словно говорила: смотрите – сейчас, не теряйте ни секунды – пока не пришла зима!

А в Рысе появились стертость и неяркость – абсолютно ему не свойственные! Откуда им было взяться в таком бесконечно остроумном человеке? И сейчас мне кажется, что это было предвестие его жизни, которая была такой странной, не самостоятельной, словно ею управлял не он сам, а кто-то другой.

Не знаю, каким был я в тот день.

Но передо мной мелькнула, словно пронеслась мимо на бешенной скорости, – вся моя будущая жизнь. Я увидел, что в момент самого большого горя и наивысшего счастья – я приду на эту набережную, причем совершенно случайно. И немедленно вспомню, что я уже все видел и ощущал – до малейших подробностей.

И таких дней будет только два.

А потом придет мой черед прыгать вслед за ребятами.

(Москва, судьба, друзья, ХХ век)

Чили был моим школьным приятелем. Пришел он к нам в школу поздно – классе в седьмом. До этого жил на Северном Кавказе. Хотя ничего о его прошлой жизни я никогда не слышал, но знал, что его отец был там крупным профсоюзным руководителем. В Москве он стал работать в ВЦСПС.

Периодически отцу привозили различные дары с места прежней работы, и в частности – дагестанский коньяк. Обычно он был разлит в пятилитровые пластмассовые канистры. Пару раз Чили вместе с друзьями приложился к коньяку, и тогда отец стал на канистре чертить линию по верхней границе коньяка. Но соблазн был слишком велик. Отец Чили целый день был на работе, мы после школы болтались по двору, а тут рядом – целая канистра коньяка. И тогда Чили решил рискнуть. Есть ведь способ очень простой – отливаешь, потом сжимаешь канистру так, чтобы коньяк опять встал по линии и закручиваешь крышку. Понятно, что в определенный момент обман вскроется, но отец Чили выпивал редко, а там, может, что-нибудь удастся придумать.

Мы отлили литра два и поднялись в башню нашего дома. Там были квартиры, но лифт туда не доходил, выше был только чердак, и поэтому днем можно было относительно спокойно выпивать.

Каждый по этому случаю притащил из дома самую различную закуску. В результате у нас получилось столько еды, что она не уместилась на подоконнике, и мы расположились прямо на лестнице. Получился выдающийся стол – копченая колбаса, мясо, сыр, шоколад. В общем, пикник на лестничном пролете.

Коньяк был хороший – мягкий, душистый, и мы просидели в подъезде часа два. За все время наш покой был нарушен только один раз. Снизу поднялся мужчина, лет на десять нас старше, и прямо обалдел от увиденной картины. На половине лестницы валялись стаканы, остатки закуски, пакеты и бумага. Поставить ногу было негде.

– Ребята, – сказал он, – разрешите пройти. Вы как-то тут расположились, а мне надо домой.

– Идите-идите, мы сейчас освободим, – ответили мы. – А коньячку хотите?

– Нет, что вы, я сейчас не могу.

Уже на площадке он попросил:

– Уберите только за собой, не оставляйте тут мусор.

Мы выпили все два литра и вышли на улицу. Дальнейшее я помню смутно. Пошли провожать Вовку домой, решили доехать на трамвае, но денег было жалко, и мы запрыгнули сзади вагона на подножку и доехали до улицы Кржижановского. Там нас согнал вагоновожатый, но нам так понравилось, что мы стали прыгать на проходящие трамваи в ту и другую сторону. Одни ехали по Вавилова, другие – по Кржижановского. Встречаясь, мы орали во всю глотку:

– Гриня! Рыся! Чили! Гóра! Фадей!

И махали руками.

В этих гонках и разъезжающихся в разные стороны друзьях было столько счастья! И столько восторга!

Буквально через несколько месяцев наши пути разошлись, и с некоторыми – на всю жизнь.

Но тогда мы ничего об этом не знали и не думали о будущем, и нам казалось, что мы никогда не расстанемся, и наша дружба продлится столько, сколько мы будем жить на этом свете.

(Дом преподавателей МГУ, друзья, ХХ век)

Отец никогда не причислял себя к армии и не праздновал 23 февраля. Он считал, что уход на фронт – это его личное дело и собственный выбор. И именно это – главное, а все остальное – неважно. Он пошел умирать, и никого, кроме него самого, это больше не касалось.

Старший брат моей бабушки был профессиональным военным, в 18 лет был поручиком и имел три ордена. Правда, война была другая – Первая мировая. А на Вторую мировую его пускать отказывались. И он три года обивал пороги, рвался, писал письма, ругался с начальством и только в 1943-м попал на фронт.

Ни пуля, ни снаряд его не задели, а свалила малярия в самый неподходящий момент – он должен был ехать в Москву на парад Победы.

Потом короткое время была пора героев.

Но вскоре танки пошли на переплавку, офицеров выгнали на улицу, а он с тех пор просто доживал свой век, со скорбью наблюдая за происходящим.

Я ушел в армию со словами: «А пошло бы оно всё!»

Через несколько месяцев я произнес эти же слова уже в армии, и с тех пор ее боеготовность понизилась ровно на одну единицу. Я ходил через день в самоволку, пил фруктово-выгодное вино и совершал марш-броски по сильно пересеченной местности (горам), но не в составе взвода, а один – потому что красавица-галычанка Галя из всего нашего подразделения выбрала именно меня.

И у меня не было ощущения, что к этой организации, в составе которой находился и мой взвод, имели какое-то отношение Чапаев, Котовский, Фрунзе и мой двоюродный дед.

Мой отец стал инвалидом в 1942 году, в 19 лет, в составе лыжного батальона, который в тот день погиб почти полностью. Государство наградило его орденом и отпустило с миром, а армия больше никогда о нем не вспоминала.

Я стал инвалидом в 20 лет в составе ракетного дивизиона во время армейских учений. Государство дало мне пенсию в 42 рубля и отпустило с миром, а армия больше никогда обо мне не вспоминала.

Вернувшись, отец понял, что никому не нужен, и все зависит только от него самого. И стал грызть гранит науки, учить языки и делать карьеру. Государство вскоре обратило на него внимание. Войну вспоминать он не любил, разве что – 9 мая.

Я, вернувшись, сменил тон. Вместо: «Пошло бы оно всё», я сказал: «Буду делать, что хочу, а вы летите хоть в тартарары, только не лезьте в мою жизнь». Государство иногда поглядывало на меня издалека с прищуром, но особо не трогало.

Теперь я испытываю чувство гордости, что мой двоюродный дед, мой отец и многие поколения предков и родственников служили в армии. И были настоящими мужчинами.

Я же два года принадлежал к какой-то странной организации, где все – от старших офицеров до последнего каптёрщика – думали только об одном: как бы увильнуть сегодня от службы!

Мужчиной там стать было трудно, а вот сачком – легко.

Все, что там было, – это отличные, дружные ребята. Мне до сих пор снятся их лица. И я думаю, что если случилось бы что-то особенное, и понадобились бы не сачки, а солдаты – мы бы не подвели. Вся наша большая дружная компания: девять немцев из Караганды, два литовца из Каунаса и один москвич, чуть-чуть не дотянувший до дембеля и отправленный на костылях домой.

А так было жалко, так не хотелось уезжать!

(армия, ХХ век)

Первые полгода в армии самые трудные. И друзья в это время скорее прибиваются, нежели выбираются. Но вместе с тем они очень важны, потому что с ними легче переживаются тяготы перехода к армейской жизни.

Объединяет поначалу место рождения, призыва и национальность. Наша воинская часть хоть и была не так уж далеко от Москвы, но москвичей было мало.

Сдружились мы очень быстро. Кроме родной столицы, нас свели вместе физические данные. Генка был самый толстый в роте, Гусь – самый худой, а я – самый длинный. Генка (или Кеша) был похож на Гаргантюа, а по Гусю мы изучали анатомию в бане. На физкультурной площадке наше место было в последнем ряду.

Я пришел в армию с Мосфильма, Генка учился в МИХМе, но почувствовал тягу к гуманитарным наукам и ушел с 3-го курса, а Гусь всегда темнил, когда затрагивался вопрос об образовании.

Именно физические кондиции создали наше первое индивидуальное армейское задание – как половчее увильнуть от занятий по физкультуре.

Сразу же стали выявляться и отличия между нами. Вопросы увиливания, сачкования, прогуливания, не-делания и отлынивания мы решали по-разному. Я по устоявшейся гражданской привычке и данному мне богом таланту – с помощью различного рода недомоганий. Гусь же все решал системно.

В начале мы были обычными солдатами. Задавленными сержантом, прапорщиком, воинским уставом и, самое неприятное, образовавшимся в самые первые дни армянским землячеством. Оно состояло из ребят, призванных из сел, в том числе горных. Городских, ереванских, тоже с нами служивших, они не признавали за своих. Я не видел до той поры настолько физически сильных ребят.

Они стали настоящей бедой для всей нашей роты. Сбившись сразу в крепкий кулак, они начали утверждать право сильных. В первую очередь это касалось самого насущного – пропитания. Пока основная масса разевала варежку, они заскакивали в столовую и сметали все, что было хоть в малейшей степени дефицитно и выдавалось по определенным нормам – сливочное масло, белый хлеб, сахар. Нам доставались только каша и серый хлеб. Плюс к этому щи или гороховый суп в обед.

Противостоять им было невозможно – мы были разъединены, каждый воевал только за себя. Ребята худели на глазах, потому что катастрофически недоедали.

А потом все само собой рассосалось.

Между нами и армянами постепенно устанавливались контакты, они попривыкли и перестали себя чувствовать во враждебной атмосфере. К тому же народ стал обживаться, пошли посылки из дома, появились деньги, можно было прикупить в магазине печенье и конфеты. Проблема добычи еды переставала быть столь острой.

Другое дело – отношения с начальством. От замкомвзвода до командира роты. Это – константа армейской жизни.

ххх

К слову сказать, не только армяне лишали нас положенного по уставу довольствия. Я сам через некоторое время добровольно отказался от первого.

Как-то за обедом я с увлечением хлебал горячие щи. Напротив меня сидел старослужащий, жевал кусок вареного мяса и расслабленно наблюдал за моими стараниями.

Потом вдруг сказал:

– Ну-ка, дай свою миску!

Там оставалось примерно полпорции. Я с удивлением подвинул к нему остатки щей. Он взял ложку и стал копаться в миске. Потом что-то выловил и сунул ложку мне под нос:

– Смотри!

Сначала я ничего не увидел – обычная капуста. Потом всмотрелся и ахнул. На ложке лежал целый клубок мелких гусениц.

Две недели я не ел первое. Пытался добрать хлебом, но все равно чувствовал волчий голод. И когда уж совсем было себя уговорил – мол, это единичный случай, ничего страшного – меня отправили на разгрузку капусты в наше овощехранилище. Капуста сгружалась в гигантский бетонный чан, врытый в землю. Весь капустный верх ходил волнами – тысячи живых гусениц ползали туда-сюда по своим мертвым собратьям. Зрелище не для слабонервных!

Я не знаю, что бы я делал дальше. Гусеницы стали мне сниться. Но тут я внезапно загремел в больницу и мое меню изменилось кардинально. Когда же вернулся в часть – на первое был рассольник. Потом бывала и капуста. Но я прикрывал глаза и старался думать о чем-нибудь постороннем.

ххх

Итак, начальство. Я в этом вопросе не был оригинален. И попытался перенести свои гражданские привычки на армейскую действительность. Но – не тут-то было!

Я вовсю оспаривал приказы нашего сержанта, который вел большую часть занятий, прежде всего по строевой и физической подготовке. «Вступал в пререкания», хамил, пытался даже издеваться.

После примерно года службы до меня дошло, что только в маленьких частях трудно бороться с подобными явлениями. А в больших – нет ничего элементарнее. Не надо в ответ хаму ничего говорить и доказывать свою командирскую правду.

Личного состава у нас было около двух тысяч человек. Умножим на количество мисок, тарелок для хлеба и масла, ложек, черпаков, чугунных чанов для супа и каши.

Солдатику вроде меня дается один наряд на кухню. Затем – второй.

Я понял всё после третьего. Не с кем было спорить и некому что-либо доказывать. Передо мной была машина, готовая пережевать и выплюнуть любого.

Мытье посуды на кухне при самых ударных темпах заканчивалось около трех утра. За это время ты успевал свариться – весь. Пар, духота, в резиновые сапоги заливается кипяток вперемежку с капустой и остатками каши. Ноги распухают в этом горячем месиве, а потом все тело начинает нестерпимо чесаться.

Рано утром приходишь в роту, падаешь на постель, потому что нет сил умыться, а через три часа – побудка. Никто больше спать не даст, наступает новый армейский рабочий день.

Спорить я перестал. К тому же в кармане я всегда носил замечательную фигу. Любая зараза, заглянувшая к нам в часть на огонек, немедленно сбивала меня с ног.

Но Гусь все же был абсолютно вне конкуренции – не только в нашей роте, а во всей части. Он решил все проблемы – физкультуры, начальства, ранней побудки – одним махом. И превратился в супер-сачка, но заметьте – назначенного сверху!

Гусь стал главным редактором ротной стенгазеты. В придачу к должности он получил во владение отдельную комнату и почти полное освобождение от занятий. Главным образом – силовых, а также от большинства «турпоездок», где нас вовсю использовали как бесплатную рабочую силу.

Вы думаете это чудесное преображение случилось по причине его красивых глаз? Все было гораздо банальнее. Вдруг выяснилось, что у командира роты лысая резина на личной машине, а наш прапорщик трясется при виде московской копченой колбасы. И далее по списку.

Поначалу нам казалось, что местные офицеры были невинными, малоискушенными людьми. А на самом деле – кто знает? Ведь таких призывов, как наш, у них было два в году. Например, в нашем был грузин по имени Гамлет. Ему было 27 лет, по сравнению с нами – настоящий старик. Он производил впечатление человека, случайно сюда попавшего, словно его, находящегося в невменяемом состоянии, какие-то злодеи засунули в поезд, уходящий в армию.

Он покрутился среди нас недели три. В основном сидел в курилке и мрачно курил. К нему особо не приставали. А потом он пропал. Говорят, что отправился на дембель. Даже не приняв присягу.

Гусь на дембель не ушел, но крепко засел в своем кабинете, вовсю организуя творческий процесс. И заодно – свой быт. К нему стали подтягиваться необходимые для обеспечения того и другого люди. Первым в этом ряду шел Генка. Его не освободили от занятий, но определенные послабления он получил. Три-четыре часа в день у него могло уходить на рисование картинок. Затем в Гусевую армию вступил ротный старший сержант. Он заканчивал службу, и Гусь быстро выяснил, чего ему на хватало для счастливого дембеля. Правда, он и без этого был неплохим парнем. Следом подтянулся ротный каптёрщик, родом из Даугавпилса, – необыкновенно полезный человек.

Я заходил в творческую мастерскую ближе к вечеру. Гусь обрастал хозяйством. У него порой можно было перехватить стаканчик вина или съесть тушенки.

Механика возвышения Гуся была очевидна, но вот следующая его операция поразила не только меня, но и всех, кому она стала известна.

В нашей части было очень мало старослужащих. Они могли быть только среди сержантов, приданных взводам, и солдат хозвзвода. А молодых – чертова уйма. Старики вовсю этим пользовались, унося на дембель сказочные богатства.

Впрямую грабить молодых считалось зазорным. В ходу была игра с беспроигрышным для старика результатом. Основной ценностью в армии всегда и везде считались наручные часы. Единственный гражданский атрибут, разрешенный к ношению. И часы у молодых иногда бывали очень неплохие.

Схема действий была такова. Дедушка брал из своей коллекции самые дешевые часы и отправлялся на охоту. Заприметив молодого с приглянувшимися часами, радостно восклицал: «Махнемся!»

Отказываться было нельзя. Внешне это было и правда похоже на игру, хотя по сути являлось форменным грабежом.

Так дедушки к дембелю собирали у себя десятки хороших часов.

Но тут на большую дорогу вышел Гусь. Он был молодой, и никаких шансов у него не могло быть.

И тем не менее – он обставил всех!

За несколько недель он собрал все самые лучшие часы, до которых сумел дотянуться. В результате обмен был в нашей части повсеместно свернут. Победитель определился, и никто не смел с ним конкурировать. Как ему это удалось – не могу понять!

Эта история станет еще более удивительной, если вспомнить, как выглядел в то время Гусь. Он не то слово, что был худ. Если бы к нам в часть нагрянула комиссия для проверки здоровья солдат, то Гуся нужно было бы немедленно запрятать где-нибудь на самом дальнем дворе нашего подсобного хозяйства. Он скорее был похож на узника концлагеря, чем на воина Советской армии.

Добавьте к этому длинный нос, гнусоватый голос, веснушки по всему телу и большие роговые очки. Типичная жертва – хроническая, всегда и везде!

И при этом Гусь практически никогда и ни в чем не проигрывал!

В том числе потому, что к перечисленным качествам необходимо добавить еще два. Он был невероятно, безрассудно смел. И вел себя так, как будто перед вами не хилый очкарик, а жидкий терминатор из будущего.

И второе, связанное с первым, – он был фантастически нагл. Я несколько раз видел, как на него как на легкую добычу наскакивали ребята другой весовой категории. Через несколько минут они переставали понимать, что происходит. Все установки, с которыми они прожили на белом свете двадцать лет, переставали работать. И все давали задний ход. Иногда со смехом – чего с дураком связываться? Но все же победа была не на их стороне.

К отрицательным качествам Гуся относилось слабое чувство юмора. Но зато на него можно было положиться без всякого страха – если он говорил, то обязательно делал.

Генка, кроме того, что был неимоверно толст, имел еще ряд достоинств. Его дядей был знаменитый советский гроссмейстер, и он сам отлично играл в шахматы. Был остер на язык и притворно добродушен.

Выдающиеся свойства Генки на этом не заканчивались. Он был большим знатоком и любителем оперы. Во время строевых занятий на плацу он специально для нас на разные голоса целиком исполнял «Бориса Годунова», а в следующий раз – «Севильского цирюльника». Кроме того, он знал многих знаменитых шахматистов. Особенно любил и уважал Таля, постоянно развлекая нас рассказами о нем.

Нас было сложно назвать тройкой. Если Гусь, несмотря на кондиции, все же выполнял роль коренника, то Генка и я точно не годились на роль пристяжных. Генка еще старался поспевать за Гусем, а я скорее напоминал бегущего рядом с ними жеребенка.

И обходил их только по части болезней.

ххх

Каждый наш день был похож на предыдущий. Как говаривал Генка: наша жизнь – это «завтра – год назад», поскольку завтра для нас было только год назад.

Но случались и неожиданности. Так, в июле нашу уже было заскучавшую часть посетила дизентерия. А следом из-за нее взбунтовалось армянское землячество.

Все дело было в сдаче анализов. Каждый солдат согласно приказу наших командиров должен был отправиться в санчасть и спустить штаны перед санинструктором. Тот же, воспользовавшись моментом, ловко засовывал нам в задницу кусок проволоки, который потом отправлялся в пробирку с фамилией.

Армяне, выслушав приказ, сказали – нет, только не это!

Народ, уже переживший экзекуцию, хихикал в курилках: «Армяшка – в жопе деревяшка!» Как же можно туда засунуть проволоку?

Следом восстало меньшее по численности, но бойкое азербайджанское землячество. Между двумя группами до этого периодически вспыхивали массовые драки, но на это раз они выступили единым фронтом.

Собравшись недалеко от казарм, они взволнованно и много курили. Издалека это напоминало митинг.

Протест подавили быстро. Процедура публичного снятия штанов совершалась теперь довольно часто. Пару раз землячества сумели увильнуть. Но потом их прижали к стенке. Кого-то уговорили, пообещав хорошее распределение после учебы или отпуск, других припугнули… Осталось несколько особенно стойких, а потом все затихло. Видимо, сдались и они.

Но финала я не видел. Потому что снова вытянул счастливый билет и отправился в инфекционную больницу. Причем накануне прямо провиденциально меня выбрали санитаром взвода.

Больница была новая, с иголочки, открытая в прошлом году, и главное – гражданская. Это был пусть краткий, но перерыв в армейской жизни.

Хотя по чести сказать я не был уверен, что действительно подхватил дизентерию. Но все-таки, видимо, сработала детская карма – если рядом бродит болезнь, она меня не минует.

К тому же мы скоро научились добавлять в нее содержания. Больница наша находилась на самой окраине Белгорода. Когда уходили врачи, мы отправлялись изучать окружающую территорию. Особо живой интерес у нас вызывали яблоневые сады и помидорные плантации.

После этих походов каждый вечер у нас в палате стояло два полных ведра – одно с яблоками, другое – с помидорами. Утренний понос был обеспечен.

Жизнь у нас была замечательная. Мы валялись на постели, читали книжки, играли в шахматы и шашки, знакомились с болящими девушками и флиртовали с сестрами. Хоть каждый день можно было принимать ванну. А вечером мы прилипали к телевизору – впервые показывали «Семнадцать мгновений весны». Словом, если не рай, то точно – дом отдыха.

Наши мамы в Москве – моя, Генки и Гуся – объединились и вовсю стали обмениваться слухами, в основном катастрофического характера. Кем-то было произнесено слово «тиф». Началась паника.

Меня продержали в больнице до конца августа, а потом зачем-то отправили долечиваться в военный госпиталь в Курск.

ххх

Через два месяца мы закончили учебу и разъехались по частям.

И здесь сработал механизм отката для Гуся. Не нужно думать, что всем нравилось его особое положение. Объективно нельзя было удовлетворить потребности всех офицеров, от которых зависела наша судьба. К концу службы в Белгороде он стал терять одну позицию за другой. И вообще в его жизни начались сбои. Совершенно не ко времени незадолго до «малого дембеля» – окончания школы, он сломал ногу, а потом заболел дизентерией и отправился по моим следам в голодный госпиталь в Курск.

Среди частей, куда мы могли попасть, самыми плохими считались родные нам отныне химические части. Это значило иметь до конца службы учения, противогазы и хлорпикрин. Самыми лучшими были маленькие химподразделения в других родах войск. Там ты становился белой вороной без всякого начальственного контроля.

Перед самым отъездом Генка с Гусем подарили мне свое фото с обнадеживающей подписью:

Григорий, верь!

Придет пора – казармы рухнут!

И друзья бутылку водки разобьют

О наши бренные тела.

Нас в цепи воли закуют,

Благословят на славные дела.

Гусь и Генка попали в химические части, а я – в ПВО.

Правда, у Гуся через полгода все наладилось, и он вновь стал художником, с бонусом в виде отдельного кабинета и мягкого дивана. И даже от щедрот слал Генке посылки с пропитанием.

С Генкой мы переписывались до конца службы, а с Гусем передавали друг другу приветы.

После возвращения в Москву дружба у нас не заладилась.

У Генки умерла мама, он женился и переехал в новую квартиру к черту на куличики – в Выхино. Он оставил свои гуманитарные замашки и вернулся на прежнюю стезю. Пора умственных метаний закончилась.

Они с Гусем были на два года меня старше, и в армии Генка занял по отношению ко мне покровительственно-учительскую позицию. На гражданке нужно было находить какой-то иной стиль отношений. Но он никак не складывался. К тому же его отпугивало мое пьянство. Видеться мы стали крайне редко.

Гвоздь в крышку забил я. В пору увлечения диссидентством я приехал к Генке с кучей правозащитных новостей. И он явно струхнул.

Потом наступила иная эпоха. И Генка, забрав семью, переехал в Израиль. И пропал навсегда.

У Гуся я один раз после армии был дома на большой гулянке. Он вел богемный образ жизни и целиком был погружен в театрально-киношные дела. И еще почему-то его занимал балет.

Домой меня глубокой ночью от него довезла дочь академика ВАСХНИЛ на сталинской машине типа ЗИС. Автомобиль был в прекрасном состоянии, а дочка – само обаяние. Светские достижения Гуся были явно не ниже армейских.

Я же продолжал удерживать первенство по части болезней, не вылезал из больниц и плохо вписывался в бурную жизнь Гуся.

Потом, в конце 80-х, я увидел его по телевизору вместе с Лужковым – тогда заместителем мэра Москвы. Гусь жаловался на то, какие трудные настали времена. На одни подгузники для сына у него уходила чертова уйма денег. В свободной продаже тогда подгузников не было.

В следующий раз я о нем услышал, когда наши банкиры и финансисты заявили, что могут накормить Москву. В магазинах тогда было шаром покати. Среди подписавших заявление был Гусь. Сама задача тогда представлялась безусловно невозможной – как можно накормить миллионы людей? И могут ли с этим справиться какие-то предприниматели, если за столько лет у советской власти ничего не получилось?

Вместе с тем фамилия Гуся вселяла надежду. Если он сказал, значит, это возможно.

Потом Гусь стал олигархом. Я пару раз передавал ему приветы через общих знакомых.

А затем он тоже уехал.

Остались воспоминания. Одно из самых неожиданно приятных – о наших забегах на длинные дистанции.

Я бегал в те годы неплохо, но максимально на 800 метров. На большие расстояния мне не хватало дыхалки.

У нас же была обязательная программа в виде трехкилометрового кросса по пересеченной местности – за городом, по полям и лескам.

Метров через 500 мы безнадежно отставали от основной массы и далее шли пешком. И почему-то нам втроем во время этих походов было очень хорошо и весело. Мы шли не спеша, подшучивая друг на другом. Меня они называли «мотыгой» или «корягой морской». Я, никогда не любивший прозвищ, особо не возражал.

У нас была одна доля в молодости: СССР в начале 70-х, армия, сержантская школа химической разведки и этот кросс.

Мы были абсолютно равны. Внешне отличались тем, что один был толстый, другой – тонкий, а третий – длинный.

Хотя по сути это только увеличивало наше равенство.

(армия, друзья)

Когда я служил в армии в Ивано-Франковской области, моему пункту химической разведки был придан пулемет. Пулемет был тяжелый, образца 1944 года.

Лишь только я его увидел – сразу вспомнил историю из детства. Однажды друг отца дядя Дима Сарабьянов заговорил об армии. И упомянул, что всем призванным на службу должны вручать оружие. Мой старший брат слушал его, слушал, а потом выдал гениальный совет: «Пойдешь в армию – проси пушку».

Мой пулемет как раз слегка напоминал пушку. Когда объявлялись учения, я должен был переть его на свой пункт через лес, а это – километра полтора. Для этих целей мне давали помощника, и все равно, всеми правдами и неправдами, я от этого пулемета отнекивался. И иногда начальство благосклонно разрешало использовать несравненно более легкий ручной пулемет Дегтярёва. Но в редких (к счастью) торжественных случаях все должно было быть по форме.

И вот как-то в начале марта у нас объявили учения с проверяющим из штаба армии. Тут уж деваться было некуда.

Мы доперли пулемет, развернули, сидим – ждем. Подходит проверяющий вместе с командиром дивизиона. Я докладываю по форме. А дело в том, что этот мой пункт химической разведки одновременно был назначен пунктом авиационной разведки. Мы в горах, обзор прекрасный. И стрелять из этого пулемета я должен был не по сбрасываемым химическим снарядам, как можно было подумать, а по вражеским самолетам. Причем часть у нас – ракетная. И из пулемета я добивал бы как раз те самолеты, в которые не попали выпущенные нами ракеты Земля–Воздух. В крайнем случае – уничтожал бы десант в воздухе, если бы таковой образовался.

В бункере у меня был стенд с изображением основных вражеских самолетов, который во время учений я вытаскивал наружу. Проверяющий посмотрел на стенд, подошел к пулемету, поковырял его пальцем. Это как раз меня не удивило, потому что мой пулемет был самой любимой игрушкой в дивизионе. Ракеты мало кого интересовали. А вот пулемет… Большой… Железный… Пробуждающий детские воспоминания. Никто не мог устоять.

И тут проверяющий мне приказывает:

– Доложи боевую задачу.

Я начал.

– Ладно, сержант, а куда ты будешь стрелять из этого пулемета в случае начала военных действий?

Я бодро подхожу к стенду и указываю на него пальцем.

– Вот, – говорю, – скажем, – F-4…

Проверяющий хмыкнул.

– И много ты собираешься настрелять из него этих F-4?

– Как получится, товарищ полковник, сколько прилетит – столько и постреляю.

А надо сказать, что скорострельность у моего пулемета – доложу я вам. Как у рогатки.

– Пойдем-ка со мной, сержант.

Мы с ним поднялись на гребень над моим подземным пунктом.

– Вот смотри, сержант, оттуда, если начнется война, из-за того перевала на тебя полезут вуйки5. Причем полезут точно с такими же пулеметами, они у них хорошо закопаны, в полной смазке. Так что свой пулемет ты не ставь в бункер, а тащи на гребень. И по ним прямой наводкой: тра-та-та-тра-та-та-тра-та-та… А F-4 – пускай летят. Ты на них вообще не смотри.

– Задачу понял, товарищ полковник, F-4 пропускать в тыл, а всю огневую мощь обрушить на вуек.

– Молодец, сержант, ты – понятливый. Хвалю.

– Служу Советскому Союзу!

– Ладно. Вольно. Иди к своей железяке.

P. S. Почему-то все полковники, которых я встречал во время службы в Советской армии, были как на подбор. Башковитые и, я бы сказал, – человечные. Начальник нашей химической школы в Белгороде – толстый, еле в новую «Волгу» влезал, а глаза были умные. Мой шеф на Западной Украине – начальник химической службы военного округа. Удивительный дядька! Я у него во Львове дома был на Новый год, и он принимал меня как сына. До сих пор жалею, что не заехал к нему, когда уходил на дембель. И этот проверяющий из штаба армии в Киеве – настоящий провидец! А вот лейтенанты-капитаны – прямо швах! Пробы ставить негде. Откуда брались эти полковники в СССР, из кого и как вырастали – убей не пойму!

(Украина, армия, ХХ век)

Вопрос о том, где купить выпивку, в нашей части решался просто.

Как выйдешь за ворота и пойдешь направо, – придешь в село Цинява. Для этого нужно по мосту перейти речку Дуба, потом еще раз направо и дальше все время прямо по дороге.

А если налево пойдешь – придешь в село Ясиновец. Это путь в горы, поэтому вверх, но зато ближе, чем Цинява.

Но через ворота, по понятным причинам, мы ходили редко.

Наш 4-й ЗРДН (зенитно-ракетный дивизион) возник на этом месте в 1961 году.

Его основная боевая задача состояла в прикрытии воздушного пространства над городами Стрый и Долина.

Территория дивизиона была очень большой. Недалеко от КПП – казарма, а затем дорога уходила в лес, где располагался подземный бункер управления дивизиона, радиолокационная станция и различные боевые службы.

Эта часть, вытянувшаяся в сторону Ясиновца, была своего рода амфитеатром, а в партере стояли ракеты С-75М «Волхов» на пусковых установках. Слева от них – склады с горючим и хранилище ядерных боеголовок. Несколько наших ракет могли ими заряжаться.

Вся территория была обнесена колючей проволокой, через которую мы делали проходы.

За забором внизу – засохшее болото. Именно через него мы бегали в Циняву. Речку переходили по мосткам. Но весной наша река Дуба разливалась – с гор на равнину бежали потоки воды. Порой настолько бурные, что сносило мост через реку – единственный наш путь в цивилизацию. И тогда наш дивизион превращался в остров, а мы начинали жить, как потерпевшие кораблекрушение. Спасал нас только маленький магазинчик в селе Ясиновец.

ххх

В апреле 74-го года наш дивизион уехал на боевые стрельбы в Казахстан. На месте остались только те, кто не нужен был на учениях и должен был поддерживать ежедневную жизнь дивизиона – охрану, питание, порядок.

То есть, замполит, как человек бесполезный – в качестве командира, прапор – медбрат, и я – химик. Пару шоферов. Взвод солдат, не вылезавших из караула. На круг – человек двадцать–двадцать пять.

И тут на беду наша Дуба разлилась и снесла под чистую мост по дороге в Рожнятов. Болото между нами и Цинявой залило водой, мостки тоже снесло.

И мы оказались в западне. Дежурные по части стали вечными, потому что их нельзя было сменить. Буквально за несколько дней дивизион разложился до атомов. Отменили построения, проверки, караул открыто дрых на посту.

Почти все карагандинцы уехали на стрельбы, и мы целыми днями загорали (в прямом и переносном смысле) с Роландасом (прозываемым также Рольфом) – моим другом из Каунаса. Били баклуши и придумывали, чем бы себя занять.

И тут грянула пасха. Утром ко мне в каптёрку зашел прапор, исполнявший роль начальника караула. И используя всякие экивоки, попытался выяснить – не собираюсь ли я в Ясиновец в винный магазин по случаю большого праздника. «Мол, тогда он бы нас попросил купить и для него чего-нибудь…»

У нас с Рольфом как раз кое-что было отложено на этот случай. А тут – дежурный прапор решил сам отправить делегацию от воинской части.

Судя по сумме, которую вручил мне прапор, они решили отметить праздник вдвоем с дежурным офицером.

И мы с Рольфом отправились в Ясиновец. Ни он, ни я не имели понятия, как празднуют пасху в карпатских деревнях.

Честно говоря, никаких особых ожиданий у нас не было. Села вокруг были не то, что бедные, но уж точно небогатые. Любимая поговорка местных: «Ровер маешь – файне живешь!» Это как бы полушутливый предел богатства.

Поэтому и пошли мы не как на праздник, а по-домашнему, то есть расхристанные – в бушлатах, сапоги нечищеные, подворотнички не подшиты.

Пару изб мы проскочили, хотя видели, что двери открыты настежь. А из третьей избы выскочила женщина:

– Солдатики! Идите в хату! Посвяткуйте з нами!

Что-то такое. Мы переглянулись. А она уже тянула нас за рукава. Вошли в большую комнату. Во всю длину стоял накрытый стол. Чего только на нем не было!

У нас с Рольфом разбежались глаза от угощений!

Пасхи (куличи) – большие и маленькие, писанки (яйца), пирожки, домашние колбасы, ветчина, сало, сыр, мед – всего перечислить невозможно. И горилка, конечно!

Хотелось попробовать всего – хоть по чуть-чуть!

Хозяева были радушны до такой степени, что нам стало неловко. Сажали, обхаживали, и готовы были кормить хоть целый день. Но мы сослались на дела службы и только под этим предлогом нас отпустили.

Хватило нас на три избы. В последней мы решили не кусочничать, а просто – выпивать и закусывать. Оба выбрали в качестве закуски домашнюю колбасу (кровяную, с гречневой кашей и чесноком) и копченое сало.

Яиц и пасок нам надавали с собой. После третьей избы мы нырнули в магазин. А там, как назло, сидели мужики, которые тоже захотели нам налить.

В часть мы ввалились с подарками. Отдали вино прапору, свое спрятали, и отправились спать. Вечером устроили угощение для нескольких приятелей.

До полночи из моей каптёрки раздавалось на всю казарму хоровое и победное: «Христос Воскрес!!!»

ххх

В Циняву мы не очень любили ходить, потому что там жил наш прапорщик-завхоз. И не раз и не два, пока мы болтались по селу, кто-то звонил в дивизион. И когда мы возвращались, нас уже ждали.

С этим болотом и прапорщиком связана одна забавная история.

Проходом через проволочный забор пользовались не только мы. Все, кто направлялся в Циняву, – шли через него. И, прежде всего, сам прапорщик ходил через него домой – не делать же огромный круг по дороге!

И вот одним погожим деньком мы собрались в цинявский магазин. Идем себе, болтаем и вдруг из-за деревьев видим у забора какое-то шевеление. А надо сказать, что периодически начальство приказывало эти проходы заделывать.

Скрытно приближаемся. И перед нами открывается феерическая картина!

Уже за забором – две фигуры: наш прапорщик и командир дивизиона.

И так надо понять, что прапор во все лопатки улепетывает от командира.

Все болото было в травяных кочках. Можно было, конечно, идти и не обращать на них внимания. Но кочек было много, ноги путались в траве, и все время кто-нибудь спотыкался. К тому же, между кочками иногда можно было провалиться в торфяную ямку, особенно после сильных дождей. А если стояла сухая погода, каждый шаг поднимал облака торфяной пыли – очень прилипчивой, которая мгновенно облепляла сапоги и брюки. Все понимали – откуда ты пришел, и отчистить ее было нелегко. Поэтому мы выбирали смешанный стиль – в одном месте прыгали с кочки на кочку, а в другом – шли обычным макаром.

Но прапор был местный и, видимо, знал, что быстрее и вернее – прыгать.

И вот он, как заяц, – прыг-прыг, а за ним, но уже явно отставая, – прыгает командир дивизиона.

Но завхоз не просто прыгает. На вытянутых руках перед собой он держит несколько картонных лотков с яйцами.

И тут наш командир, осознав, что завхоза ему не догнать, останавливается и издает истошный крик:

– Прапорщик Дырив! Остановитесь!!! Я вижу, что вы украли яйца!

Но наш заяц-прапор даже не обернулся и так с яйцами и упрыгал за горизонт.

Командир дивизиона повернул обратно, а мы в это время катались по земле, надрывая животы от смеха.

К слову сказать, яйца эти были из рациона наших «ядерщиков», которые работали с крайне токсичным топливом для своих ракет и поэтому получали доп-паек.

ххх

Попадались на выпивках и самоволках мы нередко, но все равно остановить поток бродящих по округе солдат никакие внушения не могли.

Один из самых обидных случаев произошел накануне моего дембеля. Я еще был в больнице, а мой призыв отмечал 100 дней до приказа. И их накрыл дежурный офицер. Из-за этого меня как следует не сумели проводить. Я вернулся в часть, буквально в три дня обернулся и уехал домой.

Правда, от этого случая осталась гениальная объяснительная, которую накатал по горячим следам мой ближайший друг:

«Я ефрейтор Лучер Леопольд Роландович 22 декабря в 1:00 совершил грубое нарушение дисциплины воинов советской армии, т. е. выпил спиртного напитка. О совершившемся известно вышестоящему начальству и я считаю что нарушение действительно является грубым, хотя на боевую готовность в данный момент мое состояние не повлияло, поскольку я был не совсем в тяжелом состоянии чтобы не обеспечить боевую готовность. Хотя выпивку как безвредное влияние на боевую готовность я не отрицаю. Выпил я по поводу небольшого юбилея хотя в армии этот юбилей не установлен как официальный юбилей. Это можно сказать личный праздник а о личных праздниках судить нельзя так как у каждого человека есть свои личные праздники»6.

Тут все – и боеготовность, на которую всегда особо напирало начальство. «Ты – пьяный, а если начнется война?» И неотъемлемое право на «личные» праздники.

Нельзя сказать, что мы исключительно ходили в магазин за вином. Бегали и к девушкам – у кого они были. А в жаркие дни почти каждый день ходили купаться на речку.

Летом и осенью собирали ягоды, грибы и орехи, но обычно за забор не выходили. Кстати, водилась у нас и разная живность. В сетках, которыми были прикрыты наши ракеты, часто запутывались зайцы. Но мы никогда не покушались на их жизнь, а всегда отпускали. За зайцами носились лисы. Как можно из этого понять – занятий и развлечений у нас была масса на самой территории части. И поэтому мы на многие часы исчезали из казармы помимо всяких самоволок. Иной раз просто валялись на траве, загорали и ничего не делали.

У офицеров была своя система слежки за нами, но отнюдь не всегда и не все выносилось в публичное поле.

Но если солдаты уходили надолго, или, не дай Бог, налетала внезапная проверка, объявлялась тревога или случалось построение, – включали на всю мощь сирену. Ее было слышно за многие километры – разносило горное эхо.

Бежишь порой по горной дороге и думаешь: по твою ли душу звонит? В смысле, – ревет сирена???

ххх

Но зачастую нам везло просто фантастически.

Как-то утром после большой пьянки я собрался в Ясиновец за пивом. В местный магазин, который одновременно был забегаловкой, иногда привозили разливное пиво.

И почему-то пошел один. Ребята, вероятно, были чем-то заняты и ждали меня в части.

Это было воскресенье, из офицеров – только дежурный.

Ничто не предвещало никаких неожиданностей.

Набрав пива, я решил не лезть через проволоку, а внаглую пойти через КПП.

Махнув солдату на посту, выхожу в березовую аллейку, ведущую прямо к нашей казарме.

От КПП до казармы – метров 70 максимум.

Сразу скажу, что этот случай должен был закончиться катастрофой. Конечно, никто бы меня не убил, но скандал случился бы грандиозный. И все складывалось поначалу именно так, что иного финала быть просто не могло.

Итак, я иду, в руках у меня две сетки, в каждой – по две трехлитровых банки с пивом. Пилотки нет вообще, на плечи накинут расстегнутый бушлат.

Чтобы не было никаких других вариантов, на небесах решили в тот день наслать на меня слепоту.

Потому что я иду, смотрю куда угодно, но только не прямо перед собой. То есть, ни взгляда в сторону казармы, а все куда-то в сторону. Внезапно справа, в торце казармы, у котельной, я замечаю Фольца, который очень странно себя ведет. Он почему-то все время подпрыгивает и машет кому-то руками.

И выражение лица у него какое-то перевернутое. К чему бы это – думаю я.

И продолжаю, как «Титаник», двигаться навстречу своему счастью.

Вот-вот кончится аллея и я вступлю на асфальт плаца перед казармой. Продолжаю улыбаться Фольцу, у которого глаза совершенно уже вылезли из орбит.

И тут словно молния ударяет мне в башку. Я лишь слегка поворачиваю шею, выпрямляю свою дурацкую голову и вижу прямо перед собой ужасающую картину.

Ей-богу, как в страшном сне!

Вся часть – на плацу. Торжественное построение, более того, через секунду я понимаю, что именно сейчас происходит вынос знамени.

На расстоянии хорошего прыжка от первого стоящего в построении я резко разворачиваюсь на одной ноге и, не меняя темпа, на той же скорости, в несколько шагов, но уже внутренне находясь в состоянии полета, – выбрасываю свое тело и банки с пивом за угол казармы. Где немедленно попадаю в объятия Фольца.

Что случилось в этот день на небесах?

Сначала они наслали слепоту только на меня. Потом, видимо, боги поспорили и решили уравнять шансы и ослепить весь офицерский корпус нашего дивизиона. Плюс проверяющий.

Почему я так думаю? Дело в том, что мой проход через березовую аллею видел абсолютно весь дивизион – но только солдаты и сержанты. А офицеров словно парализовало, и они внезапно, как и я, стали вдруг смотреть все вместе в противоположную от меня сторону.

Когда я скрылся в направлении котельной, весь дивизион, как один, выдохнул воздух: «Ух!» Тут офицеры пришли в себя, но так и не поняли, в чем было дело.

Потом эта история стала обрастать впечатлениями – каждый хотел поделиться. И не было никого из стоявших в тот день на плацу, кто бы не говорил, что более торжественного выхода к строю они не видели никогда в жизни. Я шел, как маршал, даже не шел, а парил. Особо изысканные говорили о некоем сиянии, исходящем от меня.

Так или нет так – не знаю. Но потом разбираясь со своими чувствами, я осознал, что почему-то был очень счастлив в тот день, представляя, как ребята сейчас обрадуются разливному пиву, и как хорошо мы с ними проведем воскресенье.

Что уж говорить, что пива нам не хватило. Пришлось снова бежать в Ясиновец. Но меня не пустили – решили второй раз судьбу не искушать.

Был и небольшой разбор полетов. Прежде всего – с часовым на КПП, который меня почему-то не предупредил. По его словам выходило, что он просто растерялся, увидев меня, раскрыл рот от удивления, а потом, дескать, было уже поздно. Салага, что говорить! Мы его простили, хотя и строго указали, чтобы впредь докладывал по форме.

Кстати, почему в тот день не включили сирену из-за внезапной проверки, – так и осталось неизвестным.

Йося Фольц

Конечно, в части боролись с «моральным разложением» солдат, но возможности были ограничены. Увещевания и наряды – весь небогатый набор карательных мер.

Наша часть была очень маленькая (по штату – человек 200, а на самом деле – не больше 70), но и поблизости нигде гауптвахты не было. Ближайшая – в городе Стрый, еще – в Ивано-Франковске, ну, и во Львове, конечно.

Поэтому наше начальство всеми силами старалось не доводить дело до губы, а любыми способами разбираться с нарушителями дисциплины на месте, не привлекая особо ничьего внимания. А иначе получался скандал на весь белый свет.

Но попадаются такие солдаты, с которыми справиться бывает невозможно. Их охватывает что-то вроде весеннего обострения, или антисоциального безумия, и они начинают вообще отвергать навязываемые им правила. Таким у нас был Йося Фольц.

Он был моего призыва и попал к нам довольно поздно. Прежний повар ушел на дембель, и к нам перевели Йосю из другой части. Он был тоже из Караганды, как и большинство моих друзей. К трем немцам в моем призыве – Саше Детцелю, Леве Лучеру и Йосе Бенгарду прибавился четвертый.

Он мгновенно влился в наш дружный коллектив. Поваром он был отличным – пятого разряда, ресторанного класса. Правда, продукты у нас были не ресторанные, но поначалу и из них Йося творил чудеса. А моя жизнь стала почти счастливой!

Дело в том, что я имел к кухне самое непосредственное отношение. Наши командиры, понимая, что я являюсь в части кем-то вроде узаконенного бездельника, навешивали на меня разные другие обязанности. Сначала я стал председателем совета ленинской комнаты. Написал в результате один раз жалкую бумажку для замполита, что-то вроде отчета, – и затем забыл про эту обязанность навсегда.

А потом меня назначили командиром хозотделения. Таким образом, транспортные шоферы, каптёрщик и, конечно, повар, стали моими подчиненными.

Это была преотличная должность! Йося меня обкармливал. А кухня стала нашим клубом. Можно было, конечно, сидеть в моей каптёрке, но у нее был один существеннейший недостаток – она была расположена рядом с кабинетами всего дивизионного начальства – командира, замполита и начштаба.

Кухня же была самым отдаленным местом в казарме. Так что мы там выпивали, если было что, и жарили хлеб на масле, оставшемся после приготовления рыбы. Это было наше любимое лакомство!

Итак, мы с Йосей зажили на кухне роскошной жизнью. Но длилось это недолго.

Он сходу и скопом невзлюбил все наше начальство и первым делом повел борьбу за право отращивать усы и баки. А по вечерам, после рабочего дня, во время уборки кухни, во всю глотку распевал немецкие песни.

Поначалу Йося чуть не сутками торчал у плиты. И вдруг его словно какая-то муха укусила!

То есть, понятно какая – он завел себе девушку в одной из ближайших деревень, и именно из-за этого, а отнюдь не по причине пьянства, – вообще забил на армейские порядки.

Практически каждый вечер после ужина он стал собираться и уходить из части. Возвращался под утро.

Начальство попыталось переложить ответственность на меня. Но что я мог сделать? Вкатить ему наряд? Плевал он на него.

Я попытался с ним поговорить, чтобы хоть выяснить, что это за такая новая линия поведения.

Но разговора не получилось. Пусть никто не думает, что я хотел уговорить его не ходить в самоволки. Это было бы смешно, потому что я сам был одним из первых ходоков. У меня была девушка в селе Князевское, в пяти километрах от части, и в походы по ночам мы с Йосей отправлялись часто вместе, только направления у нас были разные.

Знало ли об этом начальство? Наверняка. Но я не наглел и не попадался на глаза. А Йося практически вообще перестал скрываться. Как тут не реагировать?

Но на этом месте меня закрутила больничная круговерть, и всю дальнейшую Йосину эпопею я узнавал в основном из рассказов друзей.

Первым делом его уволили из поваров и назначили истопником. Фактически сделали помощником нашего главного истопника Вани Полякова. Никакого эффекта! Наоборот, у Йоси появилось больше свободного времени, и контроль за ним уменьшился.

Правда, для нас мало что изменилось. Поваром стал Саша Детцель, так что наша кухонная жизнь не пострадала.

Пожалуй, тут я могу объяснить почему называю поведение Йоси безумным.

Есть один закон, который в армии нарушать нельзя. Выпиваешь – пожалуйста, бегаешь в самоволки – ради Бога, филонишь – со всей душой! Но делай все это так, чтобы удар не приходился по друзьям, чтобы их не подставлять – так, чтобы их наказывали или они работали за тебя.

Ладно, меня это не слишком затрагивало, какой из командира отделения начальник? Фактически все мое руководство сводилось к тому, что при парадном построении я возглавлял команду обалдуев – шоферов впридачу с поваром.

Но став истопником, Йося через некоторое время вообще перестал возвращаться в часть по выходным. И мало того, что работать за него должен был Ваня, но и все вопросы начальства были теперь к нему – куда делся твой помощник? Ваня крутился, как уж на сковородке, а по сути – что он мог сказать?

Таким образом, Йося забил и на своих товарищей.

Тут уж начальство взъярилось! Как вы думаете, что может придумать вышедшее из себя начальство в подобной ситуации?

Йося зачем-то продолжал соблюдать армейский график и обычно уходил из части поздно вечером, ближе к отбою.

И вот однажды в пятницу, незадолго до наступления самого благословенного для всех солдат часа, Йосю вызвали к дежурному по части.

Он явился. В комнате было неожиданно много народу – несколько младших офицеров и прапорщик.

Дежурный спросил:

– Ну что, опять побежишь?

Йося пробормотал в ответ что-то невразумительное.

Но не успел закончить, как на него накинулись все, кто был в комнате, кроме дежурного офицера. Сбили с ног, повалили на пол и стали связывать простынями. Йося особенно и не сопротивлялся.

Связав, отнесли в казарму и бросили на кровать:

– Неси службу теперь здесь!

Очень быстро оказалось, что это была безумная идея.

Во-первых, а как в туалет ходить? Под себя?

Во-вторых, Йося стал выть, орать и ругаться. Правда, потом устал и уснул.

Он-то – да, а в результате получилось, что весь дивизион полночи не спал.

Может быть, они рассчитывали на то, что Йосю это испугает и заставит отступить. Отнюдь! Утром его развязали, и через пару часов он утек из части.

Тут уж другого выхода не осталось. Как только Йося вернулся, ему приказом командира объявили десять суток ареста на гауптвахте, скрутили и отправили в Стрый.

Если бы наши командиры тогда знали, чем это кончится!

ххх

Стрый – закрытый город, его вполне можно было назвать полувоенным. В самом городе и рядом располагалось огромное количество воинских частей. Кроме полка7, к которому принадлежал наш дивизион, больше всего было летчиков. Рядом с городом находилась авиабаза с гигантским аэродромом. Самолеты были самые разные – от истребителей до тяжелых бомбардировщиков.

Мой львовский химический начальник как-то договорился с этой авиабазой о передаче химического оборудования, которое у них было в изобилии, а у нас – в дефиците.

И я ездил получать его на склад, расположенный на аэродроме. Общее ощущение было невероятное!

Живя в горах, – невольно начинаешь мерить все человеческое их размером. Игрушечные деревни, дым из труб, словно от зажженной спички, люди ростом с муравьев.

А здесь я увидел не равновеликое, нет. Мера гор вообще не имеет в виду человека. Человеческая мера – это, максимум, небоскреб, который для гор – песчинка.

Скорее поражала мощь, слаженность, подчиненность общей воле. Сотни самолетов и машин, тысячи солдат и офицеров – словно механизм, вывернутый наизнанку, со всеми видимыми частями. И я тоже, въехав на грузовике на аэродром, сразу же стал частью этого механизма. И почувствовал себя тем самым муравьем, живущим по раз и навсегда установленному закону.

Горы – удивительнейшее место на земле. Только там можно приобрести иное, не совсем человеческое зрение. Почему оно не появилось у Йоси? Скорее всего он был человеком равнины и вытеснял все, что давали ему горы.

Улицы Стрыя были заполнены снующими летчиками. Сюда и привезли Йосю отсиживать срок.

Через пару дней его вместе с несколькими собратьями по несчастью отправили на хозработы. Чего зря штаны просиживать?

Никто их особо не охранял – куда бежать-то? Но Йося не мог не воспользоваться моментом и утек сразу по своей привычке.

При том, что пойти – некуда, и денег – ни копейки.

Можно, конечно, на попутках добраться до своей части или дивчины, но какой толк? Дальше уходить в горы партизанить?

Он сделал то, чего не мог ожидать никто. Он направился в ближайшее кафе. Во всех городских заведениях сидели офицеры (особенно ближе к вечеру). Чтобы перехватить пивка, или стаканчик, или просто перекусить.

Воспользовавшись сутолокой, Йося стянул с вешалки первую попавшуюся (оказавшуюся летчицкой и маловатой по размеру) офицерскую шинель. Кое-как натянул ее на себя в туалете и наглухо застегнул все пуговицы.

И никуда не ушел! Присмотрел компанию из нескольких подвыпивших офицеров, явно не собирающихся уходить. Может это были отпускники или командированные.

И направился к ним. Те без всякого удивления, вполне радушно приняли собрата в свою компанию.

Пока Йося выдумывал, как бы объяснить отсутствие денег, ему уже налили.

И дальше – понеслось. Йося много чего в жизни повидал и умел разговаривать с людьми. Смеху, анекдотов и братаний хватило надолго. Собственно, до момента, когда нужно было расплачиваться за угощение, история не продлилась.

Йосе стало жарко (поначалу он сказал, что простужен и поэтому не снял шинель), он забылся и расстегнул верхние пуговицы. Наружу вылезла потертая солдатская гимнастерка.

Что уж говорить! Случился отвратительнейший скандал. Бывшие пять минут назад лучшими друзьями офицеры мгновенно превратились во врагов. Йося попытался сбежать, но на беду рядом оказался патруль. Задержали всех – и Йосю, и офицеров.

В результате им вкатили тоже по десять суток. А над Йосей повисла уголовная статья. Кража офицерской формы и вообще – полный цинизм и беспредел…

Но над начальством в Стрые тоже есть свое начальство. Именно это – главный закон, по которому живет армия. Что и как докладывать, и можно и нужно ли вообще докладывать.

В результате – обошлось, но на губе Йося задержался чуть не на месяц.

Командиры в нашем дивизионе с ужасом ждали его возвращения. И он, наконец, вернулся.

Пару дней покрутился в части и удрал к своей милой.

Из Стрыя вроде поступила команда прекратить безобразия. С одновременным категорическим и недвусмысленным пожеланием больше никогда и ничего не слышать про рядового Фольца.

Поэтому наши начальники воспользовались связями и отправили Йосю на губу не в Стрый, а в Ивано-Франковск.

ххх

Между тем, рассказы про солдата Фольца, пьянствующего в офицерской форме с дураками-летчиками – стремительно расползались по Прикарпатскому военному округу. Летчики – народ горделивый, и лишний раз услышать про них такой унизительный анекдотец – самое то для других родов вооруженных сил.

Так что Йося прибыл в Ивано-Франковск, осиянный ореолом славы.

А вернулся потухший. Сидя на губе, он познакомился с ребятами, по сравнению с которыми его подвиги почти ничего не стоили.

Дело было в мае 74-го года. Место действия – Ивано-Франковск.

Один из парней возил помощника командира части, второй – родом из Житомира.

Где-то раздобыли спирт. Всего – три литра. На закуску – одна редиска и кусочек хлеба. Ну, и вода, конечно. Решили – как пойдет. В результате – выпили все.

Пошли прошвырнуться. Увидели пустой гражданский ГАЗ-69. Залезли и начали колесить по городу. Навстречу – смазливая девица. Выскочили, затащили в машину и попытались изнасиловать. Изорвали на ней всю одежду, но она всю дорогу кричала, что ждет солдата.

Пожалели и повезли ее домой. Привезли, а она выскочила из машины и давай орать на весь двор: «Насилуют!»

На крики выскочил муж ее сестры. Наши два героя изметелили его в хлам и поехали дальше кататься.

Доехали до здания обкома партии. Кто уж предложил – не знаю, но из баловства решили проехаться по клумбе напротив здания.

Начали накручивать круги с криками «Ура!» и воплями.

Тут из-за угла вылетел милицейский ГАЗ-24.

Они – вон с клумбы и нырнули в ближайшую улицу.

Началась погоня!

Полтора часа по городу шесть милицейских «Волг» гонялись за их «газоном».

Милиция приказывала остановиться и в какой-то момент открыла стрельбу по их машине.

После окончания всей этой истории в машине насчитали восемь пуль, одна застряла в сиденье шофера.

У парка их зажали с двух сторон. Сзади – «Волга», и впереди – поперек дороги.

Выхода нет! Крутанули руль и между машинами – по лестнице вниз!

Съехали по 15-метровой лестнице и помчались по дорожке вокруг озера. «Волги» поехали за ними поверху.

Пацаны сделали полный круг, а потом вернулись по той же лестнице наверх – обратно!

Вроде оторвались. Пока была погоня, даже не могли покурить. Решили перевести дух и встали у железнодорожного вокзала. Вышли, закурили.

Вдруг – «Волга» с сиреной на полной скорости, разворачивается и прямо на них. Ребята запрыгивают в машину, сразу – задний ход и по газам – по тротуару.

Параллельно по шоссе «ГАЗ» обходит «Волга». Из окна высовывается рука с пистолетом – в метре от лба шофера. Он – по тормозам! «Волга» проскакивает, выстрел вхолостую.

Дальше около вокзала слегка задели выбежавшего навстречу милиционера.

Решили, что пора выбираться вон из города. Но на выезде их зажали в тупик шесть машин.

Делать нечего! Выскочили из машины и разбежались в разные стороны.

Житомирский парень рассказывал: «Останавливается машина и за мной бегут мусора. А я без сапог, босиком, с пораненной ногой. Чувствую – догоняют. Но тут повезло, слева – дом, а там балкончики на первом этаже. Я сообразил – прыг и заскочил на балкончик. Сразу упал и прикрылся какой-то коробкой.

Слышу только топот – они мимо проскочили и меня не заметили.

Лежу и думаю – что делать дальше? Приятель мой убежал. С пораненной ногой идти будет трудно, но делать нечего, надо выбираться. Слез с балкона и похромал в противоположную сторону от той, куда они побежали.

Вижу – стоят две милицейские машины. Пустые – это они их бросили. На машине же легче ехать, чем пешком идти. Не будь дураком, угнал "Волгу". Но город я плохо знаю, поэтому долго плутал, пока не вернулся в часть. Пошел умылся и лег спать».

Оба получили по десять суток губы и отсидели в одиночке.

Ровно год назад этот же житомирский парень пытался изнасиловать депутата горсовета. Тоже отсидел десять суток на губе.

ххх

Итак, немного потускневший Фольц вернулся в часть.

Его ждали, и поэтому наша коллективная командирская мысль не дремала.

Кто-то выдвинул гениальную идею. И она показалась спасительной. А что если Фольца женить на той девице, к которой он бегал? Быстро выяснили, где живет, и кто родители, и дело закрутилось!

Пока суть да дело, выяснилось, что девица беременна. Ну, тут уж деваться было некуда.

Очень быстро Йосю женили. И теперь он официально отбывал на выходные к своей жене.

Все вроде окончилось хорошо!

Но как всегда в жизни – только по идее. Потому что Йося вообще забил на службу.

Он не хотел уже воспринимать ее даже в качестве работы.

И тогда отчаявшееся начальство все сделало согласно той же логике, но с обратным смыслом.

Фольца перевели в другую часть, километрах в 70 от нашей. То есть, сначала жену предлагали, а теперь – отнимали.

Было это поздней осенью 1974 года. С тех пор мы с Фольцом не виделись.

Все остальное мне рассказывали наши общие друзья.

Несколько раз он бегал к жене и из новой части. Снова сидел на губе. И на дембель его из мести отпустили позже всех.

Фольц принадлежал к тому особенному типу людей, которым обязательно нужно куда-нибудь или от чего-нибудь убегать.

В восьмом классе он убежал из дома, прибился к пастухам и пару лет пас какие-то стада. Там вроде главный пастух решил выдать за него свою дочь. И тогда Йося устремился обратно в город, а потом ушел в армию.

Надо ли говорить, что, поболтавшись несколько месяцев в карпатской деревне, он уехал в Караганду. И пропал. И тогда уже жена, забрав ребенка, поехала его искать. Заботу о ней взяли наши с ним сослуживцы. Она оказалась отличной девчонкой, но Йося ей на глаза не показывался. По ходу розысков вскрылось, что в Караганде у него тоже есть ребенок. И от какой именно из жен убегал он на этот раз – неизвестно.

Йося был классическим одиночкой. Даже другом его можно было назвать с большой натяжкой. На первом месте у него были не друзья, а всегда и во всем – он сам. Самое поразительное, что при таком характере всегда находилась толпа людей, которые были в нем кровно заинтересованы. Казалось бы, хочешь быть один – путь так и будет. Нет, его одиночество – особенное. Оно всегда в окружении других, тех, кто хватал его за руки и просил вернуться.

К сожалению, я не знаю, чем кончилась эта история. Может быть, Йося так и бегал потом целую жизнь. А может, – обрел покой уже в 90-е годы. Потому что все мои немецкие карагандинские друзья не захотели оставаться в новом государстве Казахстан и уехали на родину своих предков – в Германию. Где и потерялись навсегда, точно так же, как мой друг Иосиф Фольц.

(Украина, армия, друзья, ХХ век)

Кто-нибудь обязательно скажет: три литра чистого спирта на двоих? Это невозможно!!!

Отвечаю всем неверующим. Для советского солдата? Еще как возможно!

И я сам был участником подобного распития. Правда, закуска была побогаче.

Чтобы рассказать эту историю, надо вернуться в госпиталь Прикарпатского военного округа, в отделение нейрохирургии. Палата, в который я лежал, была довольно большая – на шестерых. Пятеро солдат и один офицер – подполковник, уже на пенсии. Отношения у нас с ним не сложились. Его явно оскорбляло присутствие рядом простых солдат, и он предпочитал с нами вообще не общаться. Ну и мы не обращали на него внимания.

Старослужащим в палате был я. И поэтому – неформальным лидером.

Дружил только с Юркой, двое ребят были малоинтересны, а вот еще один, сержант, родом из-под Винницы, был довольно любопытный экземпляр.

Я давно уже заметил, что ребята из Восточной Украины мало отличаются от наших с центральных равнин. А вот уроженцы Западной Украины – почти все, как на подбор, – службисты. В нашем дивизионе в старших призывах сержантами в основном были они. Бывало, тоже срывались, пьянствовали и ходили в самоволки, но только в виде исключения.

А этот, наш, был еще к тому же комсомольским вожаком в своей части. И как нередко с вожаками бывает, – невзлюбил какого-то солдата. И не давал ему проходу ни днем, ни ночью – гонял безжалостно. Это он сам нам со смехом в палате рассказывал.

И довел парня до белого каления. И как-то в карауле они столкнулись нос к носу. Видно, несчастному солдату в тот момент ударила в голову кровь, потому что он вскинул автомат и выпустил по сержанту пол-обоймы – наискось – от правого плеча до левого бедра.

Но на небесах на этого сержанта, видно, были свои планы. И ни одна пуля не стала смертельной! Инвалидность он, конечно, получил. Но по сути – отделался сравнительно легко.

И теперь сержант уезжал домой. По этому поводу с самого раннего утра к нам в палату заявился его отец – кургузый, ничем не примечательный темнолицый мужичонка.

И немедленно водрузил на стул здоровый чемодан с железными коваными углами.

– Хлопчики, – сказал он, – надо бы немножко пригубить за здоровье моего сына.

Подумал немножко и добавил:

– И за ваше тоже!

И открыл чемодан.

Первое, что мы почувствовали, – божественный запах, немедленно заполнивший палату и изгнавший все медицинские запахи.

Весь чемодан – доверху – был забит мясом – жареным кроликом. Наш гость, не теряя времени, начал разворачивать промасленную бумагу и организовывать угощение.

Из того же чемодана была извлечена бутыль зеленого стекла литра на полтора. У отца были явно серьезные намерения! Это была не просто поляна, а настоящий пир.

Пить за этого комсомольца особенно никому не хотелось. И никто бы не стал, если бы не кролики, – соблазн был уж слишком велик!

А отец орудовал вовсю. Раскладывал на картонки куски мяса и, главное, – взял от нашего палатного графина граненый стакан и налил его доверху из зеленой бутылки.

Потом спросил:

– Ну? Кто первый?

Рванувшие было к столу ребята – приостановились. И уставились на меня.

Без слов было понятно. Ты старик? Иди первым!

Ну вот никак мне этого не хотелось! Ни повод, ни время – совершенно не располагали.

Но ребята смотрели на меня. Даже подполковник, не без любопытства, – поглядывал.

Отступать было некуда. Я с кривой усмешкой взял протянутый стакан. Отец встал рядом с кроличьей ногой наизготовку.

– Самогон? – спросил я. Просто так, на всякий случай.

– Что ты! – ответил отец. – Чистый спирт!

Рука моя дрогнула. Специалистом в области употребления спирта я точно не был. Может, всего раза два-три в жизни пробовал и зарекся. Даже самодельные настойки на чистом спирте мне не нравились.

Стакан спирта? С утра??? Чего-то, как-то…

Где наша не пропадала!

Я задержал дыхание и начал пить.

После первых двух глотков я решил, что больше не выдержу и сейчас, прямо немедленно, остановлюсь. Противно было – донельзя. Весь мой больной организм содрогался и сопротивлялся тому, на что решились голова и руки.

И вдруг! Все неприятное в одну секунду улетело! И полилось чистое тепло!

Более того! Скажу вещь, может быть, возмутительную!

Если все напитки мира распределить по валентности – способности соединяться с чем-то глубинным в человеческом существе, может, даже атомами, а потом, исходя из этой близости, присвоить каждому напитку номер, как «Ессентукам», – у меня на первом месте были бы чистая колодезная вода и деревенское молоко. А вот дальше я бы стал плутать, и все следующие номера начинались бы после десяти. Но этот спирт от отца с Винницы попал бы точно в первую тройку!8

Вдруг улетело неприятное, и он соединился со мной легко – словно мы были братьями. И дальше – стакан воды для запивки, божественно вкусный, таящий во рту, жареный кролик – были лишь дополнением к неожиданно найденной гармонии.

Все отказались следовать моему примеру. Он никого не убедил. Отец сержанта спокойно к этому отнесся и предложил всем, кто хочет выпить, – разбавлять спирт в любой пропорции.

Мы еще попраздновали минут двадцать, а потом начали бегать сестры, дальше могли зайти врачи – надо было сворачиваться.

Трудно описать дальнейшее. Более того, просто даже сказать или предположить, что, собственно, происходило.

Явились врачи. Всё увидели и всё поняли. И были крайне недовольны. А потом это недовольство как-то рассосалось. Думаю, скорее, – уверен, что винницкий мужик явился в госпиталь не с одним чемоданом.

Наверное, и гостинцы были те же, что у нас. И, может, отсюда – выбор напитка. Что еще могут пить врачи в больнице? Только – чистый спирт. Логично!

Как бы то ни было – нашу палату оставили в тот день в покое. Сестры и врачи больше к нам не заглядывали. Мы допили зеленую бутылку, а в чемодане с кролями обнажилось дно.

Надо сказать, что наш подполковник, избравший себе роль зрителя на этом празднике жизни, поглядывал на меня с интересом. И как мне показалось, – с уважением.

Через несколько часов отец забрал своего сына-комсомольца и направился в сторону Винницы. Мы же остались с кролями… и чувством неудовлетворения.

Почему оно на Руси никогда не направляется на хорошее дело?

Выпить еще хотели двое, а третий – колебался. Этого количества всегда хватает, чтобы начать действовать. Мы скинулись, и я побежал к сестричке, имевшей прозвище «Жалко – у пчёлки». Это была ее любимая поговорка, которую она вставляла ко всякому месту и без оного. Но сестричка категорически отказалась.

– Вы с ума сошли? Вам всем уже – хватит! – сказала она.

Но когда и кого в таких ситуациях останавливал голос разума?

И опять же… Кто у нас в палате старослужащий?

Но для самостоятельного похода нужно было меня хоть как-то приодеть. Середина декабря, между прочим. Мы стали рыскать по всем закуткам и в результате нашли бушлат и валенки. Бушлат был очень маленький, рукава не дотягивали мне до локтей. И валенки – размера на два меньше, чем нужно.

Но в принципе, можно идти в разведку, это уже не больничная пижама.

На нее сверху я натянул бушлат и кое-как влез в валенки. Ребята, глянув на меня, – рухнули. Но – отступать некуда!

Это была моя первая самоволка в данном госпитале. Действовал я по наитию, ни о чем не думая.

Сначала огородами, по черной лестнице, – и я оказался на заднем дворе у высоченного забора. Там же имелись закрытые железные ворота.

Пока, путая следы, я добирался до забора, открылась одна подлая особенность моей экипировки. Валенки стягивали вниз пижамные штаны, у которых была слабая резинка. Каждые две минуты мне приходилось их подтягивать, иначе я оказывался в одних трусах. Вид – явно не подходящий для воина.

О, эти заборы! Сколько и чего они пытались и пытаются скрыть в нашей жизни, от чего уберечь, куда не пустить! А каковы успехи?

И кто и когда решил, какой они должны быть высоты? Кто проводил эти расчеты? И из каких данных и исторических примеров исходил?

Я довольно быстро нашел приступочку у ворот, подпрыгнул, ухватился за верх, подтянулся, а на другой стороне спрыгнул вниз. Спирт вышиб из моей памяти все воспоминания о болезни и недавно проведенной операции.

На улице меня сразу ослепили фонари и оглушили машины. Куда идти, хотя бы в какую сторону?

Но я, как гончая собака, почуявшая добычу, сразу взял след и дальше шел без всяких раздумий и в нужном направлении.

Единственно, что хотелось бы мне все-таки найти какой-нибудь Богом забытый магазинчик, чтобы не светиться, а в результате я оказался у дверей здоровенного гастронома. В котором было к тому же полно народу.

Дальше надо было проделать три действия – ознакомиться с ассортиментом в винном отделе, выстоять очередь в кассу, а потом не меньшую – собственно, за вином.

Как мне казалось, внимание я привлек только в очереди в кассу – там была самая разнообразная публика. Понял я это потому, что вдруг ощутил, что очередь расступилась, и я двигаюсь к кассе как бы в гордом одиночестве. Стоя посередине пустого круга и каждую минуту подтягивая падающие штаны. Согласитесь – странное зрелище! В винном же отделе всем было не до меня.

Как бы то ни было – все закончилось удачно. С двумя вожделенными бутылками в авоське я поспешил назад.

Хорошо, предположим, что я смог перелезть через забор налегке, а как можно было это проделать с двумя бутылками?

Не буду врать! Не знаю! Помню только, что сделал это быстро и без всяких ухищрений. Просто взял – и перемахнул через стену!

Но, правда, все же на следующий день какие-то сомнения у меня появились. И я снова отправился во двор, чтобы воочию узреть картину своих свершений. Честно? Я вообще не понял, как мне это удалось!

Абсолютно не к месту по смыслу, а разве что только по форме, мне вспомнился в тот момент рассказ отца, как они пережили первую бомбежку в Смоленске в начале войны. Вся семья, включая женщин, вмиг перемахнула здоровеннейший забор и залегла в лопухах – как только бомба упала недалеко от их дома. По мнению отца – повторить подобное никто не смог бы – ни он, самый молодой, ни тем более – другие члены семьи.

Не знаю, может быть, есть особые гены прыгучести, и они все-таки передаются в нашей семье из поколения в поколение, но глядя в тот раз на забор во Львове я думал примерно так:

– Даже если меня озолотят, повторить я это не сумею!

После распития этих двух бутылок наша палата, наконец, утихомирилась.

Но подвиги наши, и прежде всего мои, – лицезрели многие. И в гастрономе вполне могли быть сотрудники больницы – это был конец рабочего дня.

Очень быстро была собрана комиссия, которая решила, что по совокупности моих больничных достижений, а среди них – ночные бдения с родной сестрой той самой «Пчелки» (тоже медсестрой, с которой мы подумывали жениться), пьянство и хождение в самоволку, я могу считаться полностью созревшим и готовым к выписке.

Если бы не спирт и гастроном, мне пришлось бы встречать в госпитале новый, 75-й год. Вряд ли эта встреча была бы радостной. А так – я поспел к самому столу, позвонив в дверь вечером 30 декабря – совершенно неожиданно для всей семьи.

Мама упала прямо на пороге в обморок. А когда ее привели в чувство, я затребовал яичницу из десяти яиц.

И только съев ее, сказал самому себе:

– Всё! Я – дома!

(Украина, армия, больницы, ХХ век)

Только после окончания сержантской школы и приезда в часть начинается настоящая служба. И за все эту службу я в увольнении был один раз. Потому что очень быстро понял, что увольнение – это сладкая морковка, которую держит в руках начальство. К тому же – зачем ходить в увольнение, когда рядом забор и за ним – свобода? Иди – куда хочешь.

Но сейчас я думаю, что напрасно так относился к увольнениям. Дело в том, что в самоволку ты бежишь всегда с какой-то целью. И как ни странно именно этой целью ты ограничен. Купил вина – и обратно.

Гулять в самоволку не пойдешь. А увольнение – это и есть просто гуляние. И получается, что именно в увольнении могут случиться разные необыкновенные истории, потому что ты для них открыт. И опыт моего единственного увольнения – тому яркий пример.

В январе, через два месяца после прибытия в часть, я ушел в увольнение. Со мной были трое старослужащих, которые уходили на дембель весной.

Нас подбросили на машине до Рожнятова – большого поселка, выполнявшего роль районного центра.

Приключения начались почти сразу. В Рожнятове я бывал каждую неделю, потому что местная баня принимала по субботам наш дивизион.

Поэтому я уже был в принципе в курсе местных дел и нравов. Если Стрый считался чуть ли не столицей проституток всей Западной Украины, то в Рожнятове царили более или менее патриархальные нравы. И что я сразу понял – местные жительницы не блистали красотой. То есть, даже ровно наоборот. Впрочем, как и мужчины – по большей части низкорослые, кривые и косые.

Поэтому если удавалось увидеть хорошенькое женское личико, – значит, тебе улыбнулась сегодня удача.

Мы взяли билеты в кино и до сеанса отправились в пивную. Распили с пивом бутылку водки и навеселе пошли дальше бродить по Рожнятову. И сразу на какой-то темной улице столкнулись с краснопогонным полковником. У нас поблизости таких частей не было, а он сходу привязался к гуляющим солдатам и попробовал нас построить.

Послушав его несколько минут и никак не реагируя на его команды, мы просто послали его куда подальше, развернулись и отправились в кино.

Но настроение он нам подпортил.

И тут произошло чудо! Среди прохожих мелькнуло приятное женское личико! Я первым заметил эту девушку и в два прыжка оказался рядом с ней, пока мои сослуживцы стояли, разинув рты.

Поэтому по праву она стала моей.

Знакомство с девушками на улице – это особая наука. Азы ее я постигал, конечно, в Москве. И с самого начала придерживался неверного принципа. Я всегда искал ее – особенную и единственную. Хотя мой дворовый друг Саша все время мне объяснял: «Надо искать не единственную, а ту, которая захочет знакомиться. А из десяти одна – точно захочет».

С такой установкой Саша всегда оптимистично смотрел на мир. Мой же мир сплошь состоял из девушек, которые категорически отказывались знакомиться.

Отсюда следовал вывод – ни в коем случае не надо настаивать. Не хочет знакомится – и не надо. Прежде всего с теми, которых красочно изображал Император:

– Девушка, разрешите познакомиться!

– А зачем???

Это «зачем» преследовало меня в Москве. В Киеве встречалось реже, а на Западной Украине оказывается тоже царили московские нравы.

И я получил тот самый ответ:

– А зачем?

При других обстоятельствах я бы посмеялся и отстал. Но на меня смотрели старослужащие ребята. Совсем не городские. А я вообще-то был единственным москвичом не только в дивизионе, но и во всем полку.

Мне удалось узнать ее имя – Галя. И выяснить, где она работает. Она как раз шла на вторую смену.

Я попрощался и отправился с ребятами в кино.

После фильма мы так и не смогли придумать – чем дальше заняться. Поэтому накупили вина и вернулись в пивную.

Но там было очень много народу – рабочий день кончился. Поэтому мы по-быстрому выпили половину своих запасов вина и выкатились на улицу.

В увольнении мы были с 16.00, а в часть должны были вернуться к десяти вечера. Максимум – к одиннадцати.

И тут мы вспомнили – Галя!

Чуть ли не самым выдающимся строением в Рожнятове был Дом быта. Почему он был таким огромным, величиной с клуб, я не знал, поскольку никогда не был внутри.

А там было чему удивляться.

На втором или даже третьем этаже (помню, что поднимались долго по узкой лестнице) находился зал, похожий на танцевальный, уставленный рядами столов с водруженными на них швейными машинками. За ними сидели белошвейки и с увлечением что-то строчили.

По бокам, закрытые шторами, тянулись в ряд примерочные.

Быть может, мы попали тогда в святая святых Рожнятова – место, не терпящее мужского взгляда, где собирались модницы со всей округи.

Белошвейки обрадовались нашему приходу, но категорически отказались выдавать нам Галю. После многочисленных уговоров, посылов, клятв – сообщили, что Галя прячется в одной из примерочных, и я должен ее найти.

Смеху было столько, сколько может быть только в здоровом женском коллективе. Прежде всего потому, что в некоторых примерочных я действительно находил женщин, но ни одна из них не была Галей.

В результате, оказалось, что нас надули. Галя буквально за несколько минут до нашего прихода уехала домой.

Время – уже почти десять часов.

Или – или?

И мы решили отправиться в погоню.

Белошвейки сообщили, что живет она в селе Князевское – это практически уже в горах.

Мы поймали попутку и доехали до точки, откуда нужно было идти пешком. Перед нами был обледеневший, довольно пологий, но неуклонно забирающий вверх склон. Между тем началась снежная буря. Ветер, как назло, дул с гор прямо нам в лицо.

Самое удивительное, что никто не дрогнул и не сказал ни одного слова во все время нашего путешествия. Можно было придумать – зачем мне понадобилась эта Галя. Но вот почему ребята ради нее должны были опаздывать из увольнения?

А на часах было уже без чего-то одиннадцать.

И почему мы вообще отправились в эту деревню? И если даже нам удастся найти Галю, – что мы сделаем и скажем?

Мы вели себя, как истинно свободные люди. И дальше само приключение вместо нас должно было придумать сюжет. У нас же была одна задача – искать Галю. Что-то во всем этом походе было мушкетерское!

Без всяких раздумий мы бросились на штурм горы.

То, что мы шли все время вверх, – в этом было даже определенное везение. Иначе мы бы точно заплутали. В полуметре уже ничего не было видно. Мы взялись за руки и отправились в путь.

Сколько раз каждый из нас упал – неизвестно. Иногда мы сразу не вставали, а лежа отдыхали. Вино, кстати, по дороге было выпито, так что руки у нас ничем не были заняты.

Не раз и не два нам казалось, что мы заплутали и сейчас съедем все вместе в какую-нибудь пропасть.

И вдруг сквозь пелену мелькнул свет. Кажется, фонарь!

Показались крайние избы. На улице – никого, и все окна погашены. Мы двинулись вперед по деревне.

Через короткое время мы добрели до здания, видимо, клуба, а рядом, к нашему глубочайшему удивлению, стояла группа парней.

Ни секунды не подумав о безопасности, мы направились к ним. Парни встретили нас без особого удивления и довольно дружелюбно.

В селе было несколько девушек с именем Галя. И даже в рожнятовском центре моды работала еще одна Галя. Но потом вроде разобрались и отыскали нужную. Она жила на противоположном краю села.

Парни отрядили мальчишку лет двенадцати, чтобы он показал нужную избу, и мы отправились в путь.

Белая луна

Село изгибалось слабым «г» и было довольно длинным – где-то в районе двух километров.

Снег внезапно кончился. Ветер стих, и на небо вылезла огромная, как бывает в горах, совершенно белая луна.

Сугробы заблистали алмазной пылью. Белое и светящееся подавило все темные краски, оттенки, извилины. Все детали спрятались, сияла и отражалась только белая суть.

Наконец, мы подошли к нужному дому. Мальчик уверенно показал на окно за палисадником: «Здесь спит Галю».

Сюжет перестал двигаться самостоятельно. Дальше все зависело только от меня.

Тут как раз и обрушились на меня все вопросы, которые я до этого не задавал. Мирно спящий дом. Видимо, здесь ее родители. Может, – братья и сестры.

Но отступить невозможно. Что я скажу ребятам? А теперь пошли в часть? Выхода у меня не было.

Наш Сусанин никуда не ушел, а тоже смотрел на меня.

Я открыл калитку и вошел. Чтобы подойти к окну, надо было еще зайти за заборчик палисадника. Через него я просто перелез. Окно было наглухо закрыто. В доме было темно, и за белой занавеской нельзя было ничего разглядеть.

Я оглянулся на ребят в поисках поддержки. Они замахали руками – давай, мол, стучи! Мальчишка тоже махал.

Я стукнул по стеклу. Ни звука. Еще раз. Еще. Чуть громче.

Тут на меня буквально обрушилась спасительная мысль, что никто не отзовется (может, она сегодня легла где-нибудь в другом месте?), и можно будет со спокойной совестью отправиться восвояси.

Стукнул еще раз и оглянулся за подтверждением – мол, я сделал все, что мог, давайте уже свалим отсюда!

Сперва я почувствовал дуновение и прикосновение теплого воздуха. Затем до меня долетел звук. Резкий и громкий – с силой распахиваемого окна.

Я не успел ничего – ни изобразить улыбку, ни придумать первые слова. Я успел только повернуть голову.

И тут же буквально онемел от ужаса. Ровно на секунду меня парализовало и пригвоздило к месту. А когда жизнь снова вернулась ко мне и кровь потекла по жилам, я сделал два гигантских прыжка. Подготовительный – через палисадник, и решающий, олимпийский, – через главный забор. Все рекорды Брумеля были побиты в этот день!

На бегу я заметил перекошенные лица моих сослуживцев и уносящегося вглубь деревни мальчишку.

Буквально через сотню метров кончились дома и начался спуск – очень похожий на тот, по которому мы добирались до деревни.

Через минуту мы заскользили, а дальше уже летели вниз на всех выпирающих частях тела, время от времени хватая кого-нибудь за руки или за ноги, в попытке остановиться. Но это было невозможно! Сила, выбросившая нас из деревни, помножилась на угол уклона, на чуть обледеневший горный снег – и мы летели и летели, как выпущенные из катапульты!

До тех пор, пока уклон не кончился и дорога не стала ровной.

Клянусь какой угодно клятвой, – я никогда в жизни так не смеялся. И более того – никогда в жизни не слышал такого смеха!

Если бы наши рты не были забиты снегом, наш суворовский спуск сопроводился бы таким хохотом, что от него немедленно бы начались повсеместные обвалы на всех перевалах Карпат.

Конечно, мы никогда бы не признались друг другу в том, что наш смех по своей силе был равновелик тому ужасу, который нас охватил после того, как открылось окно.

О, этот белый лунный свет в горах! Он все поменял, свел воедино все обманы, отменил все темные, ночные, бывшие до него сюжеты.

Несколько минут назад, оглянувшись на звук и теплый ветерок, я не увидел, как ожидал, лицо милой девушки, которое уже, правда, слегка подзабыл.

Из-за белых занавесок на меня глянуло, даже не глянуло, а словно выехало – очень быстро, как на невидимом шарнире, лицо ужасающей старухи. Выехало – потому что в мгновение ока оно оказалось не в доме, а прямо передо мной.

Белые распущенные старушечьи космы, не глаза – а белесые бельма. Она слепо глянула на меня ими, не произнеся ни звука.

Ужас сковал в нас все слова, и только отсмеявшись, лежа на дороге и заходясь от колик, мы сказали хором: «Ведьма!!!»

Море в горах

О, белая луна, какие ты можешь закрутить сюжеты с теми, кто находится в увольнении от чего-нибудь и отдается тебе полностью!

Как бы то ни было, а впереди нас ждали еще разные неприятности, поэтому мы отряхнулись и смело побрели им навстречу. Праздник на сегодня закончился.

И тут мы решили сократить путь. Бежать по дороге – известное дело. Но если идти прямиком – получится короче чуть не на половину.

Хмель уже вылетел из наших голов, поэтому мы быстро шли, особо не отвлекаясь на разговоры.

Как ни странно, идти было гораздо легче, чем по дороге. Здесь вероятно постоянно дули ветры, поэтому снега было гораздо меньше, фактически у нас под ногами была твердая каменистая почва.

Это нас страшно обрадовало, и мы буквально полетели вниз в гораздо лучшем настроении.

Я, как самый длинноногий, бежал впереди.

И в какой момент оторвался от друзей довольно существенно. Тут передо мной неожиданно, прямо из-под земли, вырос каменный гребень. Пришлось на него взбираться.

Достигнув вершины, я глянул перед собой и обомлел. По чести, я не совсем понимаю, какое слово здесь лучше подойдет. В ужасе – уже было. Недоумение – все-таки слабовато.

Но самое удивительное – последовательность ощущений была точно такая, как в деревне!

Сначала на вершине гребня я почувствовал дуновение ветра. Не похожего на тот, что дул внизу. Это был слабый ветерок, наполненный сильными ароматами. Затем ко мне пришел звук. Это был гул, скорее – шум.

А потом – я увидел.

Передо мной в лунном свете разливалась до горизонта морская гладь, вся покрытая средней величины волнами. Они издавали явственный шум, видимо, набегая на берег, а ветерок нес морской, соленый запах.

Как ни странно, в следующую секунду меня охватил страх. Там было что-то такое – мы же теперь никогда не вернемся в часть, и следом – мы сейчас все утонем.

Страх, смешанный с удивлением, заставил меня поднять руки. Я простер их перед собой, когда почувствовал, что ребята тоже взобрались на гребень, и громогласно произнес:

– Смотрите! Море!!!

Лунная дорожка бежала к нам через волны, все замерли, никто не сказал ни слова. И тут один из стариков внезапно побежал по гребню вниз. Прямо – в море.

Следом за ним – остальные.

И только я по-прежнему стоял на вершине.

– Гриша, ты долго там собираешься торчать?

Когда я услышал эти слова, во мне еще ворочалось недоумение от того, что никто из моих сослуживцев не тонет и не зовет на помощь.

Десять минут назад нам казалось, что смеяться мы уже просто не можем. Но что с человеком делают луна и горы! Откуда у нас взялись силы?

Перед нами были песчаные барханы. Ветер выдувал из этого места весь снег, и он же уложил песок в подобия волн. А луна позаботилась о соленом ветре и шуме.

В часть мы пришли около двух часов ночи. Замполит, исполнявший роль дежурного офицера, с десяти вечера ожидал нас, предвкушая сладость скорой расправы. И был страшно удивлен и разочарован тем, что мы, во-первых, были не пьяные, а во-вторых, почему-то пребывали в отличном и даже радостном состоянии духа.

Ему ничего не оставалось делать, как отправить нас немедля спать, пообещав наутро обрушить на наши головы все египетские казни.

Но в целом – обошлось. Единственное, что мое стояние и слова про море стали очень популярны. Все лезли с вопросами: «Гриша! Где же море?» Другие изображали невинность: «Товарищ сержант, говорят вы в Карпатах открыли море? И как вы там не утонули?»

И только когда этот призыв весной ушел на дембель, история наших ночных приключений стала забываться.

Самоволки

В следующую же субботу после увольнения я воспользовался поездкой в баню и нашел Галю в Доме быта.

Ведьма в окошке была ее бабушкой, и подлый мальчишка, конечно, намеренно направил меня к ней.

Но оказалось, что никто на меня не в обиде. И более того, ее родители приглашали меня заходить на огонек.

И с того времени Галя стала моей девушкой – вплоть до окончания службы.

Я старался раз в неделю-две бегать к ней. Туда-сюда выходило километров двенадцать. Самое неприятное – это были собаки. Они болтались без дела на улице, а я им обеспечивал хоть какое-то развлечение.

Страху я натерпелся, но укусов счастливо избежал. В зависимости от погоды мы изредка сидели у нее дома, а чаще всего бродили по окрестностям в поисках укромных местечек. Родители относились ко мне хорошо. Мне казалось, главным образом, из-за того, что брат Гали Мирончик служил в это время где-то под Ленинградом. И, может быть, они надеялись, что и там их сына кто-нибудь привечает.

В промежутках между свиданиями мы обменивались с Галей письмами. Она писала: «Грицьку, ну от я i пишу тобi листа».

В письмах она сокрушалась, что не знает, что мне писать. Раза три сокрушалась, меняя слова, и тут письмо заканчивалось.

Парадокс был в том, что если бы она жила в одном из ближайших к нам сел, никаких отношений у нас бы не было. Настолько мне нравились пробежки по горам!

Хотя если бы меня тогда кто-нибудь спросил, я бы скорее всего сказал, что мне просто симпатична Галя.

Все относящееся к горам оставалось неосознанным. Впечатления накапливались и словно тонули во мне, а потом лежали бездыханными. Это сейчас я понимаю, что они просто были очень глубоки.

Мы довольно часто выезжали в горы по разным делам. Иногда хулиганили – гоняли на машине. Ездили за песком и гравием. Тушили лесные пожары с помощью подручных средств – топоров и лопат. Пихты очень страшно горели. Стоит одинокая высоченная пихта, и кругом – ни деревьев, ни горящей травы. И вдруг вспыхивает вся – с ног до головы. И сгорает в мгновение, как спичка.

Потом, когда разливалась наша река Дуба, мы вынуждены были ездить в дальние села, потому что у нас кончались припасы. Нам кое-что доставляли даже вертолетами.

Есть такие картины, где сочетаются равнина и горы. Плоская, как доска, равнина, и по всей линии горизонта – горы. В американских вестернах ковбои любят устраивать погони на фоне таких пейзажей.

И в Карпатах я бывал в таких местах. В них главное – это сочетание несочетаемого. Можно забыть про горы и полностью посвятить себя плоскости, но они все равно возвышаются на горизонте. И сопровождают тебя, куда бы ты ни двинулся.

А когда я подбирался к высокогорью, меня словно охватывало прозрение.

Галя была просто миловидной девушкой. Весь смысл был в ночном походе к ней. Особенно притягивали меня лунные ночи.

Моим друзьям наши отношения не нравились. Они боялись, что я могу на ней жениться. Весной 74-го года Левка Лучер ездил в отпуск. И два дня проторчал в Москве. Вернулся и сразу накинулся на меня. Его так поразили ухоженные и отлично одетые московские девушки, что он стал ругаться: «Как ты мог положить глаз на какую-то деревенскую простушку?»

Но если бы я попытался объяснить, что все ради ночных пробежек, – он посчитал бы меня сумасшедшим.

А простота действительно была. Галя не верила, что я из Москвы. И военный билет ее не мог переубедить.

ххх

Осенью меня затянули больницы, и, вернувшись в часть, с Галей я попрощаться не успел.

Но она знала моих ребят и незадолго до их отъезда домой пришла к бане в субботу задать один единственный вопрос. Оставивший моих друзей в полном недоумении:

– А Грицьку действительно из Москвы?

Получив положительный ответ, она удалилась.

Хотя, может, в этом вопросе и не было особо ничего удивительного. В СССР были области очень близкие к Москве, а были – очень далекие. Не географически, а по ощущению.

Прибалтика, скажем, была очень близко. И Киев – тоже.

А Прикарпатье – далеко. Там была столица – Львов. Следом шел малопонятный Киев, а Москва была словно на Марсе.

Насколько это ощущение не зависит от географии, можно было понять, если удавалось зайти на рынок в Рожнятове в субботу. Но только очень рано – часов в семь утра.

Там во всю торговали канадскими товарами. И в самом деле, у многих были родственники в Канаде, которая уж точно была для всех местных ближе, чем Москва.

90-е годы разбросали моих армейских друзей по всему миру. В самом конце десятилетия меня неожиданно нашел литовский приятель – Роландас из Каунаса.

Мы с ним общались и после армии примерно до середины 80-х, а потом он закрутился в делах и пропал.

И вдруг – звонок из Чикаго!

Где он, оказывается, жил уже несколько лет и работал зубным техником. По его словам, из Литвы уехали все, у кого была хоть какая-то голова на плечах или руки умели что-то делать.

Прежде всего меня поразил его русский язык. Он говорил почти чисто! А в середине 80-х я его с трудом понимал.

Дело было в том, что зубы он чинил, в основном, эмигрантам из Восточной Европы или СССР. А у них русский – единственный общий разговорный язык.

Вот он и обучился заново.

Мы проговорили минут сорок – всласть. Ничего особо хорошего в его жизни не было. С женой развелся, сын давно жил самостоятельной жизнью.

В пятницу у него по вечерам – бар до потери пульса, а в выходные – хоккейная площадка. Он был отличным спортсменом – гонщиком и хоккеистом.

И уже прощаясь, он мне сказал:

– Знаешь, Гришка, если бы мне кто-нибудь в юности сказал, что самое счастливое в моей жизни будет – советская армия – я бы никогда не поверил!

Роландас всегда был ярым антисоветчиком, как практически все литовцы.

Еще он признался, что ему снится Рожнятов, и он мечтает побывать там снова.

– Поехали?

– Поехали!

На этом мы и расстались.

И я с ним полностью согласен. Не знаю, что именно вспоминал он. Скорее всего – отличных ребят, добрых и справедливых. И нашу бесшабашность и безответственность. Которые были ничем иным, как легкостью жизни. От этой легкости каждый из нас черпал по полной. И именно ее мы все утеряли.

ххх

Я твердо знаю, что это именно моя жизнь, и я обращаюсь в этих записках к самому себе.

А вот когда я вижу перед собой бегущего ночью юношу, – то словно вторгаюсь в чужие воспоминания.

Он бежит, посматривая изредка направо, где виднеются черные с белыми шапками горы, вершины и пики. Снег на них то ярко блестит, то исчезает, когда его закрывают набегающие облака.

Этот юноша даже не осознает, что родился. Его создал лунный свет, и когда он исчезает – пропадает и юноша.

Он всегда бежит по этой дороге, открытый новым приключением, за светом, который убирает все лишнее, прячущееся в темноте и воплощает невозможное. Свет не имеет цели или задачи, он только отменяет все кажущееся привычным и незыблемым.

«Живи – не замечая жизни», – говорит он.

И юноша продолжает бежать, подставляя лицо лунному свету.

(Украина, армия, друзья, ХХ век)

Поколение семидесятых достаточно четко делилось на комсомольцев и не-комсомольцев. Не-комсомольцы считали, что главное – это внутренняя работа, а не внешняя.

Но общим было ощущение неясности выбора, и поэтому и тот, и другой путь допускал большие колебания. Я не думаю, что в 70-е могли вырасти люди, имеющие ясные цели. Вернее, могущие видеть перспективу. 70-е – импрессионистичны, в них все размыто. Да, хватались, разбрасывались, но очень быстро остывали. В этой размытости – особый демократизм 70-х. Комсомолец и двоечник могли забуриться в пивную и загреметь в вытрезвитель. Хотя первый мог много при этом потерять. И оба это хорошо понимали.

Конечно, выбирали путь, шли по нему, а потом в секунду могли все спустить в унитаз. И необязательно этому предшествовали мучения, сомнения, скорее сам воздух, атмосфера были таковы, что устоявшееся оказывалось вдруг ненужным.

Есть семидесятники «по жизни» – свои ребята, они до сих пор не сделали в жизни выбора. Приближаешься к ним и не понимаешь, что произойдет в следующие часы, – напьешься, упадешь в канаву, уедешь в другой город, к кому-то на дачу, получишь по физиономии или, по старой памяти, попадешь в пикет. И это отнюдь не просто общерусская черта, а своя, родная, наших семидесятых.

А вот все это: деньги-шменьги, власть – не имеет возраста.

(рассуждения, ХХ век)

Увлечение рок-музыкой пришло ко мне достаточно неожиданно. И по времени, и по месту.

По времени, потому что – поздно. Мои друзья давно слушали, танцевали и говорили о рок-музыке, я же оставался равнодушен. Мне казалось, прежде всего по происхождению, что это дворовая самодеятельность. Какие-то парни с гитарами! Чего от них ждать? Распались Beatles, а мне от этого было ни холодно, ни жарко. Друзья решили, что я безнадежен, и перестали уговаривать меня послушать новую и, по их мнению, потрясающую песню. И я согласился с тем, что это просто не мое.

По месту, потому что мое обращение, происшедшее за ничтожно короткое время, произошло при обстоятельствах, не слишком приспособленных для слушания музыки.

Я отслужил уже больше полутора лет в армии, и тут на меня налетела очередная хворь, потребовавшая оперативного вмешательства.

Операция была сделана в отделении нейрохирургии в госпитале Прикарпатского военного округа в городе Львове гениальным хирургом подполковником Караповским. Сколько врачей меня до него смотрело! А ему понадобилось всего несколько минут, чтобы решить все одной фразой: «Готовьте к операции». И жизнь показала, правда, на очень большом отрезке, что он был абсолютно прав. Уж не говоря про качество. Через несколько десятилетий врачи причмокивали от удовольствия, глядя на снимки: «Это кто вам так замечательно сделал операцию?» И не верили, когда я говорил, что это был армейский врач.

В шестиместной палате слева от меня лежал замечательный парень из Запорожья по имени Юрка. Его дела были гораздо хуже, чем мои. Он служил в Венгрии и случайно пострадал на разработках в песчаном карьере. На него обрушилась целая окаменевшая гора песка. Он получил тяжелый перелом позвоночника с полным параличом нижней части туловища.

Было сделано несколько операций, но улучшение не наступило. Юрка был одним из самых веселых парней из встреченных мною в армии. Он никогда не терял присутствия духа, молча переносил все тяготы и целыми днями крутил Спидолу. Юрка обожал рок-музыку. Особенно почитал Rolling Stones.

На второй день после моего возвращения из реанимации, Юрка предложил:

– Не хочешь послушать музыку?

Он видел, как я маялся, пытаясь устроиться в постели. Болеутоляющими нас не баловали – солдат должен терпеть!

А спина тянула и ныла так, словно к ней привязали груз в сотню килограмм.

– А что там?

– Польское радио.

Каждый день примерно в 18.15 Юрка слушал передачу о рок-музыке из Польши.

Надо было попытаться хоть как-то отвлечься от боли, и я согласился. И взял у Юрки Спидолу.

Ровно через сорок минут я стал другим человеком. И стал слушать все музыкальные передачи по Юркиной Спидоле, когда его увозили на процедуры или он засыпал. Передо мной за несколько минут вдруг открылся целый мир, который существовал на этом свете уже довольно давно, а я теперь хотел сразу и как можно быстрее узнать о нем как можно больше и познакомиться поближе с его главными героями.

Если я не слушал Спидолу, то требовал, чтобы Юрка мне рассказывал обо всем, что знал о рок-музыке.

Польская передача, устроившая во мне переворот, была посвящена американской группе Iron Butterfly. В конце была сыграна целиком композиция In-A-Gadda-Da-Vida – это заняло около двадцати минут.

Безусловно, в эти двадцать минут все сошлось вместе: армия, моя операция и непрекращающаяся боль, Юркина любовь к року, радиошумы и плавающий звук, то утихающий, то ревущий, – все это были необходимые компоненты того кумулятивного снаряда, который пробил с одного раза мою глухоту.

И я в буквальном смысле обрел слух.

И все-таки, когда я вспоминал эту историю и особенно с благодарностью – Юрку, мне всегда чего-то не хватало.

Около пятнадцати лет заняло у меня увлечение рок-музыкой, а потом интерес стал постепенно затухать и почти исчез совсем.

И в тот момент, когда интереса не стало, я внезапно понял, что именно услышал в львовском госпитале. Но не только тогда! А всегда, когда ставил на проигрыватель новую, только что приобретенную пластинку Led Zeppelin, Pink Floyd, Deep Purple, Emerson, Lake and Palmer, King Crimson, Roxy Music и многих других… Я испытывал совершенно особое чувство. Оно не было впрямую музыкальным, а скорее физическим. Первые ритмические аккорды словно были самостоятельной сущностью, которая сходу пронизывала меня всего с головы до пят.

Так было около пятнадцати лет. А потом эта сущность исчезла. Музыка была может и очень хорошая, но ритм утерял способность проникать и захватывать меня.

Когда это случилось, я все объяснил возрастом и новыми интересами. Но разница двух музык – той, которая была тогда и сейчас была для меня очевидна, и этот контраст жил во мне и продолжал все время удивлять.

ххх

Мне нужно было понять и объяснить – почему у этой истории было начало. И откуда взялся конец.

На самом деле ответ, показавшийся мне убедительным, лежал на поверхности. Разбирая свой архив, я наткнулся на записи (перевод английской статьи) о группе Henry Cow из Кембриджа. Сид Барретт тоже был из Кембриджа. В 1967 году Pink Floyd выпустили альбом «The Piper at the Gates of Dawn». В тот же год вышел «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band». Henry Cow образовались в 68-м.

Кембридж… Странно… А что еще случилось в Кембридже в это время?

В июле 1967 года исследователями из Кембриджа был открыт первый пульсар.

Открыт… А что если ритм пульсара впервые дошел до земли лет за десять–пятнадцать до этого? И его услышали музыканты? И так возникла рок-музыка?

Что если ритм рок-музыки и есть услышанный людьми ритм пульсара?

И тогда я, лежа на койке в госпитале, не просто поймал по радио музыку Iron Butterfly. Я впервые услышал музыку вселенной, ее особенный музыкальный ритмический инструмент. Который звучал в те годы во всех великих группах и исполнителях, и в английских в первую очередь – по праву открытия, а может быть, – особой связи.

Почему люди в 80-е перестали слышать этот ритм – я не знаю. Возможно, погибла звезда, звук которой до нас долетал. Или мы сами забили космический эфир до такой степени, что он теперь не доходит ни до музыкантов, ни до нас, слушателей.