Горечь отверженных

ГОРЕЧЬ ОТВЕРЖЕННЫХ

Роман

Событийная канва романа построена на реальных событиях

семьи. Трёхлетняя девочка брошена в бурный водоворот житейских событий, год за годом пытается завоевать благосклонность приёмных родителей, но постоянно терпит

неудачи. Несмотря на все трудности, она делает всё, чтобы воплотить в жизнь свои мечты. Постоянно преодолевая всё новые и новые жизненные преграды, героиня двигается вперёд к заданной цели. Увлекательное сюжетное действие

не оставит равнодушным ни одного читателя.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПЕРВОЕ ОСОЗНАНИЕ СВОЕГО Я

Интересно, как происходит первое осознание своего я? Наверное, у тех, кто счастлив, оно происходит гораздо позже, нежели у тех, кому приходится пережить в нежном возрасте горькие потрясения. Первое осознание своего я пришло вместе с тем, когда я впервые поняла, что мир окружающий меня совершенно чужд. Так произошло со мной летом 1958 года.

Однажды я проснулась в большой тёмной комнате. Из темноты в отсветах маленьких мерцающих огоньков со стен на меня смотрели незнакомые лики. Всё, что окружало, было совершенно чужим, и я ощущала невыносимый страх. Мне захотелось немедленно уйти из этого страшного места. Я попыталась встать, но моя кроватка вдруг закачалась, и я от страха зажмурилась. Немного погодя я открыла глаза, взялась руками за край кроватки и стала внимательно осматривать комнату. Первое, что я поняла, было осознание того, что моя кроватка не касается пола, и я не могу с неё слезть. Едва я начинала шевелиться, как кроватка начинала угрожающе раскачиваться, издавая при этом тонкий скрип. Не взирая на страх я всё-таки перегнулась осторожно через её край, чтобы посмотреть на сколько высоко от пола я нахожусь. Первое, что я увидела – это то, что прямо подомной на полу спит человек с большой бородой. Страх снова парализовал меня, и мне захотелось лечь и заснуть, а затем проснуться в другом месте, но любопытство было сильнее страха, и я всё же решила осматривать комнату. В дальнем её углу стояла большая кровать и на ней спали две пожилые женщины, которые были мне тоже не знакомы. Видимо, скрип, издаваемый кроваткой, при моих движениях их разбудил. Они обе проснулись, а затем встали с кровати и подошли ко мне. Женщина, которая была поменьше ростом и с совершенно белыми волосами проговорила тихим и ласковым голосом:

– Ну, давай знакомиться милая! Меня зовут Арина, для тебя я бабушка Арина, – затем она указала на стоявшую рядом женщину,– а это моя дочь Дарья и ты будешь её называть бабушка Даша, а тебя мы будем звать Полина.

Так в первый раз я осознала своё я, под именем Полина. Тихий и нежный голос маленькой бабушки вселял в меня уверенность, тогда, как бабушка Дарья, которая была почти на голову выше бабушки Арины, внушала мне некоторое опасение. После церемонии краткого знакомства большая бабушка Дарья взяла меня на руки, словно пушинку, и отнесла на большую кровать. Всё это она проделала так быстро, что мне показалось, что я просто пролетела через всю комнату, у меня буквально перехватило дух, и я зажмурилась. Маленькая бабушка заметила мой испуг, и она тут же пожурила большую бабушку:

– Дашенька, право же стоит быть деликатней, ведь малышка и так напугана, а тут ещё ты так бесцеремонно с ней управляешься.

– Простите маменька, я и не подумала. Я помню, как мои мальчишки любили, когда я их кружила почти под потолком, а они от радости заливались смехом.

– Полине нужно время, чтобы привыкнуть к нам и к новой обстановке, может тогда и ей понравится летать на твоих руках по воздуху.

Бабушка Арина нежно погладила меня по голове и сказала:

– Это теперь твой дом, здесь мы будем жить все вместе, и тебе здесь будет хорошо, потому что мы все тебя любим.

Я не понимала значения её слов, но её голос меня успокаивал, и я верила, что рядом с ней мне будет не так страшно в этом незнакомом месте. Я внимательно посмотрела на неё, и одарив улыбкой, придвинулась поближе, проявляя таким образом к ней своё доверие. В то время, когда я едва начала успокаиваться к кровати неожиданно для меня подошёл тот, кто спал на полу. Он был странно одет. На нём, как и на бабушках было надето, что-то напоминающее платье и тоже тёмного цвета. У него были длинные тёмные волосы, которые ниспадали длинными волнистыми прядями. Усы и борода почти полностью закрывали его лицо и потому, когда он начал говорить, страх снова завладел всем моим существом. Его голос был низким и раскатистым, как гром. Он протянул ко мне свои руки и произнёс:

– Я твой дедушка и зовут меня Трофим, но ты можешь мне говорить просто «дедушка».

После этого он погладил меня по щеке. Руки у него были мягкие и приятно пахли, эти ощущения меня немного успокоили. После короткого знакомства дедушка направился в другую комнату, и я невольно вздохнула.

Так началось моё осознанное проживание в семье священника Шакина Трофима Даниловича с его супругой-матушкой Дарьей Ивановной и тёщей Ариной Аристарховной. И протекала эта размеренная жизнь в городе Попасное, Донецкой области в Украине. Это самое начало моей осознанной жизни было весьма тревожным и совсем непонятным для меня. Мне приходилось вникать во все житейские мелочи этого незнакомого дома. Большая комната, в которой все спали, служила одновременно и гостиной, и столовой, и игровой. Самым важным объектом для меня был большой круглый стол, стоявший в центе комнаты. Он был застелен тяжёлой длинной скатертью.

Массивные ножки стола были скреплены между собою большими перекладинами, а место их перекрещивания было прикрыто большим деревянным кругом. Стол стал моим излюбленным убежищем. Я могла часами сидеть на круглом пятачке, не желая общаться ни с бабушками, ни с дедушкой. Они, видимо, понимая моё состояние понапрасну меня не и беспокоили. Иногда я приподнимала край скатерти и наблюдала, что делают бабушки. Большая бабушка часто садилась за швейную машинку и долго шила, почти не поднимая головы. Маленькая бабушка почти всегда возилась с пряжей, всё это происходило почти в полном молчании. Дедушка часто и надолго уходил, а по приходе обязательно протягивал мне под скатерть кулёчек с конфетами. По вечерам они все уходили в маленькую комнату, где было много огоньков и сильно пахло чем-то едким. Дедушка там что-то долго читал, а бабушки стояли на коленях и иногда пели и кланялись до пола. Это было совсем не понятно и повергало меня в непроизвольный трепет. Я тихонько подходила к дверям и с интересом наблюдала за происходящим. Мне нравилось смотреть, как в мерцании свечей светятся лики на иконах, и они будто оживают. Во всех комнатах этого дома почти всегда царил полумрак и прохлада. Маленькая бабушка иногда подолгу лежала на кровати с мокрым полотенцем на голове. Большая бабушка, часто смачивала его в холодной воде, и бережно прикладывая его ей на лоб, сокрушалась вслух:

– Ну, от чего эта скверная мигрень ни как не покинет вас матушка, а мучает неизменно всю жизнь. Вот ведь чисто наказание какое…

Бабушка Арина подолгу лежала, почти не шевелясь, и иногда тихонько постанывала. Мне её было так жаль, что иногда совершенно неожиданно на глаза наворачивались слёзы. Я их быстро смахивала рукой. Мне отчего-то казалось, что их никто не должен видеть, что это стыдно. Откуда было это ощущение непонятно, но сохранилось оно на всю жизнь. Ближе к ночи бабушки укладывали меня спать с собой на большой кровати, так – как ложиться в колыбель, подвешенную к потолку я боялась и протестовала по этому поводу. Большая бабушка, уложив меня, всегда мне пела одну и ту же песенку:

– Баю-баюшки-баю,

Жил мужик на краю.

Он не беден, ни богат,

У него десять ребят.

Все по лавочкам сидят,

Кашку с маслицем едят.

Баю-баю, баю-бай,

Поскорее засыпай.

Это была первая в моей жизни песенка, которую я услышала, и она отпечаталась в моей памяти навсегда. В то время, как бабушка пела, я всегда представляла дом с большой столовой, где стоит большой длинный стол, во главе которого сидит мужик, а рядом с ним стоит большая кастрюля с кашей. Все детки сидят вокруг стола и ждут, когда им подадут кашу. Я прикрывала глаза и так живо всё это представляла, будто стояла на пороге дома и наблюдала за этим семейным обедом. Вот так каждый вечер я засыпала, погружаясь в чужое семейное счастье…

Мне её больше никогда и никто не пел, но она жила в моей душе своей неугасимой жизнью, как символ вечного тепла и покоя…

Размеренно протекали дни. Я понемногу освоилась, стала выходить на веранду, где было очень светло. Сквозь множество маленьких стёклышек проникали тёплые лучи солнца. Немного погодя я стала выходить во двор и любоваться цветами в палисаднике. Мир постепенно становился разнообразнее. Но мне не хотелось говорить, я могла, но не хотела. Я только слушала и вбирала в себя всё происходившее вокруг меня, деля при этом на всё светлое и тёмное, таким было тогда осознание окружающего мира. Дом, он тёмный, мне в нём страшновато. Веранда светлая, там легко дышать. Дедушка – тёмный, я его немного боюсь, хотя он добрый. Большая бабушка тёмная – я замираю в её присутствии. Маленькая бабушка светлая – мне с ней так хорошо молчать…

Так и в тишине и славной размеренности проходили мои первые осознанные дни в доме радушных людей. Большим, и незабываемым событием для меня явилось разжигание печи. Однажды дедушка открыл скрипучую дверцу на печи, положил туда поленья, а затем при помощи газеты и спичек зажёг огонь. Языки пламени охватили поленья и они стали потрескивать. Это зрелище, так заворожило меня, что в тот момент, когда дедушка закрыл дверцу, я произнесла свою первую фразу:

– Дедушка, я хочу смотреть!

Дедушка, даже вздрогнул от неожиданности, а глаза его стали влажными. Он погладил меня по голове и проговорил:

– Ну, слава Богу, вот ты и заговорила. Ну, конечно же, смотри милая.

Он принёс мне маленький стульчик, и заботливо меня усадил, чуть поодаль.

– Ближе нельзя, Поленька, что бы искры тебя не достали, ведь они очень горячие, понимаешь?

В знак согласия я просто кивнула головой и сразу заметила, как дедушка огорчился, и тут я впервые ощутила чувство жалости, мне не хотелось его огорчать, и я сказала то, чего от меня ждали:

– Я всё поняла дедушка.

Дедушка так обрадовался, что тут же позвал бабушек и сообщил им, что внучка, наконец, заговорила. Следующим моим достижением было то, что однажды вечером, я стала подпевать бабушке колыбельную. И опять все взрослые так радовались и так хвалили меня, что я ощутила некую уверенность в себе. Страхов становилось всё меньше и меньше. Тёмные образы постепенно уходили, и вместе с ними уходила моя скованность. Я начала не только отвечать на вопросы, но и высказывать свои желания и предпочтения. Мир вокруг меня стал ярче, и я уже прониклась нежной привязанностью к бабушкам и дедушке. Каждое утро я просыпалась с приятным ощущением того, что меня уже ждут и к завтраку приготовили всё то, что я люблю. Мне обязательно скажут « Доброе утро, Поленька, а мы тебя ждём к завтраку!», и начнётся новый день, проведённый в полном согласии и радушии.

И именно в то время, когда в моей душе появилось ощущение тепла, мой, едва возродившийся мир, был в одночасье разрушен…

С утра всё начиналось как обычно. Бабушки приготовили на печи гречневую кашу, и поскольку была уже зима, и на веранде было холодно, мы сели завтракать за большим столом в комнате. Во время нашей размеренной и тихой трапезы, вдруг, с шумом открылась дверь, и в неё, один за одним, буквально ввалились с громкими возгласами два больших человека. Я моментально скрылась в своём убежище под столом. Я тогда подумала, что когда эти шумные незваные гости уйдут, я выйду и доем свою кашу, а потом мы с дедушкой пойдём в сарай за дровами…

Но этот день был началом следующего этапа моих бесконечных испытаний. Поначалу никто не обращал внимания на моё отсутствие, и я привычно примостившись на перекладинах, слегка приподняв тяжёлую скатерть, наблюдала за происходящим. Прибывшие гости, насколько я поняла, являлись дедушке Трофиму и бабушке Даше детьми, поскольку они их называли мамой и папой, это с трудом умещалось в моём сознании, поскольку эти « дети» были такими большими, шумными и вообще казалось, что они из другого мира. У большой толстой тёти были короткие кудрявые волосы. Платье на ней было очень яркое и короткое, с большим вырезом. На её шее были большие бусы, которые постоянно болтались и при этом издавали лязгающий звук. Большой дядя всё время улыбался и постоянно говорил тёте:

– Тише Галочка! Не надо так громко говорить, у нас так не принято.

Но видимо тётя плохо его понимала, она продолжала громко и быстро говорить, при этом постоянно размахивая руками. Дедушка и бабушки хмурились и в основном молчали. Но вдруг тётя, как будто, вспомнив что-то важное, спросила довольно громко, но медленно:

– Да! А кстати, где же наша девочка?

Я интуитивно поняла, что речь обо мне, и в тоже мгновение, все страхи возвратились, буквально парализовав меня.

Я увидела, как после этих слов на глазах моих бабушек появились слёзы, а дедушка тяжело вздохнул. А большая тётя, вдруг изменив голос засюсюкала:

– Ну, где же наша малышка прячется? Выходи поскорей, папа с мамой приехали, забрать свою малышку к себе.

После этой фразы у меня буквально случился провал в памяти. Не знаю, через какое время я пришла в себя. Сначала вернулись звуки. Я слышала тихие голоса, но я их не различала. Долго ещё не хотелось открывать глаза. Мне не хотелось снова увидеть эту громкую тётю.

Великая вещь любопытство. Я всё же приоткрыла глаза и увидела, что все теперь сидят за столом и уже при зажжённой люстре. Теперь больше всех говорил дедушка, а остальные только кивали головами. Меня это немного успокоило. Я верила, что дедушка – он главный и всё будет, как он скажет…

Но немного погодя большая тётя резко встала и громко заявила:

– Мы её родители и мы лучше знаем, что для неё будет лучше! В вашем доме она ещё долго будет дикаркой, у вас ведь и людей то не бывает, а её надо к нормальным людям. У нас сейчас не так много времени, мы хотим непременно встретить новый год с моим братом в Ставрополе. Там мы представим свою дочь моим родственникам. У них есть сын, чуть старше нашей девочки, вот она и пообщается с ним, пообвыкнет среди людей. Да, а кстати, каковы её успехи то за это время? Она хоть заговорила, а то ведь стыдно будет перед людьми, если она всё время будет молчать, люди то могут подумать, что она не в себе.

После этих слов, большой дядя взволнованно проговорил:

– Ну, что ты такое говоришь Галочка!? Ведь малышке столько пришлось пережить, ей нужно время, чтобы освоиться, а нам стоит запастись терпением.

– Не говори чепухи, что она понимает, чтобы переживать. Прошло уже полгода, она всё давно забыла, и её надо скорее переучивать, и я теперь этим займусь вплотную.

Дедушка с нескрываемым недовольством посмотрел на сына и с досадой в голосе произнёс:

– Мало тебе Галя Володи для твоей дрессировки, так тебе дитя подавай. Смотрите вы оба, это ведь душа невинная, её невзначай и загубить можно с таким необдуманным рвением. Девочка ведь едва отходить стала. Вы хотя бы написали, посоветовались с нами, а то вот явились, как снег наголову, да ещё к тому же спешите с отъездом. Ведь надо же было всё по-человечески сделать, размеренно. Пожили бы все вместе, дали бы ей время привыкнуть к вам, а там уж и попытаться объяснить, что к чему. Так нет, вы прямо с порога заявили, мама, мол, и папа прибыли! Просим любить и жаловать! А она и слов-то таких не знает сейчас, да и к тому ж вы её своим видом и шумом напугали до потери сознания, это вам о чём-нибудь говорит? Конечно же, нет, для вас это не имеет значения, ведь вы запланировали встречу в Ставрополе, и это выше интересов маленькой девочки.

Интуитивно понимая, что эти тётя с дядей не к добру, моё сознание опять дало сбой и видимо надолго. Оно вернулось позже, на следующее утро, со щемящей болью утраты. Боль и страх буквально парализовали меня, лишив способности говорить и двигаться. Моё сознание в момент неожиданного прощания будто раздвоилось, и я смогла вдруг наблюдать всё происходящее со мной со стороны. Я помню, как стояла на веранде одетая, как на прогулку. Бабушки не могли сдержать слёз и не прерывно вытирали их платочками, дедушка хмурился и что-то говорил дяде. Тётя, стояла вся красная от злости и, видимо, совсем потеряв терпение, вдруг истерически закричала:

– Хватит, хватит уже наставлений, на поезд опоздаем! Всё, Володя, бери Полину, и пошли!

И в это время девочка, наблюдавшая со стороны, закричала девочке стоявшей около дедушки: « Беги, беги, прячься скорей!», но девочка не могла бежать, ноги её не слушались, но не только ноги, ей хотелось обхватить дедушку за ногу и попросить его, чтобы он не отдавал её этим « детям», но она почему-то не могла этого сделать. Единственным признаком сознания были слёзы, которые покатились по щекам…

И вот большой дядя подхватил меня и широкими шагами направился прочь из дому. Как только я оторвалась от земли, внутри меня будто что-то щёлкнуло, и свет сразу померк…

Сознание вернулось уже в поезде. Я лежала на большой скамье, рядом сидела большая тётя, а на другой лавке напротив, большой дядя. Какая-то незнакомая тётя лежала прямо над нами и смотрела на нас.

– Ой, смотрите, ваша девочка проснулась! Девочка, а как тебя зовут?

– Полина её зовут! Ну, что вы к ребёнку пристали, видите ведь, что она ещё сонная. Да и боится, первый раз вот на поезде едет.

– Да, я что, я просто так. Я ведь всё понимаю – у самой дети.

После этих слов тётя отвернулась и больше с нами не заговаривала.

Большая тётя склонилась ко мне и зашептала:

– Ты называй меня мамой, а то все люди подумают, что ты невоспитанная плохая девочка, а дядю называй папа, так все хорошие детки делают, и им за это дарят подарки и дают конфеты. Хочешь конфетку?

В ответ я лишь покачала головой. Тёте это явно не понравилось, и она спросила у дяди:

– Володя, как ты думаешь, она меня поняла?

– Я думаю да, ведь она покачала головой.

– Но что это значит, да или нет?

– Галочка, ведь ты сначала сказала о нас, а затем о конфетах, я думаю, она отказалась от конфет. Ты не требуй от неё слишком многого и тебе будет легче её понять.

– Мне было бы легче её понимать, если бы она говорила.

– Галочка давай не будем это обсуждать в её присутствии, это ведь неловко.

– Скажите, пожалуйста, неловко! Да что она там понимает!

– Ну, этого мы наверняка не знаем, но если понимает, то нам трудно будет наладить с ней отношения, если она будет знать, как мы о ней недостойно судим.

– Ерунды не городи, тоже мне воспитатель новоявленный нашёлся.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПОРОЖДЕНИЕ НОВЫХ СТРАХОВ

Обрывки памяти с трудом собираются воедино. Следующее яркое впечатление, изумившее меня, – это большая комната с очень ярким светом и поразительным запахом. Этот незнакомый и приятный запах исходил от большой ели, которая стояла посередине комнаты, вся переливаясь огнями гирлянд. Ель возвышалась до самого потолка, все её ветви были украшены замечательными сверкающими игрушками. Это было невиданное до этого дня великолепие, которое буквально ошеломило меня и осталось навсегда приятным ощущением радости при созерцании украшенной ели. Вывел меня из оцепенения мальчик, который поразил меня не меньше. Он был в костюме клоуна, но тогда я этого не знала и меня его одеяние удивило. Одна половина его костюма была из белой ткани, а другая половина из красной. На голове красовался высокий колпак с большими цветными шарами. Мальчик приветливо улыбался. В руках у него был большой цветной пакет. Он протянул его мне и проговорил звонким голосом:

– Меня зовут Саша, а это подарок для тебя от дедушки мороза.

Проговорив это, он указал рукой в сторону ёлки. Под елью стоял большой дед Мороз и Снегурочка. Это мне тоже Саша объяснил, ибо до этого в моей жизни всего этого или не было, или я этого совершенно не помнила.

После этого ко мне подошла красивая тётя с яркими губами и в красивом, цветастом, очень ярком платье.

– А кто это у нас такой маленький!? Ну, скажи, как тебя зовут, малышка?

Я не отвечала, я осматривалась по сторонам, всё, что я видела, так отличалось от того к чему я привыкла. Всё вокруг было яркое, светлое. Многие предметы мебели и то, что стояло на ней, мне было не знакомо. Меня одолевало любопытство, и поскольку меня никто больше не трогал, я с интересом принялась исследовать комнату, в которой находилось большое количество совершенно незнакомых мне вещей. Взрослые тем временем стали усаживаться за стол, они громко говорили, смеялись и всё это они делали во время еды. Они довольно долго ели и пили, но потом один незнакомый дядя

подошёл к какому-то ящику, покрутил его за ручку, и из ящика вдруг громко запела тётя. У меня от страха мурашки поползли по коже. Как только тётя в ящике запела, все сидящие за столом встали и начали кружиться парами вокруг стола. Я отошла к окну, где стоял маленький стульчик, и присела на него, пытаясь успокоится. Сердце моё сильно стучало, и было тяжело дышать. Мне было очень жарко и очень хотелось пить, но я не знала, где в этом доме ведро с водой…

Мои мысли перенесли меня тут же в маленький дом, где жили добрые бабушки, где всё было таким знакомым. На веранде, на большой лавке стояло ведро, а рядом стояла маленькая кружечка, и я всегда сама могла напиться, когда мне этого хотелось. А ещё на веранде стоял большой умывальник, и мне около него ставили стульчик, потому что мне нравилось пить из него, ловя маленькую струйку воды ртом, а на большом столе под салфетками всегда лежало что-то вкусненькое, и я всегда могла полакомиться, и меня никто за это не ругал. В комнате на печи всегда стояла кастрюлька с моей любимой гречневой кашей. От этих воспоминаний мне стало так хорошо, что я немного успокоилась.

В то время, когда я придавалась приятным воспоминаниям, ко мне подошёл Саша и предложил посмотреть, что находится в подарочном пакете, который я так и не открыла. Не долго думая, он перевернул пакет, и всё его содержимое высыпалось прямо на пол. Хорошо, что Саша стал мне объяснять, что передо мной находилось, потому что я раньше таких диковин не видела. Сначала указав на яркое яблоко, он сказал, что это апельсин и сразу стал руками снимать с него кожуру, а затем он легко разделил его на дольки и предложил мне их попробовать. Вкус был необычным и просто замечательным. Потом Саша протянул мне что-то коричневое, липкое и сказал, что это финики. Я попробовала, и мне показалось, что это слишком сладко, и ещё было очень неприятно от того, что пальцы остались липкими. Саша, видя мою растерянность, продолжал меня удивлять. Он поднял с пола очередное лакомство и сказал, что это грецкий орех. Взяв несколько штук в руку, он направился в сторону двери, жестом приглашая меня за собой. Я послушно последовала за ним. Всё, что происходило дальше, меня тоже очень удивило. Саша с хрустом разламывал орехи, зажимая их дверью. Я оглянулась, думая, что на шум прибегут тёти и станут ругаться, но тёти и дяди сами шумели так громко, что нашего шума они не слышали. Орехи мне тоже очень понравились, но теперь ещё больше хотелось пить. И я решилась заговорить с мальчиком.

– А где у вас ведро с водой? Мне очень пить хочется.

Мальчик поднял брови и сказал с удивлением:

– А у нас нет ведра, у нас вода в графине, пойдём, покажу.

Он взял меня за руку, и мы пошли, судя по всему на кухню.

На кухне возле стола стояла какая-то тётя. Саша попросил у неё воды. Тётя посмотрела на меня и спросила:

– А это, что за девочка с тобой?

– А это мне сестру знакомиться привезли, её зовут Полина, и она младше меня на три года.

– А может вам дать лимонаду?

– Ой, тётечка Сонечка, давайте нам лимонаду, конечно!

Тётенька стала наливать в стакан воду, которая была цветом, как чай, но она пузырилась и шипела.

Саша взял стакан и стал быстро пить. Я осторожно поднесла стакан ко рту и немного пригубила, было сладко, но пузырьки били в нос, и я морщилась. Саша, который уже выпил, с нетерпением мне говорил:

– Да пей же ты скорей, а то пузырьки все выйдут!

Но мне пузырьки мешали, и я пила медленно, а Саша с нетерпением меня подгонял:

– Ну, пей же ты быстрей, а то все пузырьки выйдут!

Мне пузырьки мешали, и я пила медленно, а Саша с нетерпением меня подгонял:

– Ну, скорей же! Скорей!

Лимонад – это было ещё одно большое открытие в моей маленькой жизни. Но после выпитого, я почти сразу как-то странно себя почувствовала. У меня всё поплыло перед глазами, рот наполнился сладкой слюной, и у меня началась мучительная рвота. Ноги мои ослабли, и я села на пол. В уходящем сознании я слышала причитания тёти Сони:

– Ой, мамочки родные, что ж это с дитём-то делается-то!? Санечка, беги скорей мамку свою кличь, видишь, как бедолага мучается! Страсти-то какие! Видать, девочка-то совсем-таки хворая.

Потом было ощущение, что я вознеслась на д землёй. Это дядя-папа, перенёс меня на кровать. Потом сознание то появлялось, то вновь погружало меня в пустоту. Я иногда слышала голоса. Потом, когда всё прояснилось, я услышала, как говорила Сашина мама:

– Галя ты так не переживай, это Саня накормил её всем сразу, да ещё газировки дал, она ведь к такой еде не привычная, вот и отторгает организм, а вот температура от чего, пока не пойму. Пусть поспит, зайдём позже, может, потом ясней станет.

И опять тишина, пустота… Потом вдруг чётко услышала нежный голос бабушки Арины:

– Поленька, милая, всё будет хорошо…

И вдруг я почувствовала, как по моим щекам потекли горячие слёзы, мне захотелось плакать в голос, но я боялась, мне не хотелось, чтоб снова приходили тёти и бесцеремонно трогали меня. Но через какое-то время они всё-таки пришли. Хозяйка дома мне просунула под мышку холодный градусник, тётя-мама гладила меня по голове и приговаривала:

– Ну, вот что нам теперь делать с тобой? Нам нужно ехать, а ты разболелась, и как нам теперь быть?

Я чувствовала её раздражение и ощущение вины очень мучало меня и пугало. Потом с тревогой в голосе заговорила красивая тётя:

– Галя, у девочки температура тридцать девять и сыпь по телу, это ветрянка.

– Ну, откуда она могла взяться?

– Возможно, инфекцию вы подхватили в поезде. Что ж, будем лечить, придётся нам всем на недельку задержаться. Наш Саша ветрянкой уже переболел, так что для нас это теперь не страшно.

Оказалось, что Сашина мама была врачом, и она сразу начала меня лечить. Сначала она принесла таблетки, растолкла их в порошок, затем смешала порошок с мёдом и заставила меня всё это съесть, запивая тёплым молоком. Потом она взяла пузырёк с тёмной жидкостью, куда стала макать спичку с ваткой, а затем начала смазывать красные точки на моём теле. После этой процедуры она укрыла меня одеялом и велела спать. Выходя из комнаты, она оставила зажжённой настольную лампу, которая стояла на тумбочке рядом с кроватью.

Праздник продолжался, играла музыка, слышался смех, и всё это теперь было без меня. На противоположной стороне от кровати, на стене, над небольшим столиком, уставленным всякими баночками, висело большое зеркало. Мне очень захотелось посмотреть на результаты лечения. Я тихонько встала и подошла к зеркалу. Даже при не полном освещении то, что я увидела, повергло меня в шок. Всё моё лицо, плечи, руки, живот, ноги были покрыты зелёными пятнами.

Я была такой страшной, что сама была напугана. От отчаяния по моим щекам опять заструились горячие слёзы, и зелёные струйки полились по щекам, от чего я испугалась ещё больше. У меня не было носового платка, и я не знала, чем мне вытереться, поэтому я боялась ложиться в постель, так как могла запачкать подушку, присев на краешек кровати, я стала ждать, когда высохнут мои слёзы. Мне было страшно одиноко и обидно от того, что я не могу, как Саша сидеть возле ёлки. Слёзы душили меня, но я боялась плакать из-за зелёных струек…

Меня манили звуки музыки, и я тихонько подошла к двери и приоткрыла её. Некоторые гости сидели за столом, некоторые танцевали, дяди курили у окна. Вдруг Сашина мама и тётя-мама подошли почти к двери и стали разговаривать. Сначала заговорила тётя-мама:

– Ну, как тебе наша девочка?

– Очень маленькая и напуганная, но это со временем пройдёт. Но я тебе удивляюсь, зачем такие жертвы, ведь не понятно, что лет через десять будет.

– У всех семейных дети, и люди пристают постоянно с расспросами, а теперь всё как у людей. Правда, наша девочка какая-то неказистая, но тут уж не приходилось выбирать, ты же знаешь, у нас в этом вопросе были сложности – репрессированным детей напрямую не дают, вот и пришлось прибегать к хитростям. Можно сказать, случай помог. У одних наших друзей в Инте знакомые оказались в Измаиле, которые решили от девочки избавиться, но не хотели отдавать в детский дом, а искали сами желающих взять ребёнка в семью. Вот нам и подсказали добрые люди. Мы списались с бабушкой девочки, а потом во время Володиного отпуска, прошлым летом и съездили. Все документы быстренько оформили и девочку к Володиным родителям отвезли, чтоб пообтесалась немного, а то она какая-то толи странная, толи дикая. Да только из этого ничего не вышло – девочка, как молчала, так и молчит. Да у них там в доме, как в старом храме, и порядки дикие, там поневоле замолчишь.

– Всё с ней будет нормально, просто время нужно. Такая маленькая, а столько стрессов. Забрали из родного дома, потом от Володиной родни. Для неё всё ново, всё непривычно. Вот даже непривычная еда вызвала такую бурную реакцию. Следите за её питанием, кормите пока всем для неё привычным и ни к чему не принуждайте, она сама включится в ваш ритм жизни, это я тебе как врач говорю. Коли взяли, так уж терпите.

– Да и не говори, куда уж теперь денешься. Но я вот переживаю, приедем домой, люди то с расспросами налетят. И ну ребёнка изводить, мол, как тебя зовут, кого больше любишь – маму или папу. А мне красней да объясняйся, почему она молчит.

– Ой, Галя! Нашла, о чём печалиться, говори, что она очень робкая и чужих людей смущается, а там, глядишь, девочка и начнёт потихоньку общаться.

– Да вот ещё и маленькая она очень, всем это в глаза бросается. За полгода и не выросла ни на сантиметр, и не поправилась. Мы с Володей крупные, вот и будут пенять – в кого она у вас такая кроха.

– Ну, скажи, что она в вашу бабушку пошла и лицом и ростом.

– А ведь и правда, у Володи бабка Арина Аристарховна такая сухая и маленькая, как мумия египетская.

– Вот видишь, будет в этом доля правды, а если ещё и карточку парочке любопытных покажешь, то и вовсе все скоро упокоятся.

Не многое мне было понятным из их разговора, но главным, что уловило моё сознание, было то, что я не нравлюсь тёте-маме. Меня охватил панический страх, а куда она теперь меня денет такую страшную…

С этими неутешительными мыслями я уснула, и мне снился домик с верандой, цветы в палисаднике, и я всё время слышала, как бабушки поют мне колыбельную…

После нескольких дней моей мучительной болезни, которая изматывала температурой, чесоткой, лекарствами и постоянным страхом не понравиться тёте-маме, наступил наконец и приятный день. Мне разрешили выйти из комнаты, и я со всеми вместе завтракала за столом. После завтрака, Сашина мама подарила мне красное плюшевое пальто с капюшоном и боты на меху. Всё это она тут же на меня примерила и подвела к большому зеркалу. Я видела себя в нём во весь рост. То, что я видела, мне очень понравилось, и я впервые подумала о себе, как о красивой девочке, это было очень смело. Тётя-мама рассыпалась в благодарностях к Сашиной маме.

– Бэллочка, дорогая, я так благодарна тебе! Теперь наша Полина на человека похожа. Прямо приятно теперь посмотреть на неё. Надо ей ещё платьица прикупить, чтоб перед людьми не было стыдно. Володины родители об этом не позаботились, да и нам как то было всё не до того. Но мы теперь это непременно исправим.

Про меня за разговорами все забыли, а мне было жарко, и я не знала, что мне делать. Выручил меня опять мой брат Саша. Он снял меня пальто и боты, затем взяв за руку, отвёл на кухню, где стряпала их домохозяйка Соня. Увидев меня, тётя Соня запричитала:

– Ой, ты ещё больше исхудала, ну прямо горе какое-то! Тебя ж теперь откармливать надо, а то прямо страх на тебя смотреть.

Вот теперь, когда я чуть успокоилась и решила, что я красивая, тётя Соня вдруг заявляет, что на меня страшно смотреть. И опять страх сжал всё моё существо в комок, который каким-то образом отозвался спазмом в желудке, и уже знакомое чувство тошноты овладело мной. Но я постаралась изо всех сил его подавить, судорожно сглатывая подступившую сладкую слюну. Поэтому, когда тётя соня предложила нам блинчики с вареньем я сразу же отказалась, чем очень огорчила тётю Соню.

– Дитятко ты моё родное, да как же ты поправляться будешь? Надо больше кушать и будешь ты тогда красивой девочкой.

Но я не поддавалась на её уговоры и выпила лишь стакан молока, в то время как Саша выпросил лимонаду и пил его с нескрываемым удовольствием.

Потом, видимо, шла череда неярких событий, которые не отпечатались в моей памяти, а затем снова яркая вспышка, которая отпечаталась в сознании на всю жизнь. Этой яркой вспышкой в детском сознании было посещение маминых родственников на Украине. Первым впечатлением от прибытия в город Миргород к родственникам тёти-мамы было то, что я, как мне показалось, разучилась понимать людей. Я испугалась и подумала, что я опять чем-то заболела.

Как только все приехавшие вошли в дом маминых родителей, а именно: мои мама и папа, Саша и его мама и папа, к нам на встречу, на большую веранд, вышло много не знакомых мне людей. Они все очень громко говорили. Особенно выделялась среди них, как потом выяснилось, мама моей мамы, а значит ещё одна новоявленная моя бабушка. Она буквально набросилась на меня с поцелуями и объятиями, и я в испуге спряталась за моего папу. А она продолжала громко говорить, указывая жестами на меня:

– Яка ж вона малэнька, да худэнька! Ну, нечёго, мы еи откормымо, и вона як уси диты будэ у нас справна.

Затем ко мне подошла тётя, очень похожая на мою маму и заговорила со мной, но я её поняла.

– Здравствуй малышка, меня зовут тётя Катя и я сестра твоей мамы. Я надеюсь, мы с тобой подружимся. А вот мои дети, – и она указала рукой на мальчика и девочку которые подошли вместе с ней, – их имена Коля и Тамара, они твои брат и сестра.

Для меня тогда это мало что значило, но большое количество незнакомых людей пугало. В довершении всего под конец ко мне подошёл самый старый из присутствующих мужчина, взял меня за руки и, притянув к себе проговорил:

– Ну, дайте ж и мени подывитыся на це малэ чудо! Так ось ты яка, Полинка! Ну, шоб ты знала, я твий дидусь и звуть мэнэ Охтыс. Як ты прыидешь до нас литом, то мы з тобою будэмо ходыть на пруд по рибу и козу пасты.

И опять я ни чего не поняла, и мне стало не по себе, но меня снова выручил брат Саша. Он подошёл ко мне и сказал:

– Ты их не бойся, они вполне нормальные, просто мы приехали на Украину и они говорят на украинском языке, он не сложный и ты скоро научишься их понимать. Дедушка и бабушка очень добрые и весёлые. Я к ним приезжал на лето, было здорово, они мне всё разрешали и ни за что не ругали.

Всё что происходило потом, не переставало поражать моё сознание. Вскоре все сели обедать за очень большой длинный стол. А вокруг стола стояли не стулья, а большие лавки со спинками. На стол ставили глиняные тарелки, глиняные стаканы, кувшины и каждому подали большие деревянные ложки.

Борщ новая бабушка Ульяна налила всего в три тарелки, и все, кто сидел к ближней, ели из неё, а чтобы не проливать борщ на стол, все подставляли под ложку большой кусок домашнего хлеба. Поскольку я, сидя на лавке, не дотягивалась даже до края стола, то меня посадили отдельно в сторонке. Столом мне служила большая табуретка, а сиденьем маленькая. Я была очень рада этому уединению. У меня была отдельная тарелка и маленькая, но тоже деревянная ложка.

За большим столом было шумно, говорили все сразу и каждый на своём языке. На меня никто не обращал внимания, и я была предоставлена сама себе. Борщ, который все с удовольствием ели, мне не нравился, и я его не стала есть. Меня интересовала комната, в которой мы обедали. Прямо напротив меня находилась огромная печь. Она занимала один из углов комнаты и была до самого потолка. У бабушек Даши и Арины, печь была маленькая и напоминала стол, на который ставили кастрюли. Здесь же для кастрюль и сковородок, в печи была большая дыра, куда спокойно может поместиться такая девочка как я. Сбоку у этой чудо печи я увидела ступеньки, по которым можно залезть на печь. У этой странной печки два этажа: один, чтобы готовить, другой, чтобы спать – так мне Саша сказал. В другом углу комнаты находился большой стол и вокруг него большие лавки, где сейчас обедала вся многочисленная семья главы семейства – Денисенко Феоктиста Васильевича, в далёком прошлом офицера царской армии и владельца кузни и мельницы в селе Керменщина. Такое название соло имело благодаря фамилии её владельца, который был полновластным хозяином огромных угодий в царские времена…

После обеда взрослые дяди и тёти стали играть за столом в карты, это тоже было для меня открытием. Все брали в руки цветные картинки, а потом бросали их с силой на стол, сопровождая это действие разными возгласами, не всегда понятными для меня, а Саша мне потом пояснил, что они матюкаются и чтоб я не вздумала, что-нибудь из услышанного повторить, а то мне за это уши надерут. Говорил он это всё шёпотом, подмигивая глазами. Я не всё поняла, из того, что он говорил, но не решилась переспрашивать. Большие дети – Тома и Коля предложили всем залезть на печь и там поиграть в семью. Мне было очень интересно, как играть в семью и я согласилась, не осознавая того, что главной игрушкой буду я. Девочка Тома всем распределила роли, и каждый должен был её слушать, потому что она старшая. Она играла роль мамы, папой был её брат Коля, а я и Саша были их детьми. Саша всё время лазал с печи и обратно, якобы ходя в школу. Коля проделывал то же самое, ходя на работу, а Тома тем временем завернула меня в одеяло, и качала на руках, напевая незнакомую песенку. Когда возвращался Саша из школы, а Коля с работы, вся семья садилась есть. Тома с важным видом раздавала мальчикам печенье, а мне совала в рот соску, надетую на бутылку, в которой находилось молоко. Мне было ужасно жарко, и пить молоко из бутылки совершенно не хотелось, но это никого не интересовало. Тома продолжала меня интенсивно трясти и совать в рот соску, при этом приговаривая:

– Ешь, моя маленькая, ешь, вырастешь большая и пойдёшь в школу, как Саша.

Все эти муки продолжались до тех пор, пока меня не стошнило.

Мои мучители не на шутку испугались, быстро меня развернули, вытерли какой- то тряпкой, и стали уговаривать, не жаловаться на них взрослым. Я и не собиралась этого делать, поскольку не знала как, да и кому.

Не знаю, сколько времени мы провели в Керменщине, но ничего интересного в доме более не происходило.

Затем опять последовало яркое и незабываемое событие, от которого я снова испытала всеобъемлющий страх. Случилось это в день нашего отъезда, на железнодорожном вокзале, когда мне вдруг пришлось созерцать грохочущий огромный чёрный паровоз, из трубы которого валили клубы гари. Это чудовище постоянно издавало фыркающие звуки, и из-под его колёс постоянно вырывались шипящие клубы пара. За ним тянулись, гремя огромными колёсами вагоны, в одном из которых мне предстояло отбыть в конечный пункт моего проживания с новыми родителями.

Все были заняты погрузкой многочисленной поклажи, а меня поручили Саше. Он сначала держал меня за руку, сидя со мной на скамейке, а потом, наказав мне не двигаться с места, побежал в здание вокзала за мороженым. Я буквально вжалась в скамейку, на которой я сидела, при появлении этого монстра. От неё до паровоза было так близко, что она вся сотрясалась в такт его грохота. И ни кому и в голову не пришло, что маленькой девочке может быть очень страшно находиться вблизи такого чудовища. Никто не сел со мной рядом, не ободрил, чтобы мне не было так страшно. Меня потом ещё долго после этого обуревали приступы страха при каждом приближении грохочущего и фыркающего паровоза. Именно тогда на вокзале в Миргороде, впервые чувство тоски и глубокого одиночества посетило меня. Все были настолько увлечены разговорами и суетой с вещами, что обо мне совсем забыли. Я находилась в каком-то липком оцепенении, из которого меня буквально вырвал громкий голос моей рассерженной мамы:

– Ну, посмотрите на неё, сидит себе и молчит, а я с ног сбилась её разыскивая!

Не знаю, что для меня было большим злом, шум паровоза или её истеричный крик.

Я интуитивно вся сжалась, и казалось, перестала дышать.

В это время подошёл мой папа и разрядил накаляющуюся обстановку:

– Галочка, ну что ты на неё кричишь, она-то в чём виновата? Это я её сюда посадил и поручил приглядывать Саше. Где я её оставил, там она и сидит, а вот Саша куда-то убежал.

– Нашёл, кому ребёнка доверить! Я тут бегаю, волнуюсь, а ты мочишь!

– Галочка, но ведь ты меня не спрашивала о том, где Полина находится.

– А сам ты не додумался мне сказать, где она сидит, да?

– Галочка, ну не кричи ты так, ведь люди смотрят.

– Да какое мне дело до людей, у меня ребёнок пропал!

– Ну почему же пропал, ведь она вовсе ни куда не пропадала.

– Это она по-твоему не пропадала, ты же знал, где она находится, а по-моему пропала, и это ты виноват, что я так нервничаю, прямо вся изошлась!

Они бы, наверное, ещё долго спорили, но их спор прервал оглушительный свист, который издал паровоз. Они как по команде замолчали и даже замерли на какое то время. Потом мама вдруг закричала истошным голосом:

– Володя, скорей! Мы отстанем от поезда!

Папа подхватил меня на руки и побежал к вагону. В это время мама, гремя каблуками, бежала за нами. За мамой бежали все родственники и что-то кричали нам вслед. Когда мы вошли в вагон, папа остановился со мной у окна и стал махать рукой провожающим. К нам присоединилась мама, она плакала и тут же вытирала слёзы платочком. Паровоз, издавая страшный лязг, судорожно тронулся. Все провожающие побежали вслед за вагоном, судорожно размахивая руками и что-то крича. Тёти плакали и махали платочками вслед удаляющемуся вагону…

После того, как провожающих не стало видно, мы все зашли в наше купе и дальнейших наших приключений я не помню. Видимо, для меня достаточно было новых потрясений, страхов, и мой мозг отключился, погрузив меня в спасительное небытие…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОТВРАЩЕНИЕ К ЕСТЕСТВУ

В начале февраля 1959 года, мы прибыли в город Инта, который находился почти у Полярного круга. Зимы там по обыкновению длинные, морозные, снежные, а лето знойное, короткое, с совершенно не заходящим солнцем. Но все эти прелести севера я познавала медленно по мере моего взросления.

А первое впечатление нового дома был вовсе не сам дом, а баня. Видимо сразу после долгой дороги, ввиду отсутствия в доме всяческих удобств, мы все отправились мыться в баню.

Перед дорогой меня основательно одели. Сначала меня облачили в меховую шубу, затем надели такую же шапку и варежки. На ноги надели странную обувь, называемую валенками. Потом поверх всего на меня накинули большую пуховую шаль, затем, перекрестив её концы спереди, провели под руки и завязали на спине. После всех этих манипуляций, я походила скорее на маленького пингвина, чем на девочку.

И более того, я почти совсем не могла двигаться. Но впоследствии оказалось, что двигаться мне вовсе не обязательно, поскольку всю дорогу, до места назначения, меня на руках нёс мой папа. Я высоко вознеслась над землёй, и мимо меня проплывали закованные в иней деревья, дома. Всё казалось не настоящим, кроме мороза. Его хоть и не было видно, но зато он хорошо ощущался на моих щеках. Щёки приятно пощипывало, и было немного щекотно. Вскоре мои ресницы покрылись инеем, и от моего дыхания платок вокруг лица стал белым, как снег.

Когда мы пришли в баню, папа пошёл мыться в мужское отделение, так мне мама пояснила, а мы с мамой направились в женское. Мы сначала вошли в большую комнату, обставленную сплошными шкафами. К одному из таких шкафов мы с мамой подошли, она его открыла и велела мне раздеваться, а вещи класть в него на полочку. Я разделась до трусиков и стала ждать, пока разденется мама. И тут начались мои новые испытания. К моему большому удивлению, мама сняла с себя всё бельё и осталась совершенно голая, что собственно и напугало меня не меньше паровоза. Кода со мной мылись бабушки Даша и Арина, они всегда были в белых сорочках, а я в трусиках. Но теперь передо мной стояла большая, толстая тётя с большим животом, большими отвисшими грудями и каким-то, волосатым чёрным островком под животом. Раздевшись, она посмотрела на меня с удивлением и сказала:

– Снимай живо трусы и пошли скорее мыться, а то мы все сажей обросли.

На её приказ я в знак отрицания покачала головой. Тогда она, недолго думая, сама быстро сдёрнула мои трусики, и грубо дёрнув за руку, поволокла в другую комнату.

То, что предстало моему взору за следующей дверью, повергло меня в шок. Впоследствии, много лет спустя, увиденное мной в бане напоминало мне картины Страшного суда. В заполненном клубами густого пара помещении, находилось множество деревянных скамей, где сидели, стояли, в разных позах, женщины разного возраста и телосложения. Совсем рядом со мной сидела древняя старушка, её кожа буквально свисала с её худых рук и ног. Грудь, похожая на листья лопуха, спокойно покоилась на её коленях. Она неторопливо расчёсывала свои белые длинные волосы. Сразу следом за ней стояла тётя, гораздо полнее моей мамы. Одна её нога, которая по толщине в два раза превосходила моё тельце, стояла на лавке, и она, держа целый кусок мыла в руке, с усилием натирала волосатый остров между ног. Третья тётя, желая уступить нам место на лавке, решила убрать свой тазик на пол, при этом, ничуть не смущаясь, она нагнулась к полу, повернувшись к нам задом, таких внушительных размеров, что всё остальное, что было вокруг, оказалось не доступным моему взору. Зато её необъятные телеса предстали во всём естестве и в довольно неприглядном и ужасающем виде. Вся её кожа будто бы состояла из сплошных бугров. Между ног виднелись огромные темные пятна, на ногах змеились фиолетовые ленты. Все эти мерзкие видения, вызвали во мне такое отвращение, что меня начало судорожно тошнить. Я согнулась пополам, и меня стошнило прямо на пол, по которому текла мыльная жижа со всех этих неприглядных тел, и осознание этого, только усиливало мои позывы к рвоте. Все вокруг запричитали на все лады, пытаясь хоть как-то помочь моей растерявшейся маме, и наконец, старая бабушка, которая первая предстала передо мной в этом аду, вразумила мою бездействующую мать:

– Да вынеси ты наконец дитя отсюда! Неужели не понятно, что от духоты ребёнку плохо стало!

И хотя она была не права, но я мысленно благодарила её за спасение. Когда мама наконец вынесла меня в предбанник и положила на скамейку, меня начало почему-то трясти и стало вдруг очень холодно. Рядом сидевшая тётя, наблюдавшая за нами, сказала моей маме:

– А у вашей девочки, пожалуй, шок.

Мама метнула на тётю взгляд полный негодования.

– Какой ещё шок? Сидите себе и не вмешивайтесь в наши дела, сами и без вас разберёмся!

– Ну, зачем же так грубить, милочка, я ведь помочь вам хочу, надо же дознаться, от чего ей так плохо.

– Тоже мне, дознавательница нашлась, дома у себя дознавайся.

– Какой кошмар, да вы, милочка, просто хамка!

– От такой же и слышу!

Покачав головой, тётенька ушла, а мама продолжала ругаться:

– Тоже мне, доброхоты выискались, с советами лезут. Сами мы и без них разберёмся. А ты, горе моё луковое, лежи здесь и жди, пока я помоюсь. Всё равно нам без папы домой не попасть. Ключи от дома у него, а он в мужском отделении моется, мне его никак не позвать.

После этих слов она быстро и надолго удалилась, а я измученная дурными видениями и плохим самочувствием, моментально уснула.

После этого события, меня ещё очень долго преследовали

видения из бани. Очень часто моё сознание, помимо моей воли, любого увиденного мной человека, являло мне голым, и я вся внутренне содрогалась. Это явление очень мучило меня, но я ни как не могла от него избавиться. Со временем видения стали более смутными, но остались во мне на всю жизнь. Если моё внимание, привлекала какая то личность, то моё воображение тут же услужливо являло мне его в истинном естестве…

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ОСОЗНАНИЕ СМЕРТИ

Вся дальнейшая моя жизнь состояла из того, что я пыталась понять, как понравиться маме и папе. Мама была женщиной, в которой смена настроений происходила почти ежечасно.

Если она читала книгу, то всё иное переставало для неё существовать. Я чётко усвоила, что в это время её нельзя ни о чём просить, иначе придётся выслушать целую лекцию о том, что ни кто не считается с её интересами. Хотя я чётко и довольно рано уяснила, что жизнь в нашем доме как раз вся состоит из того, чтобы блюсти только её интересы. Жизнь папы, была истинным служением своей драгоценной супруге, и служение это было мучительным и весьма унизительным. Он выполнял все её прихоти, какими бы нелепыми они не были.

Одной из таких нелепых прихотей было желание приобрести поросёнка. Её совершенно не смущало то, что мы жили в самом центре города, прямо у горисполкома. Она игнорировала и тот факт, что площадь рядом с нашим домом, является излюбленным местом для прогулок и потому появление поблизости свиньи будет не совсем уместным, учитывая её громкое хрюканье, визг и вдобавок к этому ещё и неприятные запахи. Но на маму эти доводы не производили никакого впечатления. Она требовала, чтобы папа обдумал, как следует разместить желаемого ею питомца в нашем боксе.

Дело в том, что рядом с каждым домом в нашем городе строились отдельные небольшие здания, где для каждой квартиры отводился бокс, для хранения второстепенных вещей. Заготовки на зиму, хранить там было невозможно, так как температура зимой опускалась почти до минус пятидесяти градусов.

В основном там хранились санки, лыжи, коньки. Многие мужчины увлекались охотой и рыбалкой, и в боксах находилось всё необходимое для их увлечений. Мой папа ни чем таким не занимался, ибо мама ему не разрешала. Мотивировала она это тем, что не последнюю корочку приходится доедать и потому нечего ему с мужиками по лесам шастать да водку пить. Было у местного населения ещё одно очень интересное увлечение, приятное и полезное во всех смыслах, и делать это можно было всей семьёй – это сбор ягод и грибов, которые в местных лесах были в несметном количестве. Но и на это у мамы был свой взгляд. Она неизменно повторяла папе, при его попытках увлечь маму собирательством, что, мол, нечего там в лесу ноги ломать, да мошкару кормить. Ну а если уж ему так хочется ягод, да грибов, то ничего нет проще, как сходить на базар, да всё это купить, сколько душе угодно. И на все уверения папы, что сама прогулка по хвойному лесу приносит большое удовольствие и пользу здоровью, она неустанно ему повторяла, что при её здоровье, это приносит только вред, и если он на этом постоянно настаивает, то он просто желает поскорее её угробить. По глубокому убеждению мамы она болела всеми болезнями, которые только могут случиться с такой чувствительной женщиной, как она. И поскольку все болезни проистекают исключительно он нервного напряжения, а тревожит её буквально всё, начиная от жужжания несносной мошкары, до раскатистого храпа папы, то она несчастная, постоянно находится буквально на грани жизни и смерти.

Вот так мы и жили, в окружении буйной природы, но совершенно лишённые возможностью любоваться её красотой, ибо чётко стояли на страже здоровья глубоко страдающей мамы. Видимо, ей уже и самой, помимо чтения всевозможных романов, просмотров всех фильмов в кинотеатре, который мы посещали через день, было маловато развлечений, и потому ей непременно захотелось завести поросёнка. На все уверения папы, что это совсем не возможно, по гигиеническим соображениям, ибо в соседних боксах будет ужасный запах, а перед папой встаёт проблема, куда девать продукты естественного отхода, она неизменно повторяла, что он просто не хочет сделать для неё такую малость, ибо совсем не заботится о её душевном комфорте. Папа не смог долго выносить упрёки в его чёрствости и нежелании всё как следует продумать, для того, что бы осуществить её мечту о поросёнке…

Мне помнится, что тогда ещё в пять лет, я подумала, разве может свинья быть мечтой. У меня были совершенно другие мечты, мне хотелось, чтобы у меня была собака…

Видимо всё же папа решил всё хорошо обдумать и приняться за подготовку бокса, которая предшествовала осуществлению маминой заветной мечты.

Первым делом, папа отгородил в нашем боксе место для сна, будущего обитателя. Он соорудил, что-то вроде большого домика и выстелил всё несколькими слоями толстого войлока, чтобы обитателю сего жилища было тепло. Потом он смастерил деревянное корытце для кормёжки и прибил его к стене. После этого он обшил железом пол и на полметра стены, чтобы никакая влага не просочилась к соседям, после чего пол выстелил толстыми досками и на них настелил сухую траву.

Когда все приготовления были исполнены, в один из воскресных дней мама с папой, оставив меня дома одну, отправились в ближайший посёлок за маминой мечтой.

Об их прибытии я услышала ещё задолго до того, как они открыли дверь, ибо визг поросёнка был слышен на всю округу.

Когда, наконец, мама, совершенно счастливая, переступила порог квартиры с драгоценной ношей на руках, я смогла впервые увидеть маленького розового и совершенно перепуганного поросёнка. Его прямо в прихожей опустили на пол, и первое, что он сделал, это оставил под собой лужу, а затем побежал на кухню и спрятался под столом. И я сразу поняла, что малыш ищет место, где бы он мог спрятаться, чтобы его никто не трогал.

Мама сразу принялась придумывать ему имя, папа был занят ликвидацией лужи, а я полезла под стол, желая успокоить поросёнка. Малыш судорожно подёргивал пятачком и тихонько похрюкивал. При моём появлении он как бы подпрыгнул на месте, и его белая шёрстка на спинке поднялась дыбом. Я буквально чувствовала, как ему страшно. Его забрали от мамы и принесли в чужой дом, и при этой мысли, какие-то смутные воспоминания подсказывали моему сознанию, что в нас есть нечто общее, и я всей душой привязалась к этой маминой мечте.

Назвать нашего питомца мама решила Кабуняра. Поначалу, малыш целый месяц жил в нашей кладовой, которая находилась рядом с кухней. Дверь кладовой теперь не закрывали, чтобы Кабунярке не было скучно, а чтобы он не бегал по всей квартире, папа поперёк дверного проёма прикрепил большую фанеру. Теперь в любое время я могла наслаждаться обществом хрюкающего друга. Он довольно быстро привык к моему обществу, и я подолгу играла с ним в кладовке. Мама как-то быстро потеряла интерес к предмету своей мечты. Вся её забота сводилась к тому, чтобы приготовить Кабуняре еду, но кормить и убирать за ним входило в обязанности папы. Удовольствие это было весьма сомнительное. Малыш обладал отменным аппетитом, и поэтому рос, как говорится в сказках, не по дням, а по часам.

Через месяц по решению мамы Кабунярчик был выдворен из квартиры и переселён в комфортабельный бокс. Но наш питомец не оценил своё новое жилище и кричал несколько дней к ряду, вводя людей, прогуливающихся по площади в недоумение. Оно и понятно, после того, как он весь день пребывал в приятном обществе, его вдруг обрекли на полное одиночество. Для того, чтобы ему не было так страшно и одиноко, папа провёл в бокс электричество, и этого, по мнению мамы, было вполне достаточно для полного комфорта. Но мне было жаль малыша, я часто думала о нем, особенно перед сном, лёжа в тёплой мягкой постельке. Как он там, в морозную ночь, один на соломе, и от жалости у меня выступали слёзы…

В основном теперь только мы с папой ходили к Кабунярчику, я – поиграть и утешить его, а папа – кормить и убирать. Но вскоре играть с ним стало совсем не просто. Дело в том, что он при моём появлении сначала громко визжал, приветствуя меня, а затем, стремглав подлетев ко мне, становился на задние ножки, а передними упирался мне в грудь, таким образом, он был вровень с моим лицом и принимался тереться о мой подбородок пятачком. Это был наш с ним обязательный ритуал, после этого я чесала ему между ушками, а он прикрывал глазки, и блаженно похрюкивал. Но мой любимец так вырос и прибавил в весе, что при каждом прыжке валил меня с ног и, ничуть не смущаясь, начинал меня обрабатывать пятачком и покусывать уже лежащую на полу. Всё это приводило к тому, что я была вся в грязи, и по возвращении домой в таком виде, мама жутко ругалась и грозилась запретить мне ходить к Кабунярчику. Внимая моим просьбам, папа соорудил загородку, благодаря которой мой любимец мог дотянуться до меня только сквозь решётку, а я могла просунуть руку и чесать его между ушек. Но и этой меры вскоре уже не хватало. Кабунярчик рос и всё больше привязывался ко мне. При моём появлении радость так его переполняла, что он с лёгкостью поднимался и ставил передние ножки на загородку. От радости и нетерпения, он сильно налегал на неё, и она начинала угрожающе клониться в мою сторону. Папе пришлось ставить основательное высокое ограждение из толстых дубовых досок, и теперь уже я, вставляя ноги в узкие щели между ними, перегибаясь, дотягивалась до его пятачка и мы долго обменивались нежностями.

Невзирая на его внушительные размеры, вёл он себя, как малыш, и я испытывала к нему самые нежные чувства. Лаская его, я всегда с ним разговаривала, а он в ответ нежно похрюкивал. Папа никогда меня не торопил, давая нам вдоволь наиграться. Но после нашего ухода, Кабунярчик всегда жалобно повизгивал, и этот полный тоски призыв, сопровождал меня до самого дома, и я с нетерпением ждала новой встречи, чтобы своей нежностью загладить перед ним нашу вину, за его одиночество. Все мои мысли в то время были заняты размышлениями о моём друге, и все они состояли из сплошных сожалений, поскольку, по моему мнению, Кабунярчику очень плохо жилось в полном одиночестве, в тесноте и холоде. В своих детских мечтах мне грезилось, чтобы мы жили за городом в большом доме и чтобы папа к нему пристроил маленький домик для Кабунярчика. Тогда бы я в любое время могла и без папы к нему ходить и оставаться с ним долго-долго, а летом мы бы вместе с моим другом гуляли бы в нашем садике, и эти светлые мысли делали меня счастливой. В то время Кабунярчик был для меня единственным источником всеобъемлющей любви и радости.

Но вот как-то незаметно прошла зима. Кабунярчик, если его не знать, с виду казался грозным и угрюмым. Места в боксе для него теперь было маловато, двигался он мало и неохотно, всё чаще просто лежал, положив свою большую голову на передние ножки. Папа всё реже меня брал с собой, боясь, что мой друг, в порыве нежности, снесёт загородку и раздавит меня. Но когда мне всё же удавалось его уговорить, и я войдя в сарай, тихонько выглядывала из за папиной спины, Кабунярчик быстро как только мог, поднимался и, виляя своим маленьким хвостиком, подходил ко мне, просовывал пятачок в