Неприятности в пясках

© Евгений Макаренко, 2024

ISBN 978-5-0064-5189-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕПРИЯТНОСТИ В ПЯСКАХ

1

На часах прохожего, остановленного властным жестом Качмарека, было ровно шестнадцать часов. Следующим жестом детектив дал прохожему понять, что тот может идти, и, повернувшись к мокрому от пота пану Яцеку, произнёс:

– Закат через четыре минуты.

Неприлично отъевшийся Мулярчик радостно кивнул головой, «угукнул», и мысленно перекрестился три раза. Сегодня у помощника детектива выдался непростой денёк: ему удалось расклеить девяносто рекламных листовок – все, что они с Влодьзимежем успели изготовить накануне ночью. И восемьдесят девять раз давно уже немолодому, страдающему четвёртой стадией ожирения человеку, приходилось уносить ноги от разъярённых дворников и просто сознательных граждан. Восемьдесят девять раз его догоняли, от чего теперь жутко болели спина, лицо и уши, а костяшки пальцев обильно кровоточили. Только раз пану Яцеку удалось уйти от ответственности за административное правонарушение – после того как приклеил лист бумаги с координатами качмарекова логова и составленного полногрудой пани Плужек текста на дверь полицейского участка. Впрочем, ни он, ни его начальник данному факту удивлены не были.

– А я ведь говорил… – Начал было неприлично отъевшийся Мулярчик, потирая ушибленную носком армейского ботинка ягодицу.

– По статистике, – Прекратил нытьё Влодьзимеж. – Девяносто девять процентов сказанного вами – откровенная чушь! И вы, пан Яцек, прекрасно об этом знаете!

– Ах, ты ж, щенок! – Подумал про себя помощник детектива. – Ты же до вчерашнего вечера и слова такого – статистика, никогда не слышал.

Расклейку объявлений – акт вандализма по здешним законам, изначально планировалась производить под покровом ночи, но в процесс обсуждения вмешалась полногрудая пани Плужек, на минуту отвлекшись от написания очередного романа. Размахивая свежим номером газеты «Лиходейский Быдгощ», она сообщила, что:

– Девяносто процентов совершаемых в Быдгоще среди бела дня преступлений остаются нераскрытыми только потому, что остальные десять – не дело рук одиозного мэра Енджеевича и, цитата: «евойной» клики!

Неприлично отъевшийся Мулярчик засомневался, взял из рук писательницы газету и убедился, что там так и было написано: «евойной». Пан Яцек не поленился, стал читать дальше и выяснил, что кто-то особо одарённый в полицейском руководстве решил, что в светлое время суток если кто-то и безобразничает, то ему и «евойной» клике простительно – ибо кто, дорвавшись до корыта, будет вести себя как-то по-другому? Другие же, совершаемые в лучах солнца преступления, выглядели детской шалостью на фоне бурной деятельности Енджеевича и на них можно смело закрывать глаза. А далее журналист задавался вопросом: почему бы не сократить бюджет быдгощской полиции в два раза, если статистика упрямо утверждает, что половину суток эта самая полиция фактически бездействует?

– Разве ж можно такое печатать? – Изумлённо спросил пан Яцек. – Ведь кое-кто может это прочитать и сделать соответствующие, заведомо неверные выводы!

– Уже. – Деловито изрёк Качмарек и сообщил об изменении плана.

По мнению детектива, не понаслышке знавшего своего помощника, и трезво оценивавшего уровень дарованной тому небесами везучести, будет куда правильнее, если его днём поймают и побьют дворники, нежели ночью выпишут нешуточный штраф блюстители порядка.

– Уж лучше мы купим на сэкономленные деньги курицу гриль.

– Да почему сразу я?! – Возмутился неприлично отъевшийся Мулярчик.

Мужчина и вправду не понимал, почему этим нехитрым делом – расклейкой объявлений, не может заняться быстроногий, юркий, а главное компактный молодой человек!

– Один шанс из тысячи, что между так близко посаженными лопатками окажется булыжник!

– Потому что в нашем тандеме я мозг, а вы всё остальное. – Ответил Влодьзимеж. – А один шанс из тысячи, между прочим, это целых десять процентов, что, согласитесь, не мало.

– А ещё у нашего начальника огромное расстояние между ушами. – Вмешалась в беседу полногрудая пани Плужек. – Лично я бы, будь у меня булыжник, целиться ему между лопаток не стала.

– Теперь-то вам ясно? – Спросил Качмарек помощника и перевёл настороженный взгляд на секретаршу – было бы здорово сейчас выяснить, уж не посмеялись над ним сейчас?

Можно было просто у неё об этом спросить, но что тогда делать, если прозвучит неподходящий ответ? Детектив достал из кармана карандаш и блокнот и записал, что иногда лучше оставаться в неведении. А потом немного подумал и дописал, что о людях, особенно близких, надо думать только хорошее, даже если это полногрудая пани Плужек – психика будет невредимее.

Всю дорогу домой пан Яцек жаловался на боли и судороги и пытался выяснить: нельзя ли помимо курицы гриль выделить средства на покупку какой-нибудь лечебной мази?

– Нельзя. Ни мази нельзя, ни курицы гриль. – Сухо ответил Качмарек. – Все так называемые средства мы с вами куда-то дели.

Неприлично отъевшемуся Мулярчику в значительной мере не понравилось услышанное «мы». Заработанная на последнем деле сумма была весьма приличной, и единственным на что после долгих уговоров расщедрился детектив, был пирожок с ливером. Напрашивался закономерный вопрос «Где деньги?!» и Влодьзимеж, не дожидаясь его озвучения, заявил, что на днях в их офисе установят телефонный аппарат и от полногрудой пани Плужек, наконец, будет хоть какая-то польза.

– Здравствуйте, рада сообщить, что вы позвонили в детективное агентство доктора Качмарека. Чем я могу вам помочь? Будет говорить она в трубку.

– Кто?! Полногрудая пани Плужек?! – Удивлённо спросил пан Яцек и посмотрел на начальника взглядом человека, осознающего, что его хотят бессовестно облапошить.

Ответом на вопросы стал тяжёлый вздох детектива – ему, равно как и неприлично отъевшемуся Мулярчику, было понятно, что писательница – самый никчёмный работник в их предприятии. А те инструкции, что им так долго и тщательно писались, на самом деле, предназначались пану Яцеку, функционал которого теперь рискует существенно расшириться, но об этом Качмарек сообщит ему немногим позже – после того как телефон будет установлен, а на дверях подъездов и автобусных остановках появится обновлённые объявления.

Следующий километр парочка не перекинулась и фразой, и лишь в двух шагах от дома, Влодьзимеж соизволил признаться, что ещё пару дней без клиентов и неприлично отъевшемуся Мулярчику придётся крутить на паперти шарманку, дабы прокормить себя и своего начальника.

– Ну, и зачем мне такой начальник? – Нашёл в себе мужество огрызнуться пан Яцек.

– Ну, так поищите себе другого. Вам сколько лет? Под восемьдесят?

– За семьдесят. – Ответил помощник детектива.

– Не вижу разницы.

У помощника детектива было, что на это ответить, но он решил не развивать тему и не портить себе вечер, равно как и отношения с руководителем. На паперть так на паперть – любой нищий скажет, что куда приятнее побираться, имея директора и крышу над головой, нежели без оных.

Полногрудая пани Плужек сидела в кресле с видом, какой бывает у зловредных старушек, удачно выплеснувших из окна помои на головы расфуфыренных молодух – видать написала сегодня нечто достойное пера Сервантеса. Женщина сразу же обратила внимание на потрёпанный и унылый вид пана Яцека, но выяснять, что произошло, и тем более выражать сочувствия даже не подумала. Она не стала бы этого делать, вернись он домой без уха – по её мнению этот старик был сам виноват в своих бедах, ибо никто не заставлял его вручать жизнь в лапы столь мутного персонажа, коим являлся Качмарек.

– Почему у нас так холодно? – Нервно спросил писательницу Качмарек и демонстративно поёжился.

– А это потому, что у вас был клиент. – Ответила она.

Встрепенувшийся Влодьзимеж не стал тратить время на выяснение того, каким образом связаны оба обстоятельства, и забросал секретаршу вопросами о том, кто это был, чего хотел и вернётся ли снова? Женщина нехотя объяснила, что – гость, мужчина лет пятидесяти, первые полчаса прорыдал, пока она не догадалась накормить его фенибутом, а затем, успокоившись, рассказал про уже немолодого пуделя по кличке Олаф, по недоразумению затерявшегося в болотах неподалёку от Райгрода. И теперь хозяин Олафа ищет парочку смельчаков, согласных отправиться в полную опасностей экспедицию по поиску лохматой потеряшки.

– А ещё он, между прочим, интересовался, умеете ли вы прыгать с парашютом, обезвреживать мины и сооружать долговременные огневые точки из подручных материалов. Я, на всякий случай, ответила, что за мизерную плату вы умеете и не такое. Он очень обрадовался и пообещал вернуться примерно через час

– Ну, а холодно-то у нас почему?! – Визгливо прокричал огорошенный полученной информацией Качмарек, колени которого заметно дрожали и не только от холода.

2

Для инспектора полиции Смыка слово «долго» означало временной промежуток в семьдесят два часа – именно столько он грустил о потере верного и незаменимого пятнадцатилетнего сына капитана Пильха. Этот добрый молодец променял службу в полиции на педагогику, но обещал пану Людвику вернуться через пять лет и сразу в должности министра внутренних дел. Этому должны были способствовать трудолюбие младшего Пильха, дисциплинированность, природная смекалка, обаяние, решительность и позолоченный «Вальтер» с буквами А и Н на рукоятке.

Все семьдесят два часа вселенской тоски нетрезвый Смык налево и направо жаловался на отсутствие перспектив и просил помянуть его слова, когда его прогноз сбудется, и быдгощскую полицию разгонят по причине её бесполезности и бессмысленности, и даже снимать котиков с веток будут приезжать специалисты из Слупска. Одной из тех, кому плакался пан Людвик, оказалась потомственная гадалка Изольда Брюховецкая с Пловецкой улицы. Достав из колоды пикового валета, она покачала головой, поцокала языком и сказала:

– Явится тебе пухлый муж с раскосыми глазами и будет тот муж мудр не по годам! И будет осыпать тебя своими мудростями, да так, что иной раз волком выть будешь, но в то же время станет для тебя надеждой и опорой и будут тебя через его эрудицию ценить и уважать в самой Варшаве!

Инспектор Смык даже всплакнул от столь оптимистичного прогноза и попросил Изольду, если ей будет нетрудно, вынуть ещё хотя бы одну карту, ибо, как говаривали в школе полиции: много информации не бывает. Попросил и пожалел – Изольда вынула червонную даму.

– Будет тебя эта дамочка унижать, травить и презирать. По костям твоим и другим внутренним органам на самый верх лезть. И не будет тебе от неё ни днём покоя, ни ночью – хоть в окно прыгай!

Пан Людвик неспешно утёр слезу, с минуту пристально посмотрел на Изольду и задал ей голосом рявкающим и неприятным два вопроса:

– И кто ж меня, интересно знать, будет уважать в Варшаве, если я в окно выпрыгну? И какой толк от мудрого пухлого мужа под боком, если один чёрт не за горами погибель?

В ответ на это гадалка пожала плечами и достала третью карту – козырного туза!

– Будет тебе через него спасение!

– И как я узнаю, что ты меня не обманываешь и туз это действительно козырный?

– А потому я тебя не обманываю, что колода у меня непростая, а волшебная! В ней все карты – козыри! С вас, пан Людвик, пятьдесят злотых.

Выписав Изольде с Пловецкой улицы крупный штраф за незаконное предпринимательство, инспектор Смык отправился в участок и, в пяти метрах от собственного кабинета встал, будто вкопанный – на лавке у стены он увидал полного мужчину азиатской внешности. Увидав пана Людвика, гость растянул лицо улыбкой, резво вскочил и, широким шагом преодолев отделявшее его от полицейского расстояние, протянул пухлую ладонь.

– Урукбай уулу Байболот!

– Неужели проклял? – Мрачно подумал инспектор, и не сразу, но позволил гражданину пожать дрожащие два пальца правой руки, после чего предательски осипшим голосом предложил проследовать за ним в кабинет.

Секретарша Лода Хоревич старательно натирала многочисленные награды начальника зубным порошком.

– А у меня для вас две новости! – Радостно воскликнула она, увидав Смыка.

– Озвучь. – По-прежнему сипло потребовал пан Людвик и позволил себе хорошенечко откашляться.

– Вас в коридоре дожидается посетитель. – Озвучила женщина и указала зубной щёткой на азиата, стоявшего теперь по правую руку от инспектора.

– Большое спасибо. – Ответил полицейский, вместо того, чтобы обидеть Лоду, как того очень хотелось. – А вторая?

Хоревич виновато улыбнулась и протянула шефу кусочек металла, по очертаниям которого Смык сразу же сделал вывод, что когда-то это был орден Белого орла – награда вручённая ему три года назад президентом Польши! Пан Людвик густо покраснел, набрал в грудь как можно больше воздуха, но обидеть секретаршу не успел из-за вмешательства пухлого мужа.

– Ещё одно неопровержимое доказательство того, что у цыган ничего покупать не следует. – Важно и с чудовищным акцентом заявил Байболот и дружески похлопал инспектора по плечу, вероятно желая поддержать и успокоить.

От этого комментария Смыку захотелось завыть волком. Сомнений не оставалось – азиат и есть пиковый валет напророченный Изольдой с Пловецкой улицы. Полицейского охватило нестерпимое желание поставить, неважно как там его зовут, на четвереньки и вытолкать пинками обратно в коридор, но вспомнились и слова гадалки о надежде и опоре.

– Дать ему, что ли, второй шанс? – Подумал пан Людвик и прошагал в кабинет и увлёк за собой пухлого мужа.

Усевшись в кресла, инспектор и Байболот долго смотрели друг на друга, пока обоим стало неловко, и мужчины переключились на изучение собственных ногтей.

– Предложить ему, что ли, чаю? – Снова подумал Смык, но вспомнив изречение азиата о купленном у цыган ордене, отказался от этой затеи. – Посидим ещё пару минут, и скажу, что у меня срочное дело в другом конце города. Надежда и опора мне бы не помешала, но уж точно не такая хамоватая, как этот, как его там. Уж кто-кто, а пятнадцатилетний сын капитана Пильха такого пренебрежения к субординации себе не позволял.

Инспектор взглянул на часы и почесал подбородок.

– Всё дело в том – Неожиданно открыл рот Байболот. – Что мне очень бы хотелось работать в полиции под началом человека, о котором сложено столько легенд. Под вашим началом, пан Смык!

– Обо мне слагают легенды? – Удивлённо спросил инспектор и с недоверием посмотрел в прищуренные глаза посетителя. – Хотелось бы услышать хотя бы одну.

Глазки азиата быстро забегали, ладошки вспотели, на смуглых пухлых щёчках выступил румянец. Пауза излишне затянулась.

– Если через секунду не откроет рот – выкину в окно. – Подумал пан Людвик.

И Байболот будто прочитал его мысли. Урукбай как следует откашлялся, смочил горло слюной и произнёс следующее:

– Не знаю, правда ли, но мне рассказывали, что целых четыре тюрьмы в Польше доверху укомплектованы постояльцами, обезвреженными и пойманными лично вами.

– Продолжайте. – Довольно улыбаясь, произнёс инспектор Смык, когда азиат решил выдержать паузу в надежде услышать комментарий полицейского.

– А ещё говорят, не знаю, правда ли, что невиновных среди них – тридцать процентов. Это я к тому, что вы лучший из лучших!

Пан Людвик побагровел, мелко затрясся и указательным пальцем указал Байболоту на окно.

– Мы не можем вас взять на работу, потому что вы не поляк!

Урукбай покачал головой, достал из кармана фотографию и протянул её Смыку. На карточке президент Польши Млокосевич обнимался с Байболотом и улыбался так, будто ему кто-то сказал, что под Краковом обнаружили нефтяное месторождение.

– Обратите внимание на глаза пана президента. – Посоветовал азиат.

Пан Людвик присмотрелся и увидел, что в те словно опустошили перцовый баллончик – такими они были отёчными и красными от слёз.

– Это единственно верная реакция на ту историю, что я рассказал пану президенту. И, если у вас найдётся пара свободных минут, повторю её вам.

Смыку не хотелось слушать никаких историй. Ему хотелось остаться одному, выпить чашечку кофе, пригласить Лоду Хоревич и сделать выволочку за изувеченный орден. Однако же гнать из кабинета человека знакомого с президентом представлялось опасным и легкомысленным, и пан Людвик решил, что секретарша подождёт, а сам он потерпит.

– Много-много лет назад, одну молодую и красивую польскую девушку из Быдгоща, которую звали Агнешка, угораздило отправиться в туристическую поездку в Бишкек. В первый же вечер, гуляя по парку, она познакомилась с моим отцом и уже через три минуты забеременела мною. А потом была пышная свадьба и тихая счастливая семейная жизнь в затерянном в горах ауле. Всякий раз, когда отец терял бдительность, мама предпринимала попытки сбежать назад в Польшу, но всякий раз терпела неудачу. А в один прекрасный день Агнешка подготовилась к побегу как никогда качественно – обзавелась ружьём, запасом еды на месяц и машиной, и почти добралась до китайской границы, где и настиг её муж с тремя двоюродными братьями по отцовской линии. Завязалась перестрелка в ходе которой одна из пуль случайно ранила китайского пограничника. Китайское руководство неверно оценило сложившуюся ситуацию, и, по сути, с танками, авиацией и артиллерией вмешалось в обычный семейный конфликт. В тот день я… Я… Стал сиротой. – Байболот разрыдался и потянул руки к Смыку, но был грубо одёрнут. – И ещё, если вы до сих пор не догадались, я – по маме поляк.

– Чушь какая-то. – Подумал инспектор. – Но если Млокосевич действительно рыдал над этой историей, то чёрта с два я за него опять проголосую.

– А несколько месяцев назад в Бишкеке меня познакомили с вашим президентом. – Продолжил гость. – Он неясно зачем прилетал в Киргизию, и на той встрече велел найти вас, если я вдруг когда-нибудь окажусь в Польше.

– Зачем? – Сухо и с ноткой недоверия в голосе спросил инспектор.

– Он сказал, что в моём лице вы найдёте надежду и опору. – Пожав плечами, ответил азиат и смахнул последнюю слезу.

Пан Людвик в который раз за день побагровел, а его глаза налились кровью – он не раз становился жертвой мошенничества – уж такой он был человек, но ещё никогда в собственном кабинете.

– Скажите, знакома ли вам Изольда Брюховецкая с Пловецкой улицы?! – Заорал он и стукнул кулаком по столу. – Когда вы виделись с ней последний раз, сколько заплатили и что она вам за эти деньги наговорила?! И настоятельно рекомендую указать адрес фотоателье, в котором вам сделали эту фотокарточку!

– Клянусь честью отца, что не знаю никакой Изольды Брюховецкой! – Закричал в ответ Байболот и вскочил на ноги. Для пущей убедительности он изо всех сил вытаращил глаза, но они как были узкими, так и остались, а потому не произвели впечатления на оппонента. – Я ни слова вам не наврал! Вероятно, ваш президент посчитал, что только вы поможете мне отыскать родственников по материнской линии!

– Но в таком случае, не вы мне должны стать надеждой и опорой, а я вам! – Парировал пан Людвик.

– Меня это устраивает. – Уже спокойно ответил азиат и снова уселся в кресло. – И поймите правильно – я пока ещё не слишком хорошо знаю польский и мог в своём рассказе что-то напутать. И я знал, что вы можете мне не поверить, а потому вот.

Байболот протянул Смыку напечатанной на казённой бумаге письмо с подписью и печатью президента.

– Разве эта ваша Изольда Брюховецкая смогла бы состряпать подобный документ?

Инспектор быстро прочёл письмо, какое вполне можно было счесть рекомендательным и в то же время оно содержало в себе просьбу оказать содействие Урукбаю уулу Байболоту в поисках польских родственников.

– А потом я решил, – Сказал азиат, дождавшись, когда письмо будет дочитано Смыком до конца. – Что у вас и без меня дел по горло и будет неплохо устроиться с вашей помощью в полицию и лично провести расследование. Вначале следует выяснить, кто из быдгощских Агнешек много-много лет назад улетал с концами в Бишкек и родил там Байболота. А уже потом…

– Довольно. – Заткнул азиата полицейский и ещё раз перечитал письмо. Ошибки быть не могло – гражданин в кресле напротив -протеже президента. И если он хочет стать полицейским, то пусть – ни от кого не убудет. По крайней мере, платить ему зарплату пан Людвик будет не из собственного кармана.

– Кем вы трудились в Киргизии? – Спросил пан Людвик, протягивая Байболоту направление в отдел кадров.

– Скотоводом. – Ответил азиат.

– Отлично. Значит, вы без труда найдёте общий язык с будущими коллегами.

Смык дождался, когда его новый сотрудник покинет кабинет, развернулся в кресле на сто восемьдесят градусов и плюнул в висевший на стене портрет президента Млокосевича. И, спроси его кто-нибудь сейчас, зачем он это сделал, пан Людвик вряд ли бы что вразумительное ответил.

Инспектор напряг мозг и попытался вспомнить, чего ещё такого предсказывала Изольда Брюховецкая с Пловецкой улицы. Было что-то в её рассказе о червонной даме, что попытается морально подготовить его к суициду. Можно было бы себя успокоить мыслью о том, что гадалка представляет собой типичную шарлатанку и мошенницу, но только с пухлым пиковым валетом с раскосыми глазами, в котором отчётливо угадывался Байболот, она не ошиблась. Вернуться бы к Изольде сейчас и спросить, что будет, если червонную дамочку тихонечко придушить в тёмной подворотне, как только она объявится, но вряд ли она, обиженная штрафом, изложит что-то дельное. Правда, никто не помешает раздобрить её угрозой очередного денежного наказания, и тогда она скажет: дави эту гниду, Смык, ничего не бойся. Но когда, спустя время, по городу разнесётся весть о замученной блондинке – а какой ещё цвет волос должен быть у червонной дамы, Брюховецкая первая побежит ляпать языком о слетевшем с катушек инспекторе, на которого следствию стоило бы обратить первоочередное внимание.

– Стало быть, если карты не врут, то ничего хорошего и Изольду в Быдгоще не ждёт. – Резюмировал Смык. – А если она не только грамотно предсказывает, но и сильна в логических цепочках, то ищи её теперь свищи по всей Польше. А ещё, вспоминается, она трепалась о каком-то тузе, но о нём я поразмыслю позже.

Спустя три дня пан Людвик стоял в вестибюле полицейского участка с кружкой кофе в руке и расспрашивал Байболота о том, как продвигается розыск его польских родственников.

– Кропотливо изучаю архивы, – Пояснил азиат. – Но об успехах говорить пока рановато.

– Уж не те ли архивы ты изучаешь, что по решению мэрии были безжалостно преданы огню два года назад? – Нахмурившись, спросил Смык и сделал жадный глоток.

– Зачем? – Ответил на вопрос вопросом Байболот и голос его, уличённого в бессовестной лжи, был невыразительно глух.

– Затем, что окопавшихся там крыс иначе было не победить. Тем более что они с могучим аппетитом доедали последнюю тонну бумаги и с нескрываемым интересом поглядывали в сторону библиотеки Казимира Великого.

Враль часто моргал глазами и безуспешно искал нужные слова. И только скрипнувшая входная дверь спасла его мозг от нравоучительной лекции о пользе правды при общении с вышестоящими инстанциями. Порог здания переступила эффектная блондинка в красном пальто и микрофоном, крепко зажатым в правой руке. За ней по пятам следовал сорокакилограммовый очкастый оператор.

– Надо было брать к себе надеждой и опорой Изольду Брюховецкую. – Подумал пан Людвик, безусловно распознавший в вошедшей предвещенную червонную даму.

– Хотелось бы увидеться с инспектором Смыком! – Громко сообщила девица цель визита в участок и указала оператору точку, с которой тому следовало бы снимать предстоящий разнос представителя власти.

Инспектор хоть и знал от ведуньи о предстоящей встрече со злом, психологически готов к ней не был – испугался, запаниковал и, совершенно интуитивно, подтолкнул навстречу репортёрше Байболота. Сам же отошёл в сторону, дабы не попасть в кадр. Азиат, не ожидавший такого поворота, не представлял куда ему смотреть, что говорить и делать. Пан Людвик, на котором на считанные секунды остановился его взор, смущённо улыбался, будто извиняясь, пожимал плечами, разводил руками и молчал.

– Вы Смык? – Недоверчиво спросила журналистка, глядя Байболоту в его узкие глаза, и тот, для консультации, снова посмотрел на инспектора и по его кивку понял, что с этой секунды он действительно Смык.

– Ну, и кто теперь скажет, что от судьбы не уйдёшь? – Подумал настоящий пан Людвик.

– А то кто же. – Неуверенно промямлил новоиспечённый. – А что?

– А можно вопрос, так скажем, не для протокола? Кто вы по национальности?

– Поляк. – Уверенно ответил смыкозаменитель. – Всё дело в том, что много-много лет назад…

Истинный пан Людвик, догадавшись, о чём сейчас будет говорить журналистке Байболот, зашёлся неистовым кашлем, чем и привлёк к себе внимание окружающих.

– Извините. – Сказал раскрасневшийся инспектор и, словно невзначай, покручивая указательным пальцем у виска, дал подчинённому указание трижды подумать, перед тем как что-либо ляпнуть.

– В следующий раз пережёвывайте. – Недовольно брякнула репортёрша и презрительно посмотрела на Смыка.

– Хорошо. – Ответил полицейский, и собственный ответ огорчил его настолько, что он раскраснелся ещё больше и решил, что сегодняшний день и вечер посвятит поиску идеального, но запоздалого ответа на хамство девицы, личность которой казалась пану Людвику знакомой. Где-то он её видел и как не силился – не мог вспомнить. То, что она в городе совсем недавно – факт, иначе инспектору было известно о ней всё, равно как и о других местных журналюгах, паразитирующих на преступности. И она бы настоящего Смыка ни с кем не спутала. Но если она не местная, то, во-первых: где же он всё-таки мог ей ранее видеть и, во-вторых: почему позволяет себе бесстрашие и наглость в общении с могущим оказаться обидчивым и мстительным полицейским? И тут же пан Людвик подумал, что первое и второе могут быть никак не связаны, но формулировать мысли по-новому времени не было.

– Меня зовут Ида Дрозд. И я представляю телеканал «Криминальная культура». И у меня к вам столько неудобных вопросов, что даже если вы на каждый из них будете отвечать только «да», «нет», «не знаю», материала для моей авторской программы появится на добрых восемь лет вперёд.

– Только если вы каждый вопрос будете задавать по часу. – Нашёлся киргизский поляк и осторожно взглянул на начальника, ища одобрения, и получил его в виде смущённой улыбки.

Смык успел неоднократно убедиться, что Байболот сыплет мудростями вперемешку с околесицей, а это означает, что сейчас настало время несуразностей, да ещё и сказанных от его, пана Людвика, имени. Идея с подменой была не только спонтанной, но ещё и отвратительной – инспектора в Быдгоще знают все и как интересующаяся криминалом общественность отреагирует на назвавшегося Смыком Байболота и какому адресату будет писать гневные письма – одному богу известно. Прямо сейчас – в эту секунду, пану Людвику следовало оттолкнуть азиата в сторону и попытаться объяснить Дрозд, что она только что стала свидетельницей того, что нынешняя полиция настолько весела, находчива и остроумна, что даже самому обворованному и избитому гражданину поможет сохранить позитивный настрой в трудную минуту. А если она скажет, что-нибудь про цирковые училища с углублённым изучением криминалистики?

– Ладно. – Подумал пан Людвик. – Спешить не будем – одного звонка кое-куда и всё что наснимала эта Дрозд, отправится на помойку и она следом туда же. Пущай дурашка вволю порезвится.

– Для начала мне бы хотелось услышать ваш комментарий о ходе расследования гнусного преступления на улице Мечислава Карловича совершённого в прошлую среду. – Быстро проговорила Ида и прижала микрофон к губам Байболота, да так, что тому потребовалось сделать два шага назад.

– Хоть бы он сказал, что следствию уже известны подозреваемые, имена, которых, он, по понятным причинам, оглашать не станет, дабы их адвокаты не возбудились раньше времени. – Так думал Смык, глядя на подопечного. – Хоть бы, хоть бы, хоть бы…

Но тот к кому он обращал мысль, телепатией не славился.

– Дело всё в том, – Промямлил азиат, которому ни о каком преступлении на улице Мечислава Карловича известно не было, но при этом хотелось продемонстрировать начальству чудеса импровизации. – В прошлую среду на указанной вами улице зафиксирован десяток преступлений, каждое из которых стоило бы назвать гнусным, поэтому хотелось бы услышать от вас уточнение…

– Я про вооружённое ограбление магазина для взрослых.

– Ах, это? А что там пропало?

– Вы хотите, чтобы я перечислила?

– Нет. Могу только сказать, что следствие считает, что кто бы ни совершил это, как вы выразились, гнусное преступление, он либо извращенец, либо женщина. И очень скоро он будет пойман.

– А как бы вы объяснили тот факт, что во время следственного эксперимента из магазина вынесли больше товара и наличных денег, чем это удалось непосредственно грабителям?

И на этом вопросе Байболот сломался. Все ответы, что приходили ему на ум, способны были либо поставить под угрозу карьеру Смыка, либо и вовсе стереть её в порошок. К тому же неясно было: в действительности ли имел место двойной грабёж магазина, либо эта Дрозд только что сама всё выдумала – вон как хитро улыбается, змея.

– Дурак. – Думал в эту секунду про азиата пан Людвик. – Вместо того, чтобы просиживать штаны в сгоревшем архиве, изучал бы сводки.

– Что? Так и будем в молчанку играть? Думаете, моим зрителям будет интересно смотреть на то, как представитель закона парадирует двоечника-пятиклассника? Смык? – И, к ужасу пана Людвика, Ида Дрозд обратилась последней фразой именно к нему. – Думаете, я вас не узнала?

Байболот облегчённо выдохнул, смахнул рукавом со лба пот, выступивший в результате неимоверных умственных усилий, и сделал спиной вперёд два шага в направление коридора, в темноте которого намеревался скрыться, но вовремя опомнился – подобную трусость начальство могло ему и не простить.

– В том, что она меня разоблачила, ничего удивительного нет. – Размышлял инспектор, вглядываясь в лицо Иды. – Могла видеть на фотографиях или архивных плёнках. Удивительно то, что и я её видел. Но, всё-таки, где? Вероятнее там же где и она меня. На какой-то фотографии? Возможно.

Немая сцена затянулась настолько, что скучно стало даже Байболоту, от чего он зевнул, даже не потрудившись прикрыть пухлой ладошкой львиных размеров пасть.

– Адам, ты снимаешь?! – Спросила Дрозд, обращаясь к оператору.

– Нет. – Испуганно ответил Адам. – Ничего же не происходит.

– Идиот! – Закричала девушка. Чуть позже она объяснит этому молокососу, что не ему решать – происходит что-либо или нет. В институте её учили, что всё что угодно можно преподнести лопуху-обывателю так, чтобы у него волосы на голове стали дыбом.

– Включаю. – Промямлил оператор, нажал кнопку на камере и навёл его на мигом взбодрившегося Смыка.

– Расследование ограбления магазина для взрослых на улице Мечислава Карловича идёт полным ходом. Подозреваемые выявлены и очень скоро будут пойманы, переодеты и подстрижены. Озвученная вами информация о хищениях во время следственного эксперимента в целом бы соответствовала действительности, если б не была стократно преувеличена. Понятые – студентки медицинского училища примерно наказаны лишением стипендий и вернули взятый на примерку товар в полном объёме. Вопросы? – Произнося это, пан Людвик источал такие уверенность и харизму, что Байболот мелко затрясся от восторга и гордости за руководителя.

Ида ещё разок прокляла оператора за то, что дал Смыку время прийти в себя и собраться с мыслями, и решила зайти с припрятанных в рукаве козырей.

– Как вы прокомментируете волнующие общественность слухи о скором переходе полиции на исключительно ночное несение службы? Означает ли, что теперь горожан убивать, насиловать и грабить будут, не дожидаясь ночи? Кто понесёт наказание за грядущее беззаконие или вам опять всё сойдёт с рук?

И тут инспектора будто ударили обухом по темечку – эту тему он обсуждал с глазу на глаз неделю назад в доме мэра Енджеевича. Мэр битый час тыкал указкой в графики и таблицы, присланные из Варшавы. Зачитывал результаты научных исследований, сыпал цифрами статистики. Говорил об экономии, в которой отчаянно нуждается городской бюджет и клялся, что об этой замечательной идее знают только несколько человек – он сам, с недавних пор пан Людвик, президент республики Млокосевич, половина работников министерства внутренних дел и, так вышло, кое-кто ещё, кого мэр назвать по определённым причинам не может.

– Ида Дрозд, говоришь? – Нахмурившись, спросил инспектор журналистку и по его тону, она поняла, что он наконец-то догадался, а точнее вспомнил.

Не только вспомнил, но даже успел с ужасом осознать, что никакие звонки кое-куда, справиться с этой дамочкой не помогут. В последний раз он видел эту бестию лет шесть назад, но тогда она была совсем ребёнком и звали её тогда не Ида Дрозд, а, дай бог ещё памяти, Уршуля Енджеевич. И мэру она была никакая ни однофамилица, а самая что ни на есть родная дочь! Ясно теперь, куда она пропала – училась на журналиста, а ещё яснее, зачем вернулась назад – делать карьеру на пане Людвике, прикрываясь, в случае чего, влиятельным папашей, на котором когда-то и натренировалась филигранно теребить нервные системы.

– Папка хоть знает, чем ты занимаешься? – Не дожидаясь ответа на первый вопрос, Смык продолжил интересоваться. Но сделал он это очень тихо, практически прошептав на ухо.

– Частично. – Посчитав глупым уход в несознанку, ответила Ида Дрозд, она же Уршуля Енджеевич.

Девушка под словом «частично» подразумевала только то, что пока ещё никто не догадывается, что она помимо прочего под очередным псевдонимом устроилась в оппозиционную газету «Лиходейский Быдгощ». Пока не в штат и на полставки, но в деньгах девушка никогда не нуждалась. Зато нуждалась в международной славе и Пулитцеровской премии. Пока ей только поручались статейки о выпотрошенных старушечьих сумках и незначительных обвесах покупателей, но она знала, что скоро развернётся на всю катушку – судьба преподнесёт ей шанс, либо Изольда Брюховецкая с Пловецкой улицы прохиндейка и чернушница, которой место на первой полосе «Лиходейского Быдгоща». Пусть и работала Ида в газете совсем недавно, но главного редактора Липницкого, считавшего себя самым осторожным и хитрым человеком в мире, подставить успела. И всё благодаря составленному ею кроссворду – в пятнадцать по горизонтали убедительно и усердно просилось слово «Енджеевич» ответом на вопрос о самом коррумпированном чиновнике современности. К Липницкому пришли прямо в кабинет и долго и по-хорошему уговаривали одуматься, от чего у редактора на рёбрах образовались четыре гематомы, а ещё он тем же вечером поклялся жене никогда больше не носить галстуки, которые он обозвал удавками. А в следующем номере, в ответах на кроссворд в пятнадцати по горизонтали можно было прочесть доселе не существовавшее слово «Енбжеебич», а на третьей полосе того же номера объёмную статью о неком руководителе департамента культуры Слупска по фамилии Енбжеебич, присвоившем относительно недавно пять тысяч казённых денег и картину местного художника.

– Сегодня же поговорю с ним о тебе. – Пообещал инспектор. – И о слухах, которые не волновали бы общественность, если бы ты… вы сама их и не распускала.

– То есть вы утверждаете, что о такой реформе вам ничего не известно? – Не унималась Дрозд. – И вы в ближайший понедельник будете шокированы не меньше условной бабки Агнешки с Магнушевской улицы?

Конечно же, пан Людвик относительно недавно имел сомнительное удовольствие общения с отцом журналистки и по совместительству её же отцом и вежливо, дабы ни в коем разе не обидеть вышестоящее лицо, спорил о преждевременности и несуразности подобных преобразований, и в конечном итоге вынужден был уступить.

– Да. – Признал Смык. – На самых верхах обсуждаются изменения в графике работы полиции, но говорить о них вслух, да ещё и по телевидению, лично я считаю преждевременным.

– И это за три дня до начала таких изменений?

– Именно! Потому что желательно позже. И поймите правильно – такие перемены давно напрашивались. – Последнюю фразу Смык позаимствовал у мэра Енджеевича, впрочем, как и последующие. – Возьмём для примера обычного хирурга – будет ли он вырезать аппендицит у одного пациента десять часов, если он может справиться за двадцать минут и спокойно уйти домой к жене и детям? Тоже самое и с полицейским – зачем мне или вот ему. – Тут он указал пальцем на Байболота. – Просиживать штаны в кабинете в то самое время, когда все порядочные злоумышленники сладко спят, никоим образом не рискуют быть пойманными с поличным?

– Но ночью они точно так же ничем не рискуют! – Вмешалась Дрозд.

– Именно! Потому что те, кто мог бы их поймать, за день намаялись и потеряли бдительность и сноровку! Ныне существующий график уж два столетия как потерял актуальность. И грядущие изменения, предложенные нашим достопочтимым мэром, призваны уравновесить существующую чашу весов в пользу правопорядка. Думали ли вы о том, как было бы здорово не бегать за подозреваемыми и свидетелями по всему городу, теряя драгоценное время, а просто вынимать из тёплых постелей по месту прописки?

– А что будет днём? – Вмешался в беседу неприятно удивлённый услышанным Байболот, на оставленной в прошлом родине которого ни полиция, ни преступники, ни тем более свидетели, не спали ни днем, ни ночью.

– Заткнись. – Подумал пан Людвик, а через секунду подумал снова, но уже о том, что теперь азиата будет уволить значительно сложнее, так как со стороны это будет выглядеть репрессией в отношении низшего полицейского состава справедливо возмущённого нелепой реформой.

– Хороший вопрос. – Отметила Ида, перекинулась с Байболотом понимающими взглядами и понимающими кивками. – Уверена, он волнует миллионы наших зрителей по всему миру.

– Что она несёт? Какие миллионы и по какому миру? – Подумал инспектор, но вслух сказал совсем другое. – Вопрос действительно замечателен и актуален, но, ни у кого не должно возникать ощущения, что данную реформу претворяют в жизнь специально для этого отловленные в пампасах дебилы. Статистика и ряд других секретных документов, обнародовать которые мы, по понятным причинам, обнародовать пока не можем…

– По каким причинам?

– По понятным. Так вот, все они говорят о том, что Быдгощ достаточно невелик и густонаселён, чтобы творить в нём безобразия среди бела дня и помимо полицейских найдётся достаточно сознательных граждан способных прийти на помощь девице, гулявшей по парку и попавшей в беду по вине чуть менее сознательного гражданина. Я ясно выражаюсь?

– В таком случае, что делать сознательным гражданам с несознательными до девяти вечера – времени открытия полицейских участков? – Продолжила Ида Дрозд душить пана Людвика.

Именно этот вопрос украдкой был задан Смыком мэру Енджеевичу во время обсуждения реформы и мэр, пожав плечами, изрёк, что голову над этим ломать не стоит ибо, как известно, большинство проблем решаются сами собой. Допустим, если преступника, не зная, что с ним делать, отпустят – прекрасно – заключённые для государства всегда обуза. Лишь бы перед тем как отпустить основательно поколотили – оставлять его совсем уж безнаказанным в сильной степени непедагогично. А вот если дождались вечера и приволокли в околоток, тогда ничего не остаётся, как позабыть об экономии.

– А это вообще можно озвучивать перед телекамерой? – Подумал пан Людвик и незаметно для себя почесал затылок.

Опознав в затянувшемся молчании начальника замешательство и панику, Байболот решился прийти на помощь и рассказал Идее Дрозд о специальных клетках вместительностью до ста человек, которые будут расставлены по всему городу.

– А каждому пойманному преступнику в карман будет вкладываться бумажка с подробным описанием совершённого им преступления. – Подытожил находчивый азиат.

– Это правда? – Обратилась журналистка к инспектору.

– Ну, как вам сказать? – Подумал пан Людвик, но промолчал и многозначительно пожал плечами, дав Иде возможность лично выбирать между ответами «не знаю» и «извините, но так вышло». В эту минуту он думал о том, что дочь мэра это не та проблема, что решается сама собой.

– Послушайте. – Обратилась Дрозд к Байболоту. – Совсем недавно вы дали понять, что ничего о предстоящей реформе не знаете. Теперь каждый из моих зрителей подумает, что вы – враль.

– И как никогда будет прав. – Раскинул мозгами Смык.

Далее инспектор решил, что нужно говорить всё, что взбредёт в голову и тем самым не дать протеже Изольды Брюховецкой с Пловецкой улицы шанса ещё глубже загнать своего руководителя и все правоохранительные органы в выгребную яму. Он на повышенных тонах заявил, что реформа – дело решённое, её осуществление начнётся с ближайшего понедельника. Инструкции, что делать гражданам в чрезвычайных ситуациях будут обнародованы в средствах массовой информации, как только будут разработаны, над чем полицейское управление усиленно работает или, если уж быть до конца честными с народом, скоро начнёт.

– Всех кто меня сейчас слышит, прошу не впадать в отчаяние и соблюдать спокойствие, а также проявить ту сознательность, на которую вы только способны. Работа полиции только лишь в ночное время – вынужденная мера, связанная с вопиющим дефицитом бюджета нашего города. В котором действующий мэр нисколько не виноват, в чём сомневаться глупо, ибо, будь это не так, он и его, так называемая, камарилья, давно бы уже понесли заслуженное наказание…

Ида Дрозд громко хмыкнула, и, повернувшись к оператору, сказала, что скептическое выражение её лица они запишут и вставят в видеоряд позднее. Пропустив данное замечание мимо ушей, пан Людвик, откашлявшись, продолжил:

– А на сэкономленные благодаря реформам деньги в городе будут построены новые, суперсовременные торговые центры, казино, рестораны и…

– Публичный дом?

– Школа! Школа будет построена! У меня всё! – Закричал окончательно выбившийся из умственных сил Смык.

– У меня тоже. В жизни никогда так не уставала – настолько вы тяжёлый человек. – Подытожила Дрозд. – В целом я довольна беседой, и уверена, что мои зрители тоже будут довольны.

– Вот и отлично! – Прорычал инспектор, и, не дожидаясь от Иды новых колкостей, широким шагом устремился вглубь полицейского участка, увлекая за собой Байболота, крепко ухватив того за рукав.

Никто никогда не узнает, о чём полтора часа пан Людвик и его пухлый помощник трепали языками за закрытой дверью смыкова кабинета. Известно только, что азиат поклялся останками убитых китайцами предков, что тысячу раз подумает перед тем как открыть свой поганый рот.

3

Сорокалетний внешне и тридцатилетний по документам Мацей Пристор осторожно, чтобы не разбудить жену, выполз из-под одеяла, почесал пятку, для чего ему пришлось снять забытый с вечера на ноге видавший всякое сапог, испачкал руки, но ругаться не стал – появился двойной повод посетить ванную. Не каждый же день ездишь в большой город? В комнате было прохладно и темно. Мацею захотелось узнать который теперь час, и рука потянулась к правому карману штанов, в каковом вот уже двадцать лет, с тех самых пор как он пристрастился к курению, традиционно располагался дежурный коробок спичек. Штанов на нём не оказалось и вышло, что он от нечего делать пошлёпал себя по заросшей белёсыми волосами ляжке.

Пристор содрогнулся. Но не от холода, а от нахлынувших воспоминаний. Ноги его непроизвольно подкосились и к зашторенному одеялом окну пришлось пробираться буквально гуськом. Мужчина прищурил глаза, дрожащими пальцами не с первого раза вцепился в краешек одеяла и медленно потянул на себя. Сердце стучало так, что своим стуком могло разбудить жену, чего Мацею до крайности не хотелось – предстоящая поездка не прошла согласование, а поднятие скандалом и так зашкаливавший в крови уровень адреналина грозило инфарктом. Пристор плотно прижал свободную руку к левой части груди и остался доволен, как звукоизоляцией, так и своей догадливостью.

Полная, клонившаяся к закату луна, хорошо освещала двор и от увиденного Мацей приглушённо вскрикнул, резко подался назад и упал на спину. Супруга на секунду открыла глаза, хищно зевнула и дала храпа, чего за ней никогда не замечалось. Не сразу к Пристору пришла мысль, что увиденное им в окне напугать здравомыслящего человека никак не могло.

– Это ж надо было так ушатать нервы. – Подумал Мацей, снова подкрался к окну, и теперь уже смело отодвинув штору, посмотрел на стоявшую в трёх метрах от окна козу.

Кличку животному придумать ещё не успели – рогатой попрыгунье не было и пяти лет. Коза стояла по колено в снегу, смотрела в сторону окна и, едва завидев в нём шевеление, жалобно заблеяла.

– Заткнись. – Злобно и тихо прошипел Мацей и прижал ко рту указательный палец, но коза, то ли не услышала, то ли не поняла и заблеяла ещё громче.

Чтобы не провоцировать скотину Пристор отошёл от окна. Он понимал, что той хотелось бы как следует подкрепиться, но в семье, в какую её угораздило попасть, существовало правило гласившее, что пока не поест глава семейства, набивать требуху никто не имеет права. Правило, по понятным причинам, не работало в тёплое время года, но Мацея это мало огорчало – экономия была занятием, которому он много лет назад твёрдо решил посвятить жизнь. Он даже женился только для того, чтобы заиметь под боком условно бесплатную рабочую силу. Но, как позже выяснилось, немного прогадал. Люцина, так звали супругу, меньше всего походила на козу, блеять не привыкла и все свои неиссякаемые желания озвучивала голосом твёрдым и нетерпящим возражений. И дети пошли в неё – не на радость отцу, а сплошное огорчение. Люцина, по мнению Мацея, чересчур много ела, правда, компенсировала расходы на продукты тем, что шила себе одежду сама. Но и это со временем перестало радовать её мужа – если в начале их совместной жизни на простецкое платьице уходило четыре метра ткани, то теперь требовались все восемь.

Вдобавок ко всему, взгляды супругов на жизнь в корне не совпадали. Если один считал, что нужно больше экономить, то вторая утверждала, что нужно больше зарабатывать, а ещё бросить пить и курить, с чем первый согласиться не мог, ибо в выпивке и табаке видел второй и третий смысл своего существования и коим образом он сочетался с первым – экономией, даже самому себе объяснить не решился бы.

Мацей на цыпочках добрался до ванной, тщательно умыл лицо, окропил подмышки и долго решал чистить ему зубы или признать данную процедуру во всех смыслах запоздалой. Остановился на втором – экономически выгодном варианте. Наспех перекусил, стараясь не греметь тарелками, оделся в лучшее и нарядное, что было в его гардеробе, и уже было собрался покинуть дом, как неугомонный мозг поставил его перед новой дилеммой: брать с собой ружьё или оставить жене и детям? Вот уже несколько дней он не покидал дом без оружия – поселившееся рядом НЕЧТО, теоретически способное опуститься до людоедства, могло поджидать где угодно. Оно могло прямо сейчас поджидать за дверью и кровожадно облизываться. От этой мысли Пристору стало столь грустно, что он едва не пустил слезу.

– За что мне всё это, господи? – Прошептал Мацей, бросив взгляд на потолок.

Люцина наверняка ответила бы, что за алкоголизм и как всегда ошиблась. Пристор неоднократно видел на картинках, как выглядят черти и мог поклясться, что рыскавший в окрестностях новый нежелательный сосед, если и был похож на нечистого, то только наличием на теле густой шерсти. Ни рогов, ни копыт на нём замечено не было. Мацей вспомнил про козу? А что если она блеяла, поглядывая в окно, не потому что была голодна, а как умела, просила о помощи у хозяина? Пристор тихонечко вернулся к окну. Животного нигде не было видно и в теории это не могло не радовать, потому что со всех сторон выглядело позитивным: если коза жива, то у Зла сегодня выходной, а если наоборот, упокой господь её душу, то следующие пару дней Мацею точно нечего бояться – коза, хоть животное и небольшое, но достаточно сытное.

Пока он собирался, из-за горизонта лениво выползло зимнее солнце. Мацей снова украдкой посмотрел в окно, ничего ужасающего не увидел и снял одеяло, от чего в комнате сразу же сделалось светло. Ружьё лежало рядом с кроватью, на которой, раскинув под одеялом руки и ноги возлежала Люцина, напоминавшая сейчас мужу разжиревшую морскую звезду.

– Нет, не оставлю я тебе никакого ружья. – Подумал Пристор.

И логика в его решении определённо присутствовала. Если глава семейства падёт, то ничем хорошим для тех за кого он несёт ответственность это не закончится – пойдут по миру, а если останутся дома, то рано или поздно станут новыми жертвами. В шахматах подобная комбинация называется то ли вилкой, то ли цугцвангом. Если же Мацей, вернувшись из города, найдет домочадцев растерзанными в клочья, то, безусловно, какое-то время для приличия погорюет, распродаст имущество и уедет жить в город. О чём всегда мечтал.

– Познакомлюсь там с кем-нибудь. – Мечтательно произнёс Пристор и зачем-то вслух, чем и разбудил жену.

– Что? – Хриплым ото сна голосом спросила удивлённая Люцина и приподняла голову, чтобы удобнее было смотреть на мужа.

– Хорошо, говорю, всё будет. Спи. – Приказал ей Мацей, помахивая ружьём. – Повоюем ещё!

– С чертями?

– Зря я тебе всё рассказал. – Грустно ответил мужчина и тяжело вздохнул. Любой другой муж за такие шутки отвесил бы солидного леща, но Пристору и в лучшие годы не удавалось сокрушить Люцину в честном поединке, а теперь, когда они оказались в разных весовых категориях, Мацей не без огорчения осознавал, что шансы нанести супруге даже незначительный урон отсутствуют напрочь.

– Ничего не зря. – Позёвывая, произнесла мацеева дражайшая половина. – Должна же я, в конце концов, знать, с кем приходится жить? Ты, главное, разговаривай со мной. Анамнез сам себя не соберёт.

– Я их видел, Люцина! Почему ты мне не веришь?! – Пристор проорал шёпотом, чтобы не разбудить детей.

Общаясь последние дни с женой, Мацей чувствовал себя героем фильма ужасов, которого другие персонажи считают буйно помешанным ровно до тех пор, пока с одним из них не сделают такое, по сравнению с чем приключения свиньи на скотобойне выглядят безобиднее детсадовского утренника. Как же хотелось сейчас Пристору прийти с цветами на могилу жены и сказать: А я ведь тебе, Люцина, говорил! А я ведь предупреждал! А ты, глупая, надо мной смеялась. Теперь-то, видать, не смешно?

– Ну, видел и видел. – Ответила Люцина, выглядывая из-под одеяла. – Только ни кому кроме меня об этом не рассказывай. И пей сам. И так вся деревня считает, что мне с мужем не повезло.

– Кто считает? Имена, фамилии! – Мацею хотелось точно знать, кому кроме жены он понесёт цветы на кладбище.

– И что ты сделаешь?

– Понесу цветы.

– А куда ты так вырядился? – Только сейчас Люцина обратила внимание на экипировку мужа. – Хоть бы к психиатру.

Пристор ожидал подобного вопроса и даже заранее придумал более- менее правдоподобное враньё, но добавленная женой реплика развязывала ему руки – теперь можно было скорчить из себя обиженного и с гордостью удалиться из комнаты, никому ничего не объясняя. Что Мацей и сделал.

Ему не слишком хотелось заглядывать на прощание к детям – эти двое трепали нервы не хуже жены и не доставляли никакой радости с тех пор, когда Люцина запретила применять к ним меры физического воздействия. Но, что-то подсказывало, что повидать их перед поездкой будет правильным, хотя бы потому, что эта встреча может стать последней. Глядя на мирно сопящих Бозидара и Ядвигу, Мацей отгонял от себя мысль, что поступает как скотина, уезжая, прихватив ружьё, и оставляя отпрысков без защиты от чудовища, с недавних пор поселившегося по соседству. Чудовища, которое кроме него никто не видел и в которое никто, кроме него не верит. Пристору хотелось бы, чтобы его путешествие выглядело героизмом, совершённым ради близких людей. Мацею удалось-таки, внушить себе, что он герой и его глаза увлажнились от умиления. Он почувствовал потребность произнести нечто геройское, дабы закрепить образ, но ничего стоящего на ум не приходило. Мужчина попытался вспомнить, что там говорили славные мужья-полководцы перед битвами и очень тихо, чтобы ненароком не разбудить потомство (бодрствующее оно было ему противно и папкиного самопожертвования не достойно), торжественно и тихо произнёс следующее:

– Братья и сёстры! Да не посрамим земли польской, но ляжем костьми, ибо мёртвые сраму не имут!

– Папа, ты выпил? – Спросила его Ядвига, которая, как выяснилось, лишь притворялась спящей.

– Пяпя, ти випиль? – Раздражённо передразнил дочь Мацей.

Девочка звонко рассмеялась, и через секунду к её смеху присоединился Бозидар.

– И кто тебя только клеветать учил? Когда это папа пил раньше восьми утра? Ведите себя хорошо. На улицу без особой надобности не выходите. Бозидар, ты теперь остаёшься единственным в доме мужчиной, а потому на тебе особая ответственность – береги мать и сестру. – Почему-то умоляющим тоном произнёс Пристор, а про себя подумал, что беда тому семейству, у которого единственным заступником окажется его наследник. – А папе нужно кое-куда съездить.

– А куда?

– Говорю же: кое-куда. Чем ты слушаешь? Вечером вернусь.

Мацей посмотрел на стену детской, украшенную постерами голливудских фильмов. На одном из них взгляд остановился, и мужчине почудилось, будто ему за шиворот опрокинули мешок снега – нечто изображённое там повергло его в священный ужас. Не обращая внимания на громкие протесты детей, он, дрожащими от волнения руками снял плакат со стены, и, отвернув голову в сторону и зажмурив глаза, свернул в трубочку и быстрым движением сунул за пазуху.

– Что здесь происходит? – Гневно поинтересовалась примчавшаяся на ребячьи крики Люцина.

– Папа украл постер. – Хором пожаловались Ядвига и Бозидар.

– Как можно что-то украсть в собственном доме?! – Возмутился Мацей. – Да любой прокурор поднимет вас на смех!

– Верни! – Приказала супруга, считавшая, что в этих стенах именно она и прокурор, и судья, и адвокат и даже законодатель.

– Вечером! – Взвизгнул Пристор и, пригнувшись, проскочил в дверной проём, ловко обогнув Люцину.

На пороге дома он замешкался – выяснилось, что натянул несвежие носки, чего он никогда себе перед поездкой в город не позволял. Возвращаться за стиранными не хотелось – это гарантировало прослушивание новых упрёков, уколов и ненужных вопросов жены, а вслед за этим обострение конфликта. Ружьё хоть и было в руках у Мацея, но оно запросто могло перекочевать в руки Люцины, а той и стрелять особой необходимости не было – как показывала практика, прикладом она орудовала не хуже, чем ножом и вилкой.

– В город, стало быть, едешь?

Пристор вздрогнул. Супруга стояла в двух шагах от него, скрестив руки на увесистой груди. Мацей на всякий случай решил промолчать. Пока Люцина сверлила его взглядом, он напяливал купленные прошлым летом на распродаже сапоги. Обувь была красивой, изящной, с одним лишь недостатком – на размер меньше, чем того требовали ноги.

– Зато сэкономил. – Думал Пристор, по лицу которого можно было решить, что его сажают на кол.

– Бросаешь, стало быть, нас? И ружьё с собой берёшь? А вдруг чудовище?

– Да ты же ещё минуту назад в него не верила и обзывалась алкоголиком! – Тут уж Мацей не мог промолчать.

– А вдруг это будет не то, которое ты видел, а какое-нибудь другое? Может же такое быть?

Пристора в который раз за утро затрясло. Хотелось застрелиться и чудовищно жавшие сапоги усиливали это желание.

– И что же я должен на это ответить? – Подумал он.

На языке вертелись выражения, порочащие честь и достоинство супруги, произносить которые Мацей не решался. Иной раз лучше с минуту придержать язык за зубами, чем прятаться потом неделю по медвежьим берлогам, да по глухариным гнёздам.

– Только ты должна будешь меня прикрывать, пока я не добегу до трактора. – С крохотной долей мольбы выдавил из себя Пристор, протягивая женщине ружьё.

– Ну, и как, по-твоему, это будет со стороны выглядеть? – С нескрываемым удивлением поинтересовалась одна.

– Так, будто жена провожает мужа, а заодно решает поохотиться на уток!

– В начале декабря?

– А откуда ей – дуре, знать, что сейчас не сезон? А муж, конечно же, знал, но для смеху решил промолчать! Бывает же такое?

– Выходит, что ты са