Чернокнижники

Дивноград

– Морока, ты Морока, ни радости от тебя, ни прока.

– Что ты, Нежланушка, ругаешься, Мороку обидными словами бьешь. Иль Морока для тебя не расстаралась?

– Дождешься от тебя старания. Вся ты высушенная, будто суховеем выжжена. Молодая вроде баба, а как старая кобыла мосластая. Только и плюнуть на тебя.

Из угла раздался тихий всхлип и шепот:

– Сказывают, в княжеских покоях радость великая – княжич народился, по локоть в серебре, по колено в золоте. Пир закатили-и-и, чего ты не пошел на него? Всех угощали, на улицы бочки с вином выкатывали, хлеб выносили. Сам наелся бы и мне кусок за пазухой принес. Есть охота, силушки нету терпеть.

– А я не люблю чужого веселья, горько мне от него, полынно, сколько вином не заливай. Ой!

– Чего ты, Нежланушко, опять головой стукнулся?

– Темень в избенке, не вижу ничего, ой, больно, ну жди теперь шишака на лбу. А все ты, Морока непутевая. Иль лучину зажечь лень?

– Где взять-то ее? За так никто не даст, а купить не на что.

– Дверь открой, светлей станет.

– Так ведь холодно, Нежланушко, мороз.

– Будто здесь теплее.

– Хоть какие стены, а защищают, а двери расхлябишь, сразу лютую злобу Морозову почувствуешь. Безжалостный он, превратит в сосульку, лишь к весне оттаешь. Нам бы хвороста пук, печку затопили бы, воды нагрели, горяченького похлебали.

– А я от ненависти горю. Была б у меня заветная книга, я бы князя, княгиню и их княжича извел. Сам бы в тереме поселился, на мягкие перинки улегся бы, под одеяло пуховое.

– Тише, что твой глупый язык несет? Услышат твои неразумные слова – укоротят.

– Кто, Морока, нас с тобой услышит? Даже мышей в нашей избушке нет. Удрали на хлебные места, а то бы я их сам поел.

– Тьфу, гадость какая.

– Разве? Отъевшаяся жирная мышь для тебя плохая еда, иль курица, клюющая червяков, лучше? Дура ты, баба.

Из угла послышался тяжелый вздох:

– Пойду работу поищу, к вечеру кусок хлеба будет. Только б не свалиться от голода, лапти давай сюда.

– Босиком отправляйся, продал я лапти за глоток хмельного вина. Тошно мне на тебя, грязную и худую Мороку, смотреть. Выпил вина и легче стало.

– Зря ругаешь меня, Нежлан. Бабе что нужно – молока кружку да хлеба горбушку, тогда щечки покруглеют и тело побелеет.

– Тебя хоть купай в молоке, как была головешка, так и останешься.

– Зачем тогда от матери и отца меня увез, слова какие на ушко шептал. Тело мое белое на твоей плеточке осталось, коса тяжелая на твою руку намоталась…

Дверь, скрипнув, отворилась, яркий свет морозного дня наполнил крохотную, черную от сажи избушку, с грязной лавкой и скособоченным столом. Печь была холодная. В углу на лавке свернулась калачиком исхудавшая женщина. Была она и впрямь некрасива: маленькие глазки, белесые бровки, нос казался слишком крупным из-за впалых щек.

Грязной рукой женщина поправила платок и взглянула на мужа. Тот сидел у стола, наклонив голову.

– Кто к нам? – испуганно проговорила женщина.

– Эй, Нежлан, – раздался бодрый зычный голос, – здесь ли ты живешь-проживаешь, в норе лисьей?

Вошедший остановился в дверях. Это был высокий крепкий старик в богатой шубе на куньем меху. Седые спутанные волосы спускались по расшитому сукну чуть ли не до пояса. Незнакомец даже не снял шапки. Он бросил насмешливый взгляд на Мороку, отчего у той перехватило дыхание.

– С женой у печки греешься, Нежланушко? – спросил старик, входя, но, не закрывая за собой двери. – Ох, житье-бытье у тебя неказистое, и печь холодная и жена голодная.

Нежлан с удивлением смотрел на незваного гостя.

– Иль не узнал? – довольно спросил тот, оглаживая белую, тщательно расчесанную бороду.

– Неужто ты? – Нежлан приподнялся, – видать судьба тебя полюбила, а меня, как и прежде, за пасынка держит. А помнится, мы с тобой на пару горе мыкали.

Гость довольно хохотнул, вошел в тесную избу, брезгливо протер лавку ладонью и сел. Морока боязливо отодвинулась, вжавшись в промерзший угол. Она хлопала мелкими глазками с белесыми редкими ресницами, простужено шмыгала носом.

– Давно ль мы с тобой, Лютый, лебеду ели, а нынче ты прямо боярин. Чего пожаловал, богатством похвастаться?

Гость хохотнул.

– Что у тебя, Нежланушка, день белый избенку освещает? Дверь затвори, холоду-то холоду.

– А затворю, – ехидно осклабился Нежлан, довольный, что хоть чем-то задел гостя, – красы твоей не увижу.

– Обнищал ты, брат, и на лучину денег нет. – Эй, ты, в углу!

От резкого оклика Морока вздрогнула. – На, бери деньгу, иди поесть купи и лучину не забудь.

– Дровишек принеси, Морока, хоть один денек за всю зиму погреемся, – сказал Нежлан.

– Э, брат, негостеприимный ты, – хмыкнул Лютый. – Я к тебе надолго прибыл. Дело у меня здесь есть, ох, какое важное дело.

Глаза Лютого заблестели, он пошарил в кармане, вытащил монету, швырнул на пол.

Морока покорно подняла ее.

– Что грязи у тебя, аж, с души воротит. Стол когда мыла?

– Скребла анадысь, – пролепетала Морока, попятилась к двери, выскочила на улицу и стремглав помчалась босиком по обжигающему холодом снегу.

– Ты где такую чудищу сыскал, в каких дебрях лесных, а может из болота выловил? – ухмыльнулся Лютый.

– Мне хороша, – хмыкнул Нежлан.

– А я в Дивноград к Красе Ненаглядной пожаловал.

–Ха, врешь ты все. Как мог ты с боярыней-раскрасавицей шашни завести, коли она из терема не выглядывает, когда у окна сидит и то платком закрывается. Тишина что пес цепной около женушки.

– Допустил глупый боярин умельца одного, чтоб красками на доске Красу Ненаглядную написал. Не дождался муженек парсуны, не смог молодчик с ней расстаться, сбежал от боярина, даже на богатую плату не польстился. Так и помер, парсуну к груди прижимая.

– Не от того помер ли, что с тобой, Лютый, повстречался?

Старик хмыкнул, достал из-за пазухи досточку, завернутую в шелковую тряпицу.

– На, полюбуйся, а то отыскал себе пугало безглазое, дымом прокопченное.

Шелк легко соскользнул с доски, и у Нежлана перехватило дыхание, до того прекрасно было лицо, изображенное на дереве.

– И впрямь Краса Ненаглядная, так бы и любовался, день и ночь – сутки прочь. Вот счастье Тишине привалило.

– Из наших она, из кудесниц, – довольно ухмыльнулся Лютый. – А краса ее не простая, со всех деревенских девок собрана. Мать чародейка черной кошкой оборачивалась, в те избы, где девки народились бегала, красоту их выпивала, чтоб дочке единственной передать. Эх, Нежлан, как увидел я эту парсуну, спать перестал. Много лет я землю русскую сапогами пинаю, скольких девок-молодиц повидал, ни одна с Красой Ненаглядной не сравнится. Чую я, томится она в тереме с боярином, кудри б его пшеничные повыдергивала бы, глаза васильковые повыцарапывала, ее темное сердце по мне тоскует.

– Врешь ты все, чтоб такая красавица и на твою старую образину позарилась, – сплюнул Нежлан. – Брови у тебя, как кусты инеем схваченные, глаза в ямах сидят, нос горбом изогнулся. Не верю тебе, с мужем Краса Ненаглядная душа в душу живет.

–На что ей моя красота, у нее своей хватает. Нет в ней души, каменная она до чувств, только мамку свою привечает, а сама ненавистью полна. Вот и развлекается Краса Ненаглядная, что жалуется на слуг. Тишина горячий, женушку свою слушает, наказывает крепко. А слуги под плетьми орут да боярина проклинают. Ночью я к молодице в боярский терем отправлюсь.

– Давай, – ухмыльнулся Нежлан, – Тишина твою голову богатырским мечом снесет.

Лютый не успел ответить – вернулась Морока. Она положила на стол ковригу, сбросила у печи вязанку дров, вытащила из кармана пук лучины. Морока растерла занемевшие пальцы, затопила печь и, опустившись перед огнем на колени, грела руки.

Дым повалил в избу, Лютый закашлял.

– Горшок в печку поставь, – велел Нежлан, – похлебки какой навари. – Да в ноги благодетелю нашему кланяйся, если б не он, к утру замерзли бы.

С воем Морока обхватила сафьяновые сапоги Лютого, тычась мокрым носом в дорогую кожу.

– Уйди, белоглазая, – заругался старик, отталкивая женщину ногой, – все сапоги обслюнявила.

Нежлан жевал хлеб и злорадно усмехался.

Морока боязливо подошла к столу, поймала взгляд мужа, вопросительно подняла белесые брови, и отломила кусок от ковриги. От печи шло тепло, вода в котелке булькала, Мороку разморило, она сидела в уголке, сытая, довольная, глаза слипались, и обрывки разговора мужа со странным гостем доносились словно издалека.

– Не стало покоя на Руси, – говорил Лютый, – земля пятки жжет. Киевский князь Владимир велел Перунова идола сбросить в реку, киевлян креститься заставил, иначе, говорит, врагами моими будете. То много жен имел, наложниц, а теперь, по вере своей добродетельным стал. Ох, не забыть, как оттолкнула его прелестная Рогнеда. —Не стану,– сказала, – сыну рабыни ноги обмывать. Так он отца ее и братьев убил и дивную Рогнеду в жены взял. Я думал, отомстит непокорная красавица безродному, а оно вон как получилось, полюбила его Рогнеда.

– Все ты знаешь, – буркнул Нежлан, – будто сам там был.

– Я при дворе ее отца Рогволда жил. Сидел однажды в своей башне, мутное небо вдруг разъяснилось, а звезды, словно кровью налитые дрожат, упала одна звезда, вторая, третья…Суров был князь Рогволд, молчун, только мечом и разговаривал. Не посмел я ему видение рассказать.

– Ты да не посмел, – хохотнул Нежлан, – видать веский у тебя был довод, чтобы не посметь.

– Одна у меня голова, – косо глянул Лютый, – отрубишь, назад не приставишь. Так и получилось, что погибли князь с сыновьями. Зато книга теперь у меня.

– Какая книга? – встрепенулся Нежлан.

– Та самая, что чародей наш писал. Прятал ее старый Рогволд не под семью – под семьюдесятью замками. А я чуял, как просится она ко мне.

Нежлан всхрапнул и повалился на лавку, но, тут же очнулся, сел и принялся тереть сонные глаза.

– Сомлел? – усмехнулся Лютый, – ишь как тебя с дармового хлеба и тепла разморило. Ты ложись рядом со своей Морокой, спи.

– Ложился бы и ты, Лютый.

– Сон от меня бежит. Будет у меня сегодня свидание с Красой Ненаглядной. Зимние ночи долгие и до утра каждая минуточка драгоценная – моя.

Лютый дунул на лучину, в избушке стало темно, лишь угольки светились в печи.

Морока поворачивалась то на один бок, то на другой, пока не свалилась с лавки. Охнув, она раскрыла глаза и…оцепенела от страха. Было светло как днем. Чудовищный огненный змей с косматой гривой и горящими глазами едва помещался в крохотной избенке. Морока почувствовала невыносимый жар, исходящий от него, ее спина взмокла. Змей скреб мощными лапами земляной пол, морщил отвратительную морду, скалил желтые зубы. Мороке казалось, что еще мгновение, и она задохнется. Дверь сама собой распахнулась, змея обдало холодом, полетели огненные искры, змей засвистел и исчез в ночи.

Избушка, только что дышавшая жаром, выстыла, Морока была не в силах пошевелиться. На улице завывала метель, снег летел в лицо женщине, наконец, она встала и захлопнула дверь.

Утром Лютый как ни в чем не бывало спал на лавке, приоткрыв рот.

Рука старика свесилась до земли. Морока осторожно взяла его ладонь. На пальце тускло светился перстень. Морока завистливо вздохнула, но, увидев желтые загибающиеся ногти, с отвращением отбросила руку. Лютый раскрыл мутные глаза. Морока замерла. Но старик повернулся к стене и опять захрапел, седые спутанные волосы свешивались на грязный пол.

Морока, присев на корточки, едва не проткнула взглядом спину Лютого.

– Чего уставилась? – грубо окликнул ее Нежлан. С утра он был не в духе. И хотя в избе было натоплено, в печи стоял горшок с кашей, Нежлан цеплялся к жене. Краса Ненаглядная не выходила у него из головы.

– Смотрю, как у него получается, что сейчас он человек, а ночью совсем другое, – простодушно объяснила Морока.

– Вот глупая.

– Опять обижаешь меня, горемычную. А ты, муженек, спал ночью сном беспробудным и не видел, как дружок твой огненным змеем обернулся…

Храп прекратился. С ужасом поглядывая на Лютого, Нежлан зашипел на Мороку, пребольно ухватил ее за руку и выволок за дверь.

–Узнает Лютый, что ты его тайну раскрыла, и двух раз вздохнуть не успеешь. Как куренку шею тебе свернет, а то еще хуже, волком обернется и на куски разорвет, косточки обгложет.

Женщина была так напугана, что даже не чувствовала, как снег жжет босые ноги. Нежлан посмотрел на мелкие глупые глазки, синюшные губы, темное лицо и плюнул с досады:

– За что ты мне досталась, чудища.

Морока опустила голову, сморщила лицо и хлюпнула носом.

– Слушай, Морока, глазки у тебя маленькие да зоркие. Есть у Лютого тайная книга, очень она мне нужна. Приглядись, куда он ее прячет.

Время шло. Морока начала привыкать к превращениям Лютого, иной раз, услышав в избе шум, глаз не открывала и головы с лавки не поднимала. Примиряло и то, что каждый день, палец о палец не ударяя, получала денежку и шла в лавку за товаром. Старый вытертый зипун Морока стелила на лавку, а себе купила ношеный, но еще крепкий суконный, теперь носила лапти,ее щеки покруглели – хлеба ели вволю.

Зимние дни короткие, но их тоже нужно чем-то занять. Нежлан и Лютый проводили время в разговорах.

– Помнишь, как мы с тобой по городам, селеньицам ходили? – спрашивал Лютый и растягивал тонкие губы, что означало улыбку.

Нежлан усмехался.

– Ты хоть постарше был, а я совсем еще мальчишечка. Бывало ветер, дождь или снег, дядечка не разрешает в избе пересидеть, гнал нас куда-то. Ноги собьешь, в животе пусто, силенок лишний шаг сделать нет, а он плеточкой подбадривает. Каждое заклинаньице собирали, поверья в самых глухих местах искали.

– Дядечка, – повторил Лютый. – Хитрый был, свое имя так и не назвал. Боялся, что мы в неурочный час его произнесем. Бывало, приговаривал: в урочный час сказать, в неурочный помолчать. Все знания, что мы для него добывали, записывал. Помнишь, мы шли по болоту, а он увидел, как гадюки на камушке греются?

Нежлан содрогнулся от этого воспоминания.

– А помнишь, как с них кожу содрал? Ты тогда еще чувствительный был, плакал сильно. Это сейчас, как вижу, твое сердце ни слезы, ни просьбы не затронут. Ты ж не знаешь продолжения.

– Откуда мне его знать? – угрюмо спросил Нежлан, – когда вы меня в незнакомой деревне у чужих людей больного и голодного бросили.

– Эх, Нежлан, – не бросили мы тебя, а оставили у добрых хозяев, чтоб ты отдохнул от тяжелой дороги, отъелся, набрался сил. Хотели вернуться, а назад пути не нашли, очень по тебе горевали. – И Лютый захохотал. Нежлан с ненавистью смотрел на него.

– Помнишь, как дядечка от нас свои знания скрывал? Бывало, спросишь его о чем, начнет врать, выкручиваться, а сам заклинаний на целую книгу накопил.

– Я только и научился, что личину менять, – сказал Нежлан.

– У меня знаний поболе. Уж как я старался, каждый взгляд дядечки ловил и выучился кое-чему. Мы пришли в город, поселились в каком-то доме, я и печку топил, и пол мел, и похлебку варил, а дядечка только перышком скреб. Ту кожу змеиную он вымочил, высушил и ею обтянул книгу. Однажды дядечка не заметил меня, лежавшего в ворохе тряпья на полатях, и раскрыл ее. Дух мой захватило! Золотой свет лился со страниц, я вскрикнул от восторга, дядечка захлопнул книгу, и с того мгновения мое сердце было отдано ей. Ничего не мог с собой поделать, так и крутился возле старика, ночью не спал, мечтал опять увидеть чудесный свет. Однажды под утро я задремал, а когда проснулся, увидел, что старик сбежал. Книгу он унес с собой. Мир велик и казалось, она навсегда для меня потеряна. Но скоро я почувствовал, что не только я ищу ее, но и она тянется ко мне. Я и к Рогволду пришел только из-за нее.

Лютый усмехнулся. Морока поставила на стол горшок с похлебкой, старик взял новую ложку, купленную для него, и принялся неопрятно есть, прядь седых волос опустилась в похлебку.

– Кабы от тебя книга не сбежала, – сказал Нежлан.

Лютый качнул головой. – Я ее так запрятал, что не вырвется.

В Дивнограде было неспокойно, разговоры об огненном шаре, летающем ночью по городу, смущали людей. Говорили, что это знак к войне, неурожаю и страшному голоду, от которого ни единая душа не спасется, к болезням и мору.

– И куда его нелегкая носит, – всякий раз, когда Лютого не оказывалось в избе заводила нескончаемую песню Морока. – Я думаю, он с неба звезды таскает, из них золотые монеты и отливает. То-то в последнее время звезд на небе мало. Ох, а ну как их совсем не останется, и месяц тоже пропадет. Дождемся конца света, дождемся.

Морока плакала и причитала, будто ей уже пришла пора помирать

– Звезды, – ухмыльнулся Нежлан, услышав глупые рассуждения жены. – Нашел себе Лютый звездочку, такую ясненькую, такую красивенькую, глаз не оторвать. К Красе Ненаглядной ночами летает.

– А! – Морока выпучила глаза. – А! Краса Ненаглядная, добродетельная женушка. От солнца светлого и то лик свой распрекрасный прячет. Ни один мужчина, кроме самого боярина Тишины на женскую половину не ступает. Белы пальчики веретеном не колет, ниткой не трет, ни ткать, ни прясть не мастерица. Ей лишь бы с утра до вечера белиться и румяниться, красой своей любоваться.

– Язык прищеми, чтоб нигде ни звука. Поняла?

– Как же не понять, Нежланушка, поняла, все поняла. Ох, денежку Лютого пойду потрачу.

Морока обмотала ноги онучами, повязала лапти, накинула зипун и юркнула за дверь.

Над Дивноградом занималось утро. Морока вдохнула свежий морозный воздух. Она направлялась в лавку и никак не могла сообразить, почему ноги привели к боярскому терему. Кружевной терем, покрытый инеем, был красив. Зажигались и гасли снежные звезды на затейливых завитушках, украшавших чело.

– Какая жизнь хорошая у неверных жен, – завистливо бубнила женщина себе под нос. – А тут слова поперек не скажешь.

На крыльцо вышла служанка и, позевывая, принялась обметать метлой снег.

– Чего рот раскрыла, – крикнула она Мороке.

– Да вот стою, любуюсь на хоромы ваши, – медовым голоском пропела женщина, мелкие глазки простодушно распахнулись. – Спит, небось, почивает на перинке Краса Ненаглядная.

– Тебе что за дело? – служанка еще раз сладко зевнула. – Шла б отсюда, пока метлой не получила.

– А ты меня не гони, не гони, милая, разве я с плохими мыслями пришла. Жалко мне вас, вдруг полыхнет ночью терем, ох, сгорит свечечкой, ох, ох. Ничего не останется, ни петушка на крыше, ни ставенок, ни крылечка.

– Язык твой поганый, – заругалась служанка, – что б ему, как у гадюки раздвоиться, чтоб тебе своими словами подавиться, чтоб твоя изба первая сгорела.

– А моя сгорит, большой беды не будет – хихикнула Морока, – плетень глиной обмазанный – вот моя изба. Летом новую поставим.

–Иди, заботница, мы за своим добром смотрим, ни одна искорка не упадет. Слуга всю ночь караулит, ведра с водой наготове держит.

– А как же змей огненный? От него искры так и сыплются. Каждую ночь к хозяйке твоей Красе Ненаглядной летает. Глупые люди думают, что это шар. А нет! Змей! Глянешь, вроде почтенный человек: в летах, при шубе, в сапогах, деньги дает. А приглядишься – морда – фу, лапы – во, с когтями…

Морока приплясывала от возбуждения.

Вдруг кто-то крепко и жестко ухватил ее за руку, чуть выше локтя. Женщина испуганно взвизгнула, икнула.

– Вот ты где, – прошипел над ухом голос мужа, – сейчас прямо ухвачу тебя за космы да оттаскаю на потеху всему Дивнограду. Узнает Лютый, что ты тут болтала, что тогда?

Служанка перестала мести крыльцо и с любопытством наблюдала за ссорой мужа и жены.

– Ты жену мою не слушай, не в себе она, порченная, все ей мерещится, кричит дурным голосом.

– Ага, кивнула служанка, – оно сразу видно, не в уме, не в уме.

Но хитро заблестевшие глазки насторожили Нежлана.

– Скажешь кому, горло перегрызу, – попробовал он припугнуть женщину.

– Ах ты, удавленник поганый, – заверещала та, поднимая метлу и кидаясь на Нежлана. – Я служанка боярина, а ты, змеиный выкормыш, мне угрожаешь. Да чтоб тебя, поганца, перуновой стрелой убило, что б тебе в лесу с лешим до смерти загулять.

Крик поднялся до самого верха терема. Окошко приоткрылось, и одним глазком любопытная красавица выглянула наружу. Тут же мужская рука решительно захлопнула ставень. Но краткого мгновения Нежлану было достаточно, чтобы увидеть соболиную бровь Красы Ненаглядной.

В избушке было тихо. Лютый спал на лавке. Морока быстро затопила печь, юркнула в свой угол, закрыла лицо платком и, сжавшись, сидела, боясь дохнуть. Время шло. Морока слышала, как улегся Нежлан, потом встал Лютый, потянувшись, завыл по-волчьи.

– Ох, не по себе мне, беду чую, уже не за спиной, а передо мной она. Поостеречься нужно.

Морока услышала фырканье, и, приоткрыв один глаз, увидела ставшую уже привычной картину. Огненный змей свивал и развивал хвост, тянул в истоме шею, горящие капли падали с гривы и гасли на холодном земляном полу. Морока заметила, что стол начал тлеть, но не посмела двинуться с места, и лишь, когда змей свистнул, ударом сильной когтистой лапы распахнул дверь и улетел, вскочила и начала тушить чадившее дерево.

Стояла глухая беззвездная ночь. Спал Дивноград. Но вдруг яркие искры взметнулись в небо.

Терем боярина Тишины осветило, словно днем, раздались крики, огненная лента обвилась вокруг верхушки.

Дивноград проснулся. В избах зажигали огонь, горожане, наспех накинув на плечи одежду, торопились к боярскому терему. Ведра с ледяной колодезной водой передавали из рук в руки. Но хотя терем и заливало заревом, пожар погасили быстро.

– Муженек, ну и ночка сегодня, – подивилась Морока, глядя в крохотное окошко, – прямо в нашу избушку розовый колобок катится.

Дверь приоткрылась, светящийся шар прокатился мимо изумленной Мороки и прыгнул на лавку. Муж и жена остолбенели с приоткрытыми ртами.

На лавке, тяжело дыша, лежал Лютый. Морока захлопнула дверь, подошла к старику.

– Да что с тобой, батюшка, – с притворной жалостью всплеснула она руками, – от тебя ж ровно половина осталась, глаза запали, щеки провалились.

– Тишина не спал, меня караулил, – захрипел Лютый. – И Краса Ненаглядная, подлая, не сказала мне, что меч у него богатырский непростой, заговоренный. Не смог я против него устоять. Уж хвостом огненным Тишину хлестал, до костей прожигал, когтями рвал, зубами грыз, а осилил он меня, порубил. Дай мне, Морока, водицы ледяной, чтоб жар внутри потушить, а не то дотла сгорю. Сила моя огненная на меня же и оборотилась.

Морока перехватила злобный взгляд мужа, подошла к печке, где стоял чугун с крутым кипятком, зачерпнула ковшиком кипяток и подала Лютому. Тот приподнял голову, дрожащей рукой принял ковшик и сделал большой глоток. Из его груди вырвался хрип, на губах появилась пена, глаза выражали невыносимую муку. Лютый рванул ворот рубахи, желтыми когтями царапая грудь, из-под пальцев потекли струйки темной крови.

Рана на груди увеличивалась, Лютый запустил в нее руку и достал какой-то предмет.

– Книга, – ахнула Морока.

– Вот где ты ее прятал! – крикнул Нежлан. – А я, дурень, в каждый уголок заглянул, в чугунке искал, печку проверял.

Морока вдруг вырвала книгу из слабых пальцев Лютого, швырнула под лавку и со злобным удовольствием уставилась на постояльца. Он засипел, протянул руки и обмяк.

–Помер, – довольно произнесла Морока, – наконец-то избавились от него, жалко только, что больше никто денежек мне давать не будет.

– Да с этой книгой – захохотал Нежлан, хлопая жену по плечу, – мы с тобой, как князья заживем.

– У него же перстнями пальцы унизаны, – всполошилась Морока, – шуба богатая, сапоги сафьяновые, надо все поснимать, что сами наденем, а что продадим.

– Сослепу тебе мерещится, баба, – ухмыльнулся Нежлан, – про какое богатство ты говоришь, он же нищий.

И впрямь, поднеся лучину ближе к телу, Морока увидела, что на лавке лежит бедно одетый старик. Посиневшие босые ноги высовывались из драных штанов. Нежлан хохотнул:

– Лютый всегда умел туману напустить.

Ближе к утру Нежлан,взяв старика за ноги, уволок его из избы.

– Кабы, не увидел тебя кто, – волновалась Морока.

– Не увидят. Сон перед рассветом самый крепкий.

Нежлан вернулся скоро, довольный стряхнул снег с тулупа и, не раздеваясь, сел у стола.

– Не терпится мне в книгу заглянуть.

Он достал ее из-под лавки, долго гладил и нюхал холодную черную обложку, наконец, щелкнул медными застежками. Пергаментные страницы зашелестели, переворачиваясь, золотистые линии появились на них.

Наутро Дивноград гудел. Спозаранку жители собрались возле терема боярина Тишины. Угол обгорел, окошко закоптилось. Сам терем был пуст. Больше никто не видел ни боярина Тишины, ни красавицы молодой жены, ни верной горбатой мамки Красы Ненаглядной.

– Тошно мне, гадко, с души так и воротит. Как вспомню Лютого, по спине холод пробегает, – жаловалась Морока.

– Тошно тебе по другой причине, баба, а не додумалась, вон на роже твоей все написано.

Морока потупилась, засмущалась.

– Додумалась я, муженек, да тебе сказать боялась. Мне теперь покой нужен, еды бы какой…

Но Нежлан не отвечал на просьбы жены. Он сидел на лавке, уткнув нос в книгу, медленно перелистывал желтые страницы.

– Фу, – плевалась Морока, – опять с эдакой пакостью обнимаешься, мне до нее и дотронуться гадко. Кожа-то ядовитая, гадючья. И ведь грамоте ты не обучен, ничего не поймешь. Зачем в нее заглядываешь?

Нежлан поднял мутные глаза.

– С этой книгой грамота без надобности. Она сама подскажет, как быть. Не я читаю книгу, а она меня, прямо чувствую, будто в самом сердце копается, потаенные мысли перебирает, подсказывает, какую страницу открыть, да как написанное распознать. Для меня каждое слово понятно.

Однажды Нежлан сунул книгу за пазуху, надел тулуп и ушел. Весь день ждала его Морока.

Она отыскала засохший кусок хлеба и грызла его.

Утром взяла решето и отправилась стучать в дома добрых жителей Дивнограда. Многие жалели несчастную, она была безответна, тиха и жалка. Морока принесла в свою избенку целое решето обглоданных кусков, кувшин молока и даже вязанку дров. Затопила печь, накрошила в молоко хлеба, наелась, разомлела и сладко, как в детстве, заснула. Самой себе боялась признаться, как хорошо жить одной. К концу третьего дня Морока, укладываясь спать, решила, что Нежлан больше не появится и, хрюкнув от удовольствия, протянула:

– До чего же хорошо без Нежлана, сытно и спокойно.

– Верны твои слова, – послышался глухой голос.

Волосы под платком Мороки зашевелились.

– Хто? Хто говорит? Лютый, ты что ли вернулся? Пожалей меня, несчастную, ведь я не со зла.

– А ты меня жалела? – продолжал голос.

– Да я ж не хотела. Это все муж мой, его и наказывай.

– А я думал, ты и впрямь смелая. – Дверь начала медленно приоткрываться, Морока застыв от ужаса следила за ней, и в избу вошел…Нежлан. Он сел на лавку, скинул зипун, шапку, припорошенную снегом.

–Принес я деревце, совсем молоденькое, тоненькое. Плакало, когда я его ножом острым срезал. Ты, говорит, меня один раз уже загубил, опять покоя не даешь.

–Иной раз посмотрю на тебя, Нежлан, даром, что ты мой муж, и со страху замираю. Зачем ты увел меня от моих родителей? Были они мне слабой, но опорой, хоть головой приклониться к ним я могла, словом перемолвиться. Я ж совсем молоденькая была, а ты старше моего отца. Опутал словами, а я поверила. Нет в тебе жалости.

– Погоди, и в тебе жалости не будет. Да и зачем она. Брюхо им не набьешь, на плечи вместо шубы не накинешь. Из деревца сделаю дудочку, песни наигрывать.

– Плачет что ли деревце твое, стонет как человек.

Нежлан, орудовавший ножом, усмехнулся:

– Стружку собери, в печь брось. – Я думал, ты здесь с голоду помираешь, а ты, гля-ко, сколько кусков набрала. Небось, каждому в ухо пела, что, мол, бросил Нежлан меня горемычную. С радости, что от меня избавились, расщедрились люди. Ты мне своих благодетелей по именам назови, я потом с каждым расквитаюсь.

Нежлан недобро посматривал на жену. Скоро дудочка была готова. Нежлан поднес ее к губам, дунул, раздался такой тоскливый страдальческий и пронзительный крик, что Морока прижав руки к ушам, упала без чувств на пол.

– Что это? Что со мной было? – пробормотала она, придя в себя. – Будто смерть за спиной стояла, сердце едва не разорвалось.

Нежлан хмыкнул.

– От крика этого все цепенеют, памяти лишаются. С утра ступай в лавку. Дунешь в дудку, купец свалится, а ты не зевай, хватай все да в мешок кидай.

– А ну как я сама свалюсь.

– Тому, кто дудит, ничего не бывает.

Хоть и робела Морока, но наутро голод выгнал ее из избушки. Вернулась веселая, довольная, сбросила на пол увесистый мешок.

– Вот, Нежланушка, сделала, как ты велел. Всего нагребла. Торопилась, боялась, купец очнется. Глянул бы ты на него. Ха-ха-ха. Глаза выпучил, рот разинул, я его за нос потянула, он и не почувствовал. Мы теперь каждый день, как князья кушать станем, пряники вином запивать. А дудочка только поначалу страшно кричит, в этот раз я ее почти и не слышала.

– Зло прилипчивое. Молодец ты у меня, Морока, хорошая жена.

Весь вечер довольная Морока шила себе новую юбку. Нежлан опять уткнулся в книгу. Огонь не зажигали, свет со страниц освещал избушку ярче лучины.

С тех пор, как только купцы отпирали лавки, Морока отправлялась на промысел. Еды стало вволю.

– Эй, Морока некрещеная, – сказал как-то купец Дорофей, – разъясни мне, отчего как зайдешь ты ко мне в лавку, немочь меня охватывает, отдышаться не могу, и что-нибудь да пропадет. Вот вчера куска полотна не досчитался, и материя узорная золотом расшитая, из дальних заморских стран привезенная прямо на глазах исчезла. Ну, ведь не сметана это, кошка не слизала.

– А я что, – забубнила Морока и на всякий случай залилась слезами, – я чего, мимо иду, на лавку, чтоб ей прямо сегодня со всеми заморскими тканями сгореть, даже не гляжу.

– Ты зачем такие вещи говоришь, Перун тебя убей, топай мимо, чтоб даже близко духу твоего поганого не было.

Морока фыркнула, и, поудобней перехватив мешок, затрусила к своей избе. В мешке уже лежали коврига хлеба, бутыль вина, свиной окорок и сушеная рыба.

– Ишь, – жаловалась вечером Морока мужу, раздирая заморскую ткань на платки, – к лавке, говорит, не подходи. А теперь подойду, все, до последней ниточки вынесу. Ох, до чего ж у меня платок хорош, прямо золотом так и играет, загляденье, надеть бы его, чтоб соседки от зависти поумирали, да боюсь, Дорофей мигом ткань признает.

Нежлан оторвался от книги:

– Не бойся, непутевая, скоро он у тебя грязищей покроется, все узоры спрячутся, сам Дорофей не догадается.

Морока обиженно надула губы. Теперь, когда еды стало вволю, ее щеки покруглели, а Нежлан, занятый только книгой, забывал о еде. В бороде и на висках у него появились грязно-серые пряди.

– Дудка твоя, муженек, что-то ослабла. Анадысь, еле успела из лавки выскочить.

– Ты? Ты до сих пор дудишь? – Нежлан хлопнул ладонью по лбу. – Вот бестолковая. Повадилась! Извела дудку. Щеки наела, жаль от еды тело, а не ум прибавляется. Дудка с каждым разом силу теряет, все слабей и слабей ее голосок становится. Я думал, ты раз дунешь, другой, а ты…Давай сюда дудку, мне она для важного дела нужна.

Дни сменялись ночью, Нежлан, ничего не замечая, сидел за чтением. За дверью чистые ручьи, лопоча, сбегали по улице, полая вода стояла у самого порога. Припасы заканчивались, Мороке мучительно хотелось есть, но заводить разговор о еде с Нежланом она не решалась, тот словно оглох и ослеп. Когда Морока звала его похлебать горяченького, Нежлан поднимал покрасневшие глаза, одними губами почти беззвучно спрашивал чего ей надо и, даже не выслушав ответа, снова опускал взгляд в книгу. Щеки его ввалились, волосы сальными прядями ложились на плечи, сизая борода поредела.

От голода Морока осмелела, углядев, что муж прячет дудку под пуком соломы, на котором спал, стянула ее и еще пару раз ходила в лавку, торопилась сгрести в мешок все, что лежало у купца на столе, потому что действие дудочки и впрямь становилось все более кратким, и Морока едва не попалась.

Однажды вечером, когда Морока, зевая, улеглась в своем уголке, Нежлан вдруг очнулся. Он посмотрел на жену ясным взглядом и прошептал:

– Сегодня.

– Что сегодня?

– Пора пришла.

– Чего ты муженек загадками говоришь, – еще раз зевнула Морока, стараясь укрыться под куцым одеялом, но либо ноги, либо плечи оказывались наружи. – Не пойму, о чем речь ведешь.

– Скоро. Стану князем. Всех, кто поносил меня, на площади прилюдно выпорю и из города выгоню. Лучшего коня себе выберу, шубу, соболем подбитую. Красавицы для меня плясать будут.

Морока захихикала.

–Куда тебе! Видел бы себя, пузо бы надорвал от смеха. Космы ниже плеч, глаза чуть не выскочат, рубаха дыра на дыре, а на ногах даже лаптей нет. И в князи! Они на золоте едят, мед пьют, печи топят. А тут лета ждать надо, чтобы вволю погреться.

Морока приуныла.

–Три капли крови молодого княжича, да его сердце и печень, растертые в ступке, вот и все, что мне нужно.

– Ты чего удумал? Со своей книжкой и вовсе из ума выжил. Я тебе не помощница. Я сама дитя под сердцем ношу, на злое дело не соглашусь.

Нежлан, уставившись перед собой, молчал, потом медленно заговорил.

– В полночь подойдешь к княжескому терему. Стукнешь в дверь, спросят тебя кто, ты ответишь, что по важному делу от братца княжеского прибыла. Откроет дверь служанка, дунешь в дудку и беги в светлицу княжескую. Хватай княжича и ко мне неси.

Морока схватилась за грудь.

– Ох, ох! Что ты говоришь! Зачем заставляешь Мороку плохое делать? Да я и не управлюсь. Дитя заверещит, мамки проснуться, ухватят бедную Мороку за волосы, будут таскать, по бокам бить.

– А дудка тебе зачем? Заиграешь, они и остолбенеют. Умрет дудка если трижды в день в нее дунуть, так что береги ее. А коли не будет другого выхода, пускай пропадает, ее дело мне помочь, а потом я и без нее обойдусь.

– Нежланушка, милый, тяжело мне бегать, лишний шаг сделать неохота. Нет во мне прежней прыти.

– Молчи, Морока. Делай, как я сказал.

Нежлан, смежил веки, прислонился к стене. Тень падала на восковое лицо, грудь не вздымалась, и Мороке почудилось, что муж мертв. Она испуганно ерзала по лавке, не смея дотронуться до желтой руки, но Нежлан вдруг открыл глаза, пошарил под пуком соломы, вытащил дудочку, протянул Мороке.

– Пора. Ступай. А я тебе помогу.

Морока покорно вышла из избушки. Пока добрела до княжеского терема, несколько раз упала, вымазавшись в грязи от макушки до пяток. В темноте едва угадывались очертания домов. Но вдруг ее глаза стали зорче, темнота расступилась, княжеский терем был как на ладони.

Женщина достала дудочку, стукнула в дверь.

– Спят глупые слуги, боку на бок поворачиваются. Наконец-то одна недоля завозилась, глаза трет, шлепает босиком по полу.

Дверь отворилась, из нее высунулся нос служанки.

– Чего тебе? Иль беда какая случилась?

– Ага, беда сама в терем пришла.

Морока поднесла дудку к губам, пробежала пальцами по дырочкам, раздался тоскливый крик. Служанка вскрикнула, схватилась за сердце, выронила свечу, которую тут же подхватила Морока, и рухнула на пол.

– Торопиться надо, – прошептала Морока, – пособляй мне, муженек.

Тут же ее тело, налилось силой, стало гибким, упругим. Морока втянула в себя воздух, усмехнулась:

– Много палат у князя, да меня не проведешь, чую, куда идти.

Дверь под рукой Мороки не скрипнула, когда она вошла на половину княгини. Огонек свечи светил ровно, молодая мать склонилась над колыбелькой. Такая любовь и нежность были написаны на ее лице, что Морока на мгновение залюбовалась и остановилась. Но тут, будто кто-то ударил ее в спину, поторапливая. Княгиня открыла глаза и испуганно дернулась, пытаясь прикрыть телом ребенка. Морока дунула в дудку, молодая женщина сползла на пол.

Желтые глаза Мороки с вертикальными зрачками светились. Она подскочила к колыбельке, выхватила из нее спеленатого младенца, прижала его к себе и, делая большие прыжки, ринулась вон из княжеской опочивальни. Она не заботилась о том, чтобы ступать тихо, ноги сами опускались на дощатый пол по-кошачьи мягко, неслышно. Морока вмиг долетела до двери, но не успела открыть ее, как служанка, снопом валявшаяся у порога, схватила за край юбки и завыла. Гортанный крик до смерти напуганной женщины вырывался из ее горла. Проснулись и зашумели слуги, они выбегали сонные, всклоченные. Морока, охваченная ужасом, переложила младенца на одну руку, другой поднесла дудочку к губам. Но звук получился сиплым, не громким. Слуги отшатнулись, замешкавшись на мгновение. Женщина вырвала юбку из пальцев служанки, выскочила на улицу и помчалась, не замечая ни луж, ни начавшегося густого мокрого снега.

Нежлан с нетерпением ждал жену. Горела свеча, неслыханная трата для нищих, на столе был расстелен золотоузорчатый платок Мороки.

– Долго ходила, да всех перебудила, переполошила. Но мне лишь бы успеть, а там никто не будет страшен.

Нежлан грубо и резко выхватил младенца из рук жены, развернул пленки, малыш не заплакал – крепко спал.

Нежлан поводил ножом около розовых щечек младенца. Огонек свечи плясал, дикие тени прыгали по стенам, искажали и без того неприятное лицо Нежлана. Волосы зашевелились на голове Мороки. Она заметила, что страницы гадючьей книги сами собой переворачиваются, и на них огнями вспыхивают какие-то знаки и буквы.

Нежлан трижды поднял нож, выкрикивая страшные непонятные слова, помертвевшая Морока в ужасе зажмурилась и мычала, мотая головой, горячий пот тек по ее лицу. И в тот миг, когда Нежлан был готов опустить нож, дверь дрогнула под мощным ударом, распахнулась, князь со слугами вбежали в крохотную избенку, схватили Нежлана, вывернув ему руки, отчего тот заскулил и заплакал. Он плюнул в лицо младенца и сказал непонятное. Князь швырнул колдуна слугам.

– Сынок, – он бережно поднял ребенка, и тот заплакал. От слюны кожа на лице малыша покрылась красными пятнами и пошла пузырями, как от ожога. Князь прижал сына к груди, закрыл своей одеждой.

– Вяжите колдуна, Могута, Дубыня, Усыня, и жену его тоже хватайте.

– Меня-то, меня за что? – всполошилась Морока.

– Заодно она с ним, вместе противную думу обдумывали.

– Дудка, дудка, – закричал Нежлан, выпучивая глаза.

Морока резво выхватила ее из кармана, поднесла к губам, но вырвался только шипение.

– Испортила! Меня погубила!

– Ты на дуде играть вздумала, может, еще в пляс пустишься? – Дубыня отнял дудочку, бросил на пол и раздавил сапогом.

Морока заметила, что гадючья книга, вдруг погасла, скукожилась, стала похожа на лоскут старой потертой кожи, соскользнула со стола на истоптанный пол и слилась с ним цветом. Когда Нежлана выводили из избушки, он наступил на лоскут, и тот словно прилип к подошве. Морока хотела было подивиться, но ее схватили, потащили из избенки, и женщине недосуг было размышлять о книжке, впору беспокоиться о себе.

С казнью не медлили. Возмущение жителей было так велико, что они просили князя отдать злобных колдунов им на растерзание. Нежлана решено было сжечь. Князь велел привести Мороку в свои покои и объявил ей великую милость: изгнать ее из города. Морока не оценила доброту князя, упала перед ним на колени.

– Прости меня, князь! У меня дитя будет. Где я голову преклоню, куда ребенка положу? Разреши остаться в избушке. Меня не жалей, ребенка моего помилуй. Как пес верный у дверей сяду, как кошка ластиться буду, все для тебя, князь, и для сына твоего сделаю, не гони меня. Добрые люди в Дивнограде хлебушка кусочек дадут, а большего Мороке несчастной и не надобно. Доброта сильней мести. Ведь и ты сам по сыночку своему плакал. И мне хочется, чтоб мой ребенок не под кустом на белый свет появился, а в доме своем, не по углам с нищей матерью мыкался, а пусть в бедности, но в своей избенке жил. Прояви милосердие, князь.

Мелкие блеклые глазки молили о пощаде, слезы текли по конопатым щекам, но князь был непреклонен.

– Нет тебе прощения, поди вон.

Двое дюжих дружинников подхватили Мороку под руки и потащили к городской стене, ворота открыли, Мороку вышвырнули. Женщина упала в остатки серого снега. Она кричала, била руками по земле, и каталась по грязи.

– Ой, ой, что мне делать, ой, куда же мне идти. Родители далеко, я их не отыщу. Впереди лес, там звери злые, позади город, там люди жестокие, нигде пристанища нету. А ты, князь, – Морока повернула опухшее от слез лицо к городу, – думаешь, Мороку выгнал – добро поступил, жестокий ты. Ведь я исправиться хотела, по-новому жизнь начать. Но помни, немилосердный, не будет тебе жизни, а жена твоя, красавица княгиня чернобровая, без крова останется, дом ее – в лесу с дикими зверями. Ведь Нежлан сам по себе никто. Книга гадючья – вот что силу имеет. Оставили бы меня в городе, я бы рассказала о ней, а теперь помолчу. Вы от этой книги горя вволю нахлебаетесь. Еще посмотрим, кто кого наказал.

Долго плакала Морока, наконец, с трудом поднялась и побрела по дороге.

Кобыляевка

– Вот круговерть, света белого не видно, снег лицо исколол, а мороз так за нос хватал, так хватал, думал – откусит. Глянь, Худоба, цел нос–то, я его и не чую.

– На месте, отец, только цветистый, маком полыхает.

– Эх, – дед Докука скинул зипун, – и понесло меня в такую невзгоду по гостям шататься.

– К кому ходил, отец?

– Знамо к кому, к Кривде.

Худоба при этих словах опустил глаза, на щеках выступил румянец.

– Чего, говорит, Докука, гостя дорогого ждешь? А сама глазом так и посверкивает. Я ей отвечаю, кому гость, а кому в горле кость, тебе, милая, от моего да в пятеро. Нам самим есть нечего, куда гостей-то. Звенислава смехом заливается, а Уродушка согнулась коромыслом, исподлобья смотрит, пальцами паучьими шевелит.

– А дядька Петель что?

– У него одна забота: с печки на лавку, с лавки на печку.

Худоба сел за стол, взял острый нож, деревянную заготовку и принялся стругать.

Опять послышался вой ветра.

– Ткут две работницы Метель да Вьюга белоснежные ковры, чтобы землю-матушку потеплее укрыть, деревья в новые одежды нарядить. Как улягутся спать под еловый пень, пойдем лес рубить, надо поле готовить, со старого едва-едва зерна собрали. Не хватит зернышка до следующего урожая, придется на поклон к Хвату идти, мы его позапрошлый год куда как хорошо выручили, небось, добро не забыл, не откажет,– сказал старый отец.

– Не откажет – на шее веревку завяжет. Может, еще кого попросим, а то ты Хвата не знаешь, да жену его, Сороку. Она хлеб печеный в укладку прячет и по кусочку домочадцам выдает.

– А чего лишний-то лопать? – Бороденка Докуки задорно топорщилась. – Беречь надо хлебушек, каждое зернышко считать. – Докука зевнул, крякнул, глаза его осоловели.

– А давай, Худоба, баиньки уляжемся.

– Не, ковшик начал, чуток поработаю, ручку резную сделаю, по краешку узор пущу.

– Для Звениславы стараешься?

Худоба промолчал.

– Для нее, – кивнул Докука, вытягиваясь на лавке.

– Слышь, отец, объясни мне, непонятливому, отчего на дядьку Петеля и тетку Кривду лишний раз взглянуть неохота, а от Звениславы глаз не отведешь.

– Так и Кривда в свое время хороша была, хоть и одноглазая, тело у нее было литое, лицо белое. Это сейчас зубы через один – об Петеля обломала, когда его грызла, сама черная, от работы высохшая. А хохотала как. На одном конце деревни смехом зальется, на другом слышно. Жизнь наша в нужде и лишениях, с такого житья-бытья не раздобреешь. Да и Петель на одно мастак – на печи лежать, еще Уродушку себе на спину посадили, а она ножки вытянула, прихохатывает. Ты как хочешь, сынок, а я спать буду. Ветер вроде утих, поутру работать отправимся.

Утро было морозное, ясное. От ледяного воздуха заходилось дыхание. В стылом небе светило холодное солнце, морозная пыль горела в его лучах, сверкал свежий снег.

Докука запряг каурую смирную лошадку, отец с сыном сели в розвальни и поехали к лесу. Без устали Худоба и Докука валили лес. Дед тяжело дышал, утирал шапкой взмокшее лицо, часто останавливался и радовался, видя, как ладно и ловко работает сын. Топор, сверкнув, взлетал в воздух и врезался в толстый ствол, дерево шаталось, осыпая снег с ветвей, падало. Худоба обрубал сучья, стаскивал их в кучу. Докука сел на поваленный ствол.

– Уморился я что-то, сынок, – пожаловался он.

– Отдохни, отец, годы твои не молодые, я за двоих потружусь.

– Присядь и ты, сынок, хлебушка пожуем.

– Да и впрямь, на сегодня немало сделали, пора и перекусить.

Худоба опустился на ствол рядом с отцом. Тот достал из-за пазухи тряпицу, в которую был завернут кусок.

– Теплый хлебушек. От тела моего грелся.

Дед Докука разломил кусок надвое, большую часть отдал сыну, свою мигом прожевал, хлопнул себя по животу и недоуменно сказал:

– Я не понял, сынок, мы уже поели или только собираемся, хлеба нет, стало быть, поели, а в животе пусто.

Худоба усмехнулся, дожевывая хлеб.

– Э-э-э-э – вдруг затянул Докука.

– Что ты, отец, – всполошился Худоба, – чисто баран бекаешь.

– Мо-мо…

– Теперь замычал. Да что такое? Иль кто на тебя болезнь напустил?

–Ты глянь туда, сынок, думал я, врут люди, сказки-побасенки рассказывают про Зимушку, Деда Мороза, а он сам к нам пожаловал. Слыхал я от старых людей, – Докука вытянул шейку и шептал на ухо сыну, – что, коли ласково попросишь о чем Деда Мороза, он тебе всяких подарков даст.

Худоба поднял голову. Между двух заснеженных елей стоял высокий худой старик. Белые волосы спускались на плечи, седая борода доставала до пояса. Старик был в полотняной рубахе, меховой тужурке и лаптях.

– Вот дураки мы, в розвальнях приехали, – горевал Докука, – маловаты они. Ладно, подарки сложим, сами пешком пойдем. А знамо дело, попросили бы сани у Хвата, с ним, конечно, делиться бы пришлось, но и сани большие.

Старик сделал шаг вперед, Докука испуганно ойкнул и прижался к Худобе, старик подошел ближе, Докука застучал зубами.

– Мир вам, добрые люди, – тихим голосом произнес старик, – дозвольте посидеть с вами, передохнуть с дороги, издалека я.

– Из каких же лесов, Морозушко, – подвигаясь и, делая рукой приглашающий жест, спросил Докука. – Где твой ледяной терем, хоть одним глазком на него посмотреть. А правду люди говорят, что у тебя там и лавки, и ложки с мисками – изо льда, и печка ледяная, а топишь ты ее ледяными дровами, так, что по избе не жар, а холод идет, и на голову не сажа, а иней сыпется. А дозволь спросить, чего тебе вчера Вьюга с Метелью шубу не соткали, елкам и то богатые платья приготовили, а ты как мужик бедный в полотняной рубахе ходишь, да в старых лаптях. Сапоги самоцветными каменьями расшитые где оставил?

– Чего молчишь, Морозушко, а позволь узнать, что ты ешь, – не унимался Докука, – небось, снежки жуешь и сосулькой закусываешь.

– Ем я, что подадут. Вчера дала мне добрая душа ковригу белого хлебушка. Сегодня праздник большой, можно вкусным побаловаться.

– Да что ты, – обрадовался Докука, – то-то я думаю, чего мне работать неохота.

Худоба хмыкнул.

– Тихой была прошедшая ночь, даже вьюга примолкла. Все живое замерло и ожидало чуда. И оно свершилось. – Голос старика был ровен. – Царь родился на земле.

– Какой такой царь? Мы про царей ничего не слыхали. А-а-а, понял, видать вашего морозного племени княжич народился, над метелями и вьюгой поставленный.

– Отец, хватит расспросов. Иль ты не понял, тот это гость, которого Кривда обещала.

Докука всплеснул руками.

– А в избе печь натоплена, надо бы выстудить, а то растает гостек наш.

Старик улыбнулся.

– Ошибся ты, не из морозного я княжества, а из русского, хожу по тропкам путанным, по дорогам проторенным, где остановлюсь, там и переночую. Чувствую, последняя ваша деревня на пути, никуда больше не уйду, здесь и закончатся мои дни.

– Оставайся, мил человек, – с радостью согласился Докука, уже запамятовавший о том, что еще вчера не хотел пускать гостя в избу. —Пойдем с нами, расскажешь про царя нового, небось, многое повидал, много знаешь. Звать тебя как?

– Данила, что означает – мой судья – Бог.

– Во как, – Докука пожал плечами, – странное имя, впервые такое слышу.

Короткий зимний день уходил. Солнце скрылось за верхушками елей, на мгновение набросив на них золотую кисею. Засинел снег, мороз крепчал.

– Тишина, – молвил Худоба.

При этом слове старик вздрогнул и закрыл лицо рукой.

– Что с тобой, Данила, мил человек, – участливо спросил Докука, гладя старика по плечу, – поехали домой, кашки поедим да и побеседуем.

Быстро смеркалось.

Кривда достала горшок из печи, брякнула на стол.

– Я уж думала, с голоду помру, – недовольно забурчала Уродушка, выползая из своего угла.

Звенислава пряла, пальцы быстро и ловко скручивали нить, веретено жужжало.

– А ты б с сестрицей рядом пристроилась, за работой время быстрей бежит, Звенислава его и не замечает, – съехидничал Петель, спрыгивая с печи.

Уродушка надулась, но за стол села.

– А ты чего, доченька, – Кривда ласково посмотрела на Звениславу, – иди, поешь, личико-то побледнело, хоть бы сходила на улицу, воздухом подышала. Все трудишься.

– Пускай пристынет, – откликнулась девушка, – ты пока хлеб режешь, я еще напряду.

– Хлебушка мало осталось, – вздохнула Кривда, – на кашу налегайте.

Уродушка зачерпнула ложкой кашу и довольно зачавкала.

– Звенислава, торопись за стол, – заволновался Петель, – от тебя одни косточки остались, а Урода глянь как за челюстями работает.

– Попрекаити! – загундосила Уродушка.

Она быстро сжевала свой кусок хлеба и потянулась за другим.

– Руку убери, – рявкнул Петель, – а Звенислава что, пускай голодной остается?

– А мне есть неохота, – улыбнулась девушка, садясь за стол.

– Подкрепись, милая, а то смеха твоего не слышно стало и песен больше не поешь.

– Зато Притоптыш вчера под окошком распевал, женишок, – ухмыльнулась Уродушка, – да песни нехорошие. Надо Худобе сказать, пускай ему кости переломает.

– Не смей, – прикрикнул Петель и стукнул кулаком по столу, – Худоба парень горячий, еще сотворит чего с пылкого сердца. Одно дело на игрищах силой меряться, а другое – с дурачком связываться. Это его подучил кто-то. Притоптыш головой слаб, сам бы не додумался.

Щеки Уродушки залились краской.

– Ни у отца Хвата, ни у матери Сороки ума не взял, – вздохнула Кривда, выбирая остатки каши.

Когда горшок опустел, Петель опять полез на лежанку, Уродушка вернулась в уголок, Звенислава взяла веретено, рядом пристроилась Кривда.

– Вдвоем веселее, – сказала она.

Дверь распахнулась.

– Ох, и темень у вас, ничего с солнца не видно.

Звенислава подняла радостные глаза, – Худоба пришел.

Парень был высок и статен, чтобы войти, ему пришлось согнуться.

– У, кашей пахнет, – сказал он, стягивая шапку и причесывая пятерней густые светлые волосы.

– Припоздал, – сыто мурлыкнул Петель, – всю дочиста вылизали.

– А я и не хочу. Вот веришь, дед, встретили мы в лесу гостя дорогого, как твоя жена и обещала. Привели его в избу и вот уже седмицу ковригу из его котомки едим. Вроде нарежем куски, а коврига все не кончается. Как такое может быть?

– А у нас по-другому, – пожаловалась Кривда, – не успею ножа в руки взять, а хлеба уже нету.

Худоба сел на лавку рядом со Звениславой. Девушка опустила длинные ресницы, ее щеки покраснели.

– А я подарочек принес тебе, Звенислава.

– Какой?

– Вот, венец с камушками. Кузнецу воз дров отдал, он меня и отблагодарил. В помощники звал. С твоей силой, говорит, только в кузне работать.

Звенислава надела на русую головку венец. Ее чуть зеленоватые глаза блестели, на щеках появился румянец. Она встала, горделиво приподняв голову. Худоба любовался девушкой.

– Прямо княгиньюшка, – причмокнул Петель.

– Куда там, княгиньюшка, – плевалась Уродушка. – Девка крестьянская.

– Верно, – согласилась Кривда. – Чтобы стать княгиньюшкой, надо ею родиться.

– Так это я и есть! – Уродушка вышла из уголка. Была она согнутая, со всклоченными волосам, не заплетенными в косу. – Сама знаю, что заколдованная. Вот бы молодец какой меня от чар освободил! Как там в сказках говорится: поцеловал в уста сахарные, и колдовство рассеялось. – Уродушка выпуклыми глазами так уставилась на Худобу, что он от стеснения опустил голову. Уста у Уродушки были совсем не сахарные.

– Сидела б, Урода, в своем углу, – сказал Петель, – ты, конечно, не так чтобы красавица, но зато по злобе и ненависти тебе равных нет.

– Княгиньюшка уже давно родилась, ждет своего князя. А тебе, Худоба, одно могу сказать: не быть тому князем, кто станет боярином.

– Ох, тетка Кривда, – рассмеялся Худоба, – любишь ты сказки рассказывать. Слушать тебя любопытно, да за разговором не нужно о работе забывать. У Звениславы вон сколько напрядено, а ты и разочка нитью веретена не обвила.

– Ишь, приглядывать за мной вздумал, – от возмущения Кривда подпрыгнула на лавке, ее единственный глаз загорелся травяной зеленью. – Вот погоди, обовьет тебя Погибель по рукам и ногам, попробуй, вырвись. И запомни, зовут меня Правда.

– Кому ты правду сказала, – смеялся Худоба.

Петель свесил лохматую голову с печи.

– Вот понимаешь, Худоба, как пакость ляпнет – непременно сбудется, а хорошему, хоть целый день про него долдонить станет – нипочем не исполниться.

– Лежал бы ты, Петель, не сердил добрых людей. У самого даже имени человеческого нет, а жене каждое слово поперек говорит.

– Все из-за вашего вражьего бабьего племени, – разгорячился дядька Петель, спрыгивая с печки. Он подтянул порты, шумно вытер нос рукавом.

– А ведь меня при рождении Удальцом назвали. Маменька хотела, чтобы я ух каким удалым парнем вырос. Была у нас старуха соседка, вреднющая, и всегда знала, что в каждом доме делается. Было мне от роду всего несколько годков, вышел я по осени из избы, глянул на небо, а там караван гусей летит и еле слышно курлычет. Тихо, все вокруг замерло, березки золотыми листочками усыпаны, воздух прохладный. И так мне стало грустно, тоскливо, лето ушло, зима на подходе.

– Улетели петель гуси-лебеди, – говорю. Всего-то «теперь» и «петель» перепутал.

А эта змеиш-ша услыхала, смех подняла, на всю деревню опозорила. Так и остался я Петелем. А был бы Удальцом, я б на тебе, Кривда, в жизни не женился бы.

– Пора мне, – сказа Худоба, – дядя Петель, тетка Кривда, приходите к нам сказы дедушки Данила послушать. Говорит он, будто реченька журчит, ни на одном слове не споткнется, а ты будто наяву все видишь.

– Что за гость у вас чудной, Худоба, вся деревня о нем языками полощет.

– Старец Данила сам все расскажет.

Худоба нагнул голову, чтобы пройти в низкую дверь, Звенислава отложила веретено, слетела с лавки.

– Подожди.

Она подошла к парню и тихонько проговорила.

– У меня тоже для тебя подарочек есть – колечко.

Девушка достала из кармана тонкий кружочек. Худоба начал натягивать его на палец.

– Маловато колечко. Но ничего, налезло.

Кольцо так плотно обхватило сустав, что снять его было нельзя.

– До самой смерти буду твой подарочек носить, Звениславушка.

До работы Кривда так и не дотронулась. Она сладко потянулась.

– Надо козочку завесть. Коровка теленочка скоро принесет, от козочки козлят бы дождались, что сами поели, что продали бы.

Глаз Кривды слабо тлел голубым огоньком, второй был перевязан чистой тряпицей.

– Как ты ее заведешь, – хихикнул Петель – из соломки скрутишь?

Уродушка хохотнула.

– Сейчас увидишь. Кис-кис, – позвала тетка старую кошку, с клоками свалявшейся шерсти. Та подошла, втягивая голову в плечи, но хозяйка неожиданно взяла кошку на колени и принялась гладить. Животное несколько раз дернулось, как от боли, но ласка была так приятна, что скоро послышалось громкое мурлыканье.

– А ну, пошла вон, – вдруг прикрикнула Кривда, сбрасывая кошку с колен. В ее руке осталась кошачья шерсть.

– Линяет, пакостница. – Дрым-дарым-дарым-дарым, – весело запела Кривда, пятерней прошлась по губам, подскочила к кудели, надергала шерсти, потом взяла старый половичок, вытянула из него красную нить, подобрала с пола несколько куриных перышек, отыскала под лавкой косточку, все замотала в клубок.

– Дрым-дарым-дарым-дарыра, – пела Кривда, – вот так клубочек, вот так красавец, за красную ниточку приведу я козочку славненькую.

Кривда опять «заиграла» на губах и прошлась кругом по избе. Ее юбка вздыбилась колоколом. Вихрем вырвало веретено из пальцев Звениславы, взлохматило космы Уродушки.

– Ой, мама, – расхохоталась Звенислава.

– Чего дерешься, обижаешь меня, несчастную, – заныла Уродушка.

– Избу снесешь, полоумная, – засипел Петель, но вдруг соскочил с печи, ударил голыми пятками по земляному полу, ловко прошелся шлепками по груди и коленям и начал выделывать такие коленца, что Звенислава не выдержала, встала, подняв голову, и пошла лебедушкой, мелко перебирая ногами.

– И-и-и, – распалилась Кривда, щеки ее рдели, глаз сверкал, вместе с Петелем она начала плясать вприсядку, потом Кривда завертелась на одном месте, а Петель на корточках, выбрасывая ноги, пошел вокруг стола. Кривда докружилась до зипуна, схватила его и вылетела на мороз. Дверь захлопнулась, Петель со Звениславой остановились.

– Ну, мать твоя, – ахнул отец, – кого хочешь плясать заставит. – А по молодости была прямо огонь. Потому я на ней и женился, даром что одноглазая.

Ноги Сороки спешили впереди своей хозяйки, и несколько раз впопыхах сворачивали загодя, отчего тело, укутанное в теплый платок, плюхалось в снег. Сорока охала, с трудом вставала, и продолжала свой путь.

– Вот