По тонкому льду

Глава

В мемуарах местами есть точка зрения автора на современное состояние мира и перспективы его развития. Автор не претендует на истину в последней инстанции. Мнение автора может в корне не совпадать с мнением большинства. Все оценочные суждения субъективны и не направлены на возбуждение ненависти, вражды, какого-либо уничижения достоинства человека, равно как и группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, недееспособности, а также принадлежности к какой-либо социальной группе. Они также не преследуют целью дискриминировать, оскорбить или запугать кого бы то ни было. Вставки чёрного юмора носят исключительно развлекательный характер и не имеют цели кого-то оскорбить.

Приятного чтения!

Глава

«Мы вообще живём для

того, чтобы наполнять картинки

из прошлого нашим собственным

смыслом».

Харуки МУРАКАМИ.

Писать – это, как ходить по тонкому льду. Всякий может придраться к любому написанному слову, вывернуть так, что слово твоё обернётся против тебя самого.

Своё всегда при тебе. Его не изменить, не измерить по трафарету подневольного времени. По тонкому льду, по меткам собственного прошлого на чужом языке в чуждой мне манере. Не век же мне писать в стол…

Странное утро

«Странная вещь память.

Она работает выборочно и не

всегда удачно».

Виктор ШКЛОВСКИЙ.

В детстве я была сто раз умнее, ведь знания не приобретаются, а даются изначально. Только не всем дано распаковывать внутренний багаж и распорядиться даром по назначению. Я слишком рано поняла, что ум не есть хорошо, равно, как и правда. Проще жить своим среди чужих, чем чужим среди своих.

Ума хватило, не торопиться взрослеть, насладиться вдоволь условностью, вседозволенностью, утренней свежестью и тем удивительным чувством, что всё только начинается. Было комфортно в той стране, которой на карте нет – стране детства. Благодаря долгому детству, мой «внутренний человек» до сих пор не чувствует себя возвращающимся с ярмарки. Пока тешат ярмарочные скоморохи да шуты, свежо предание.

Одна

Картинка мира начала строиться с того момента, когда я обнаружила себя писающей в штаны, вернее, на пол. Первая заявка на равенство полов.

Осколочные воспоминания самого раннего детства слишком хаотичны, нелогичны, но, наверное, важны, раз именно они остались в закоулках моего сознания.

Помню, что меня сбил велосипедист, а я даже не заплакала. Огромные цистерны на воде, плывущие прямо на меня, а я не испугалась. С тех пор мало что во мне изменилось. Не в моём стиле плакать при людях, даже, если очень надо. И я теряю способность бояться при реальной опасности. Тогда я была уже той, с которой до сих пор живу.

Помню блестящий чёрный ридикюль матери, её запах, её голос – молодую маму. Первые пазлы утра моей жизни подозрительно схожи с чёрно-белыми фотографиями из семейного альбома. Потому нет полной уверенности, что это я действительно помню, может, как всегда, вообразила себе из рассказанного мамой или ещё кем-то.

Странно с высоты сегодняшнего дня представлять себе тот мир вокруг меня. Это было в начале 70-х годов прошлого века. Ретроспектива возможна только по редким моим собственным закладкам в общей книге бытия. Эти закладки никак не совпадают с важными вехами истории. А сам день моего появления на свет совпал с обрушением Серебряного моста в Огайо в час пик, при котором погибло 47 человек. Видимо, я не очень-то и торопилась на этот свет, опять-таки чуя большой подвох. Отец поднял всех на уши, и, в конце концов, случилось то, что случилось. В пятницу. Суждено было мне родиться в этот исторически ничем не примечательный 1967 год. Страшно даже представить – как давно это было.

Не сильна в математике, с годами я так в Перельмана и не превратилась. Свой возраст порой на калькуляторе считаю. Например, вчера вдруг подумала, что паспорт давно просрочен. Посмотрела на дату выдачи – 2012 год. Телефонный калькулятор подтвердил, что на тот момент мне исполнилось 45 лет, и до смерти голова не должна болеть.

Из самого раннего помню только маму, соседского мальчика постарше и больше никого. Других людей я не видела, ибо от них я пряталась под кроватью. Этот навык сохранила на всю жизнь. Чуть позже я могла находиться под кроватью целыми днями, ибо там было интересно. Можно лизнуть болт на ножке кровати и ощущать вкус вертолёта. Я могла поклясться, что тот металлический привкус во рту, вкус ржавого железа был связан с вертолётом. Вертолёт садился совсем близко от нашего дома, так что я любовалась им не только по картинкам. Не могу сказать, что лизала его в самом деле, но вкус у болта был точно вертолётным.

Вертолёты и другие чудеса были намного позже. И подкроватная эпопея длилась долго. Будучи взрослой, пряталась за шторами, за шкафом, ибо под кроватью уже не вмещалась. Бывало, и в собачьей будке пряталась от первого мужа. Из самого позднего. Был один уважаемый старик, который докопался до меня: хотел, чтобы я за него книгу написала. А мне было лень. Он вдруг нарисовался у нас дома, я не успела спрятаться. Пришлось застыть, где стояла: за рассадами у окна, надеясь, что моя жёлтая футболка с логотипом «Справедливая Россия» сольётся с весёлым рисунком оконных штор жёлтого как раз цвета. Старик с моими родителями неспешно беседует: я, как замерла, в той же позе стою, надеясь, что он не заметит. Но не заметить меня, даже на восьмом десятке, невозможно. Было время, когда пьяная поэтесса укоряла такого же старика, только удостоенного почёта более высокого уровня, мол, что ты в ней нашёл, доска доской: ни попы, ни сисек. Так я ж раздулась, только не в тех местах, где надо, но это не важно. Старик не стал договариваться с застывшей статуей зазнавшейся дуры, плюнул на это дело и ушёл восвояси. Потом пару раз приставал со своей просьбой, да потом отошёл в мир иной. Туда и без книг принимают, равно как и без списка прочитанных книг.

У болта ножки кровати был явный вертолётный вкус. А у картинки с фруктами на обложке какого-то журнала никакого. Изо всех сил старалась «оживить» картинку, уже тогда богатое воображение отказывало мне в наслаждении. Иногда удавалось разнообразить скудное меню с помощью того же воображения. Тогда варёное мясо веселее поедалось.

Я слишком долго была одна. Другие дети были или за окном, или за стеной в другой квартире. Мир вертелся вокруг меня одной, затем и вовсе вместился во мне самой. Самое сладостное, радостное и счастливое из моего жизненного утра – это моя полная автономность. Когда казалось, что я знаю всё. Прав любимый мною ныне писатель, ни одного печатного произведения которого я ещё не прочла, что все знания и умения заложены в нас изначально.

Самые важные вопросы остаются без ответа. «Что такое смерть?» – вдруг спросила у бабушки, занятой больше протиранием полов, чем готовкой. «Видишь мясо, оно ничего не чувствует. Это и есть смерть». Мне расхотелось есть надоевшее варёное мясо, да и вопросы такого рода больше не задавала. Со своим собственным экзистенциальным ужасом научилась справляться сама.

«Красная Москва»

Помню переезд из районного центра в отдалённую богом забытую деревню. Долгая дорога в никуда, только тусклый свет фар авто разрезает встречную мглу, а одинокий след от машины заметает бойкая метель. Январь 1972 года. Жуткая холодина, полная неизвестность – опасное начало новой жизни.

Три маленькие комнаты выделенной нам квартиры без намёка на тепло и уют родного дома. Прихожая, она же кухня и столовая. В спальне я с родителями, в оставшейся комнате бабка со своим скарбом. Дровяная печь впечатляет только размером, тепла от него только, когда на плите что-то готовят. В то время у нас даже кипятильников не было. Потому жизнь крутилась вокруг этой самой печки. В первую же ночь мы всей семьей чуть не сгорели – угорели.

Потом я заболела. И без печи было жарко, а на мне все одеяла, ещё сверху что-то. Вижу всё в красном цвете. Или взрослые нарочно красное тряпьё надо мной вешали, чтобы исцелить корь. Вскоре после пролитого на руку сока «Неочищенных томатов» от «Булгарконсерва» на тыльной стороне левой ладони нарисовалась какая-то болячка вроде дерматита. Чем только пытались его вывести – ничего не помогало. Оно никак не беспокоило. Просто было противоестественно, что на руке у ребёнка отчётливый рисунок спирального узора. Помню, пытались «лечить» эту метку свежей кровью убитого зайца. Это было неприятно, плохо пахло, да к тому же не помогло. Долго ходила с такой рукой, даже фотографии есть. Прошло само, в отличие от красной родинки, которую сразу удалили хирургическим путём. В тот год многие дети родились с такими аномальными красно-синими родинками. Кому-то повезло меньше: у некоторых половину лица покрывало ярко-красное пятно или чёрная метка прямо на лице. С чем это связано, мне невдомёк.

Красный – цвет всего моего детства. В красные дни календаря алые флаги, лозунги на натянутой красной тряпке, красные уголки. Даже все мои платья на вырост все были красными и большинство игрушек с намёком на большевиков.

Мамины духи «Красная Москва». У меня до сих пор хранится флакон с этими духами. Детства нет, а запах остался. Мамы нет, а флакончик хранится. Чуть позже, когда мама долго лежала в больнице, я прятала голову в мамин пуховый платок с её запахом с едва уловимым ароматом духов вместе с папиросами «Беломорканал». Сейчас нет ни мамы, ни платка, ни запаха мамы. Только «Красная Москва»…

Болгария не Молдавия

В самую рань я была в полном подчинении у бабушки. Родители работали. Весь быт был на ней.

Она меня никогда не напрягала, не давала ничего делать. Просто она была маниакально чистоплотна, брезглива, любила всё делать по-своему, не доверяла готовку и уборку никому. Потому нам приходилось есть то, что она готовила. Суп сварит, и на том спасибо. Мама пыталась разнообразить наше неизменное меню, но, надо признаться, она готовить не умела. В детдоме этому не учили. Разумеется, и меня не учила, да я особо и не старалась. Любила в книжках читать описание кухни, процесс готовки и последующее поедание приготовленного, а на практике – ноль. Пару раз пыталась что-нибудь этакое приготовить, это сразу пресекалось: нечего изводить продукты.

Мы не голодали, всего было вдоволь. Что завезут в магазин, то у нас оказывалось дома и в большом количестве. Завезут раз в год, потом все эти консервы, развесное печенье и конфеты становились частью интерьера магазина. О том, что шоколадные конфеты бывают мягкими, свежими, пахучими, узнала, когда гостинцы от родственницы папа из города привёз. И в память о наслаждении клеила фантики от этих конфет в толстую тетрадь. Печенье всегда было с «привкусом старости». О том, что у всего есть срок годности, тогда никто и не думал. Зато на товарах красовался «знак качества». Всё, что привозилось в наши края, было или от «Булгарконсерва», или со знаком качества. И никому дела не было на то, что написано на этикетке неизменных неочищенных томатов, овощного огромного ассорти, сливовых компотов. Клейма качества на них не было, ибо Болгария – не Молдавия. Хотя я думала, что она тоже наша. В союзе нерушимых республик свободных… Всё нерушимо, неоспоримо, на долгие года, даже навсегда. Сказал бы кто-то, что и Молдавия станет не наша, может, жить было бы веселее.

Грязные подробности

На новом месте бабку будто подменили. Ей вдруг стало мерещиться, что я, единственная внучка, воплощение вселенского зла.

Она стала обвинять меня в каких-то, ей только известных, грешках. Ей это казалось или от скуки придумывала все новые козни, лишь бы мне жизнь усложнить? Отчитывала меня без свидетелей, только вот у тонких стен сельского общежития были глаза и уши. Соседи, наверное, думали, что я адское дитя. Я никому не рассказывала, всё держала в себе. Да кто бы мне поверил: моё слово против её слова.

Вначале я думала, что так и должно быть, у взрослых свои причуды, что все бабушки на свете такие. Позже, поняв, что это не так, есть бабушки очень даже хорошие, искала в себе тот самый изъян, из-за которого меня вдруг невзлюбили. С годами искала ответ в книгах. Только в какой-то медицинской литературе нашла описание почти схожего случая. Человек внешне вполне нормален, адекватен, только с червоточинкой. Какая-то разновидность шизофрении.

Бабка была себе на уме, злая только. Бывали дни, когда мы ладили. Куда нам деваться, целыми днями одни. Необразованная, дальше райцентра никуда не ездившая, но в то время многие как-то обходились без списка прочитанных книг. Жили по наитию, просто и понятно. Им было некогда утруждать себя поисками смысла жизни, себя в этом мире. Главное, ты при деле, трудом приумножаешь благосостояние страны. Всё светлое и прекрасное где-то впереди за горизонтом.

Она один раз даже в качестве гостинца привезла печенье без сахара. Летала на малую родину на самолёте, на «Антошке». Это было для неё событием века. Я однажды тоже села в этот самолётик с мамой и дядей. Не успела даже полюбоваться видом сверху, мама накрыла меня собой и всё время боялась. Как только самолёт сел на аэродром соседнего села, приказала нам выйти, и на том моё путешествие закончилось. Обратно на машине домой приехали. На другой день сами втихаря уехали, оставив меня на попечении всё той же бабки. Это она дядю возила в столицу, я же пролетела.

Мама всегда всего боялась. Особенно молнии. Когда начиналась гроза, пряталась в погребе. Не помню, чтоб бабка чего-то боялась.

Позже пыталась учить бабушку читать, по букварю. Безуспешно. Буквы я с малых лет знала, благодаря отцу. Только вот читать хотя бы по слогам не научил, терпения или времени не хватило. Впрочем, как всегда. Он у нас был героем труда, настоящим фанатом своего дела, ещё и коммунистом, секретарём ячейки.

Считать на пальцах научилась раньше. «Сколько тебе лет?» – спрашиваю я бабушку. «Вроде семьдесят», – отвечает она. Я на пальцах посчитала: «Тебе осталось жить три года». Почему-то думала, что все люди обязаны до 100 лет жить, а я умела считать на пальцах в пределах 10. «Как так?» – забеспокоилась бабка, но экзистенциальный ужас её не накрыл. Три, так три.

Позже в старом свинарнике впервые попробовала папиросу. Один пацан угостил, я не отказалась. Где-то читала, что одна папироса или сигарета укорачивает жизнь на 15 минут. Как же я потом страдала, что из своих положенных 100 лет я целых 15 минут отняла сама у себя. Позже этих минут считать перестала. Перельман из меня никакой.

Бабка деньги считать умела. Ей пенсию только под конец жизни назначили – 25 рублей. В один не прекрасный день она мне заявляет, что украла у неё эти 25 рублей. Я таких денег в руках-то не держала. Максимум давали 1 рубль. Она меня достала этими деньгами. День, второй, потом как большой палец правой руки вывернула, что я потом месяц не могла сама застёгиваться. Когда она весь мозг мне вынесла, пришлось в самом деле стащить у мамы эти несчастные 25 рублей, фиолетовую облигацию. Мама, конечно же, заметила пропажу. Теперь и она на меня стала наезжать. Вот тогда я точно решила, уж лучше грешным быть, чем им слыть. Раз и навсегда поняла, что правда у каждого своя, и она всегда в проигрыше.

Каждое утро, как только родители уходили на работу, начинался мой персональный ад. Судилище, где я узнавала все новые и новые свои грехи, о которых знать не знала. Бабка вначале только ругала меня последними словами, проклинала. Это был спектакль одного человека, роль свою играла очень даже хорошо. Она так свыклась со своей этой ролью, что под конец, мне кажется, она в эту выдуманную ересь сама и поверила. Грозилась пробить мне башку огромной кочергой, но убивать единственного ребёнка своего сына она бы всё же не стала.

Потом она начала мне мстить, когда я ходила в детсад, затем в школу. В моё отсутствие все мои многочисленные игрушки портились, ломались. Только вот тетради и учебники она почему-то не трогала. Это она делала в отместку, мол, я портила её вещи. Что у неё могло быть, только одежда. Обычно всё у неё было упаковано, уложено в мешки, затем в старинные чемоданы. Она же была дома 24/7, когда бы я успевала всё это распаковать, расшнуровать, чтоб под конец испортить? Она иной раз в больницу не ложилась из-за опасения, что в её отсутствие я расправлюсь со всеми её вещами.

У бабки одежды было много. Всё хранилось в чистоте и порядке. Большинство из вещей никогда и не одевалось.

Чуть позже бабку спалили. У неё был чёрный, почти, как мужской, выходной пиджак. По-моему, её в нём и похоронили. В отличие от остальной одежды, пиджак всё же одевался по большим праздникам. Она стала стирать каждый божий день этот злополучный пиджак, что даже вечно занятой папа обратил на это внимание. Поинтересовался у матушки, мол, чего это она каждый день его стирает. «Спросите у своей дочери!». Я распарываю подкладку и выдавливаю тюбик чёрной обувной ваксы. И так каждый день. Где бы я брала столько ваксы? Вакса не 25 рублей, чёрную воду после стирки мне не в силах обелить. В конце концов, до отца дошло, что ткань пиджака просто линяет, это никакая не вакса, а просто краска.

Бабка при них больше не заикалась о моих грехах. Рот открывала, как только за ними закрывалась дверь. Потому я смирилась, когда меня отдали в детсад, и школа спасала. Учёба давалась мне легко, но я ходила ещё на продлёнку, на все кружки, какие есть, лишь бы дома с бабкой не оставаться. А летом все дни проводила или на улице, или на берегу реки.

На глазах родителей я была реабилитирована, они были уже на моей стороне. Но было уже слишком поздно. Горький урок жизни я уже получила. А так детство было бы очень даже счастливым. Я была любимым, желанным, избалованным ребёнком.

Урок получила, только дочь свою от аналогичной ситуации не уберегла. Учителя с подачи завуча распустили слух, что она залетела, что мы ездили в райцентр делать ей аборт. На минуточку, ей и 12-ти в то время не было, и месячных. Я слышала, что теоретически, будучи целкой, можно забеременеть. Только вот какой врач в таком возрасте аборт будет делать и как? Но процесс был запущен, на каждый роток не закинешь платок.

Однажды мы с мамой провели следственный эксперимент, чтоб вывести бабку на чистую воду. Кстати, бабка её тоже терпеть не могла. Эту неприязнь автоматом перевела и на меня. Под конец жизни она начала утверждать уже прилюдно, что я ровно в 3 часа ночи, захожу к ней в комнату, чтобы сгрызть трусы у самого причинного места. Эти огрызки позже оказывались у меня в комнате в самых неожиданных местах. С высоты своих лет, будучи уже сама бабушкой, хочется предположить, что, может, у неё, таким образом, проявлялось сексуальное отклонение? Полжизни вдовой – это вам не шутки. Но в качестве анонса скажу, причина её неприязни была в другом, где секс тоже присутствовал.

Мы с мамой договорились, что уйду ночевать к подруге, но утром незаметно вернусь. Утром бабка, как всегда, запричитала, описывая со смаком, каким образом проникла я к ней в комнату, залезла опять в трусы и сделала своё чёрное дело.

Я никогда не возвращалась в детство, не вспоминала эти грязные подробности. Ради красного словца такого не придумаешь. Да и лень про какую-то тёмную бабку воображение напрягать. Non-fiction мне в помощь.

Кстати, так бывало не только в детстве. Вот совсем недавно я «узнала», что я, оказывается, и дочь свою убила, и отца родного сгноила. Так почему я до сих пор на свободе?! На этот чёрный рот не закинешь платок, а скринить, ума не хватило, поезд ушёл. Мы же живём в лучшей в мире стране с самыми справедливыми законами, да видать, не с самыми лучшими людьми. За базар, особенно гнилой, надо отвечать.

Раз я каждую ночь лезу к ней в трусы, почему она не сопротивлялась, не поднимала всех, не хватала меня за руку? Кстати, она в одной комнате со своим сыном, моим дядей, спала. «Не пойман, не вор. Пасть закрой, падла!» – сказала бы нынешняя я с высоты 2023 года. И не только. Но таким изощрённым матом, который усвоила за последний год, тогда я не владела. А жаль.

Не тот пазл

Игрушек у меня было очень много. Если бы не бабкины козни, они бы и моим детям достались. Им достались только маленький чугунный игрушечный утюг, кастрюльки, сковородки тоже игрушечные. Она их сгрызть не могла.

Сама я как сломаю кукле руку, если все мои игрушки – это мои детки. Даже мишка с оторванным бабкой носом и ею же измазанным какао мордой, несомненно был живой. В своих играх я с ними не разговаривала. Все действия происходили в моём воображении. Секретарь парткома, который жил напротив, удивлялся, как же я не мёрзну, часами стоя у сугроба. Он знать не знал, что таким образом я играю. И точно не в коммунистическую партию. Позже его сменил другой секретарь. Они с женой чаи гоняли и за нами наблюдали. Папа говорил про них наш «наблюдательный пункт». И охота было наблюдать за нами: у нас никогда ничего не происходило. Неподвижный очень тепло одетый ребёнок, да бабка, выносящая ведро. Может, считали, кто сколько раз в туалет ходил?

Позже я играла уже с парткомовскими детьми. У них был зимний игрушечный домик, бывший свинарник, то есть. Все они были старше меня. Они играли, я, скорее, наблюдала, чем принимала участие. Но от снежного торта не отказывалась. В то время я играла с детьми намного старше себя или они были сильно младше. В отрочестве своего возраста мальчиков за людей не считала. Чем старше становилась, тем чаще мужчины теряли и возрастное, и национальное различие. Я воспринимала их всех, как особей противоположного пола.

А пока мальчики меня не интересовали. Говорила, что у меня будет больше десяти детей. Количество кукол это подтверждало. Я их кормила три раза в день, одевала, выводила на прогулку, укладывала всех спать. Всё, как в жизни. Это игра не менялась. Помню, я говорила, что в куклы играть буду до окончания школы. Видать, наигралась. Десятерых не родила, страсть к кастрюлям осталась. Только к кастрюлям, готовить я не люблю. Так иногда, по вдохновению.

Я была хорошей мамой своим кукольным детям. Десять детей и ни одного отца. В этом вроде не было нужды. Ладно, в играх, позже в моих жизненных планах, даже в мечтах мужем и не пахло. И вообще до пяти лет я о мужчинах, ну, о мальчиках и не думала. Откуда тогда дети? На этот вопрос мама в шутку ответила: «Из жопы». Вы не поверите, я до вполне разумного возраста не знала, откуда берутся дети. Ну, это уже другая история, но мне не терпится до неё дойти.

Смерть – это конец, ты есть мясо, а саму тебя, выходит, высрали. Потому не удивительно, что в жизни столько говна, и в самих нас тоже.

Игры на улице были иными. Я там примеряла другие роли. Играла с детьми, только мне это быстро надоедало. Мне с собой было интереснее. А шумные игры не любила, но играть приходилось.

Не знаю, есть ли ещё на свете такие люди, которые в жизни не забили не одного мяча, ни одной подачи, ни одного попадания в корзину. Через этого долбанного козла ни разу не удавалось прыгнуть. Физкультура – мой сплошной позор. Только в одном классе у меня была нормальная заслуженная оценка по физре, когда преподавал её бывший заключённый. Мы во время урока только балду гоняли, с горки на санках катались. Скатиться вниз всякий может. Полюбила физкультуру намного позже, на то была весьма уважительная причина.

Так в детстве я копила силы на будущие великие дела, они мне пригодились. До сих пор быстро бегаю, легко по горам лазаю, по лесам хожу, по три-четыре месяца в году раком в огороде стою.

Кукол я не уберегла. Одной локоны бабка пластилином измазала, другой глаз выколола. Кстати, она сама была одноглазая. Рассказывала, что в детстве не тем ветром подуло, в глаз что-то попало. Говорила, что резко чем-то зловонным запахло, и нет глаза. Про такое говорят, что это и есть злой дух. Так-то она ни в бога, ни в чёрта не верила. И вообще мало что рассказывала из своей жизни. Я даже не знаю, есть ли на свете у неё родственники, как звали её родителей, и были ли они вообще. Может, она так на ровном месте нарисовалась. Но кто-то же кому-то «накапал», как она сама говорила о моём зачатии, раз она появилась на свет. Этого уже никто и никогда не узнает.

Когда после восьмого класса уехала к чёртовой бабушке от бабушки, и от всего остального, я успела насладиться новыми игрушками. В эпоху тотального дефицита игрушек было предостаточно. Никто их у меня не отнимал, не портил, глаз не вырывал.

Но вскоре стало не до игрушек. Меня больше интересовали уже живые люди. Новые люди, новая обстановка, новая я. Я оказалась там, где меня никто не знал. И мне выпал шанс кроить себя по-новому, по своему усмотрению. Но это совсем другая история, до неё ещё жить да жить.

В моей памяти столько всего, что с лихвой хватило бы на сто книг. Не дай бог, не с того пазла начав, забреду так далеко, откуда век не выбраться. Чем больше пазлов, тем сложнее вытащить тот самый, от которого собираешься плясать. Все они мои, не грех, если выйдет в свет не тот пазл – не с того года, не с того ряда. Раз они есть, значит, это кому-то нужно. Во всяком случае, мне в качестве шпаргалок, на случай проблесков в сознании, когда деменция накроет.

В чём подвох?

Нас переселили в новый дом: в одной половине мы, во второй половине другие. Рядом школа. Ну, изба, где учились первые и вторые классы. Совсем рядом был клуб. Там каждый вечер крутили «взрослое» кино, по средам и выходным это же кино показывали детям. На вечерний сеанс детей не пускали, кроме меня и ещё одной девочки.

Помню, в одном каком-то фильме готовились к свадьбе. Накрыли столы на улице, всё готово к приёму гостей. Вдруг пошёл дождь и размазал всю эту мишуру. Не помню, перенесли ли свадьбу, что было дальше, но в душе осадочек остался. Когда всё слишком хорошо, это подозрительно. Значит, есть подвох.

Наконец-то, всё совпало, и мы выбрались всей семьей на природу. На пикник. Секретаря парткома с собой прихватили. Не для солидности, просто по-соседски. Поставили палатку, разожгли костёр, стали готовить еду. Даже вечно недовольная бабка была вся в предвкушении.

В то время хорошо выпить и вкусно закусить было в порядке вещей. По большим праздникам и бабка была не прочь пропустить рюмашку-другую. Только вот праздников было не так много, как сейчас. Два дня подряд выходных было только в Новый год и на 1 Мая. Но это не мешало некоторым избранным месяцами пить. Этим обычно грешили мелкие начальники, специалисты. Рабочим же приходилось с бодуна идти на работу, иначе выговор, товарищеский суд и так по нарастающей.

В тот день ни выпить, ни закусить не успели. Начался такой ливень, еле успели всё собрать и уехать домой. Этот несостоявшийся пикник остался в памяти навсегда. Не съеденный шашлык вкуснее всех остальных шашлыков.

Когда тебя слишком любят, когда счастье длится дольше, чем обычно, начинаешь оглядываться вокруг: в чём подвох? Или, когда очень хорошо, когда везёт, когда прёт, тебе вдруг начинает казаться, что могло быть лучше. Планку ниже, только не ниже плинтуса, и ты никогда не разочаруешься.

«Нехорошая» тайна

В тему «откуда берутся дети», а то забуду. У нас в селе была одна хохотунья. Такая видная женщина в теле, с большим чувственным ртом. Ну, всё при ней. Такие, обычно, нарасхват. В наших краях женщин с такими пропорциональными грушевидными формами немного.

Довелось мне лежать в больнице вместе с ней. Больница, сильно сказано, конечно. Половина такого же общежития, где мы жили в первое время, была выделена медицине. Персонал: фельдшер, медсестра и няня. Тут и рожают, и зубы вырывают, как-то всех спасают, или умирают под чутким руководством медиков. Стационар маленький, но был. Сейчас больница побольше, в бывшей начальной школе, только вот стационар закрыли. Моя мама успела умереть в нём – в бывшей учительской, на моих глазах.

У хохотуньи ребёнок болел. Бойкая, ушлая мамаша со всеми лясы точит, а ребёнка на меня спихивает. Я до этого момента тяжелее кукол никого не укачивала, маленьких детей вживую не видела. Малыш такой упитанный, но такой подвижный, не укачаешь. Всё время прыгает, вырывается. Я понятия не имею, как с ним обращаться. Мамашка сильно занята, надо же всем всё рассказать, ещё и рассмешить. Хохот на всю больничку.

«Я детей люблю. Рожала и рожала бы, да только смущает то, как их делают. Смотрю на сына, а вспоминается один срам, с чего это всё начиналось». Потом вдруг обращаясь ко мне: «Вот узнаешь всё, когда будешь рожать. Все боли ничто по сравнению с той болью, через которую тебе предстоит пройти». Какой срам, как же делают детей? Как всё сложно в этой взрослой жизни. Что может быть больнее, чем зубная боль? Кстати, мне показалось в момент родов, что это намного приятнее зубной боли. О чём я поведала своей беременной приятельнице, которая залетела от женатого, когда она, пытаясь избавиться от ребёнка, поднимала то диван, то кровать. Впоследствии, она меня чуть не убила – рожать, не зуб вырывать, ей было больнее. Ну, всё в жизни относительно и субъективно.

Вот зачем взрослая женщина пыталась пугать меня в таком возрасте? Лучше бы поделилась со своим опытом в этом срамном деле. С того момента меня больше волновал вопрос «как делают детей?», чем «откуда берутся дети?».

Намного позже мы с мамой в лесу наткнулись на поляну с помятой травой, со следами пребывания явно не зверей. Мама намекнула мне, что здесь двое занимались «нехорошим» делом. Боролись что ли? Она, кажется, знала, кто эти двое. Сестра той самой хохотуньи, с такой же комплекцией. Перепихнулась в лесу с одним, по улице ходила с другим. Вот так она дружила с двумя братьями. Не знаю, как они договорились, за одного она вышла, другой ещё долго бобылём ходил. Что мешает им сойтись вновь, когда оба овдовели, история умалчивает.

Какая-то «нехорошая» тайна скрывалась за всем этим. Все молчат, как партизаны.

Уже почти в старших классах нам всё же приоткрыли страшную тайну: от поцелуев могут быть дети. Так я ещё до хохотуньи уже поцеловалась, не скажу, с кем. Все эти годы, пока я была в неведении, может, уже была беременной, да как-то всё само рассосалось? Потом, когда уже месячные пошли, стали говорить, что в эти дни даже от рядом стоящего можно залететь. Кстати, нам никто толком так и не объяснил природу этих нехороших выделений.

Тупо просто течка. Помню, та самая бабёнка, которая за глаза меня доской обозвала, хвасталась, что манит мужчин этим самым запахом. Однажды, сидя у неё на кухне, я сквозь землю была готова провалиться – вдруг остальные подумают, что это от меня так разит грязными прокладками. Мы же не просто так собрались: ели, пили, а запах стоял, хоть нос затыкай. Вдруг только сегодня познакомившийся с нами парень и хозяйка, не сговариваясь, встали, вышли и уединились в опочивальне. Мы остались трапезничать на фоне «нехороших» звуков за стеной. Её нет, а запах остался. Это вам не «Красная Москва», но мужчинам, судя по всему, он нравится.

Опять не тот пазл выскочил. А я ведь до детсада ещё не дошла. Вот там впервые воочию увидела причинное место у противоположного пола. Никакого там срама, ничего примечательного. Мы писаем сидя, они стоя.

Прелести запретного

В детсад я попала, минуя ясли, в довольно разумном возрасте. Сразу в подготовительную группу. В первый день во время «занятия» описалась, чего никогда не делала.

Я не была приучена к коллективному житию, будучи единственным ребёнком в семье. Надо руку поднять, проситься в туалет – выше моих сил и способностей. Вот и описалась. Чувствуя, как что-то родное, тёплое течёт по ногам, впервые испытала прелесть чего-то запретного. Такое же чувство было, когда мама ругала меня за то, что «ненароком забрала домой детсадовский кубик»: «Так нельзя делать! Отнесёшь завтра обратно и положишь на место». У меня самой дома игрушек, как в магазине игрушек. Мне этот кубик даром не нужен был. Но вкус запретного плода запомнила на всю жизнь. Нельзя, значит, можно, даже нужно. Воровать – это приятно опасно, волнительно, значит, восхитительно.

Сразу и навсегда

В детсаде я впервые влюбилась. Вдруг мне стало то ли хорошо, то ли плохо. То в жар, то в холод. Я просто остолбенела. Только вот не помню, это было с первого взгляда или чуть позже.

Обычно я влюбляюсь с первого мгновения. Сразу и навсегда. Всегда навсегда, но ненадолго. Страдаю, умираю, когда он рядом. С глаз долой – из сердца вон. Любовь полностью выносит мне мозг – я теряю способность адекватно воспринимать происходящее, думать, рассуждать. Половодье чувств, буйство красок и ни капельки ума.

Вот когда стихи писались – по наитию, по зову сердца, от души. Легко и небрежно. Я ведь к стихам никакого отношения не имела. Не любила, не читала. Если бы в школе не заставляли учить наизусть стихи всех этих классиков, я бы вообще пролетела. Но пришлось самой писать, ибо они сами шли. Но потом заставила себя не обращать внимания на зов из неведомых мне глубин. Закрыла шлюзы и стала жить по уму, в чём не очень-то преуспела. Сейчас я под дулом автомата и пару строк не напишу. Что тогда было? Или это была не я? Или мой «внутренний человек», таким образом, заявлял о себе? Сей пазл запихаем обратно – до стихов ещё дожить надо.

Как полюбила мальчика, так и разлюбила. Не хватило тайны, волшебства, ведь мы писали все в одной туалетной комнате. Всем всё видно, потому неинтересно.

В унисон

Вдруг в мой единоличный мир ворвался другой человек. Мы начали дружить с детсада. Да так сдружились, что чуть позже срослись мозгами, стали единым целым.

Все наши игры, позже книги и все незамысловатые увлечения, все печали и радости были общими. Теснее связь могла быть только у близнецов, и то сиамских. Мне кажется, что даже думали мы в унисон.

Хочется скорее перескочить на более интересные вещи, написав лишь: шли годы. Но дело в том, что в те совковые годы в маленькой деревне времени была уготована иная участь. Оно там сбавляло обороты, иной раз, вовсе застывая, застревая, замедляясь до невозможности. Или это было обычной иллюзией, присущей только детству.

Мы и не торопились взрослеть, нутром чуя, что где-то там, за горизонтом событий, есть некий подвох. Мы выжимали из одного дня всё, что нам нужно, превращая его в целую жизнь. Воображение компенсировало отсутствие всех доступных в то время благ. Оно не признавало ни временных, ни возрастных рамок. Воображение, подпитываемое извне только книгами, было важнее, чем сама жизнь.

Вот такое странное утро предстоящей большой жизни, к которой нас пытались готовить. Изо всех сил пытались все, кому не лень: родители, вожатые, учителя, старосты класса, учкомовцы, все взрослые. Мы не вписывались в общую картину сонного совка. Были непонятны, потому потенциально опасны. Попытки вразумить, поставить на путь истинный были безуспешны. Внешне мы ничем не отличались от всех пионЭров великой, могучей страны вечных совЭтов. Учились с охотой, играючи. За редкими исключениями не игнорировали бесчисленные коллективные мероприятия. Придраться не к чему, в мозги залезть нет возможности. Потому вскоре от нас отстали. Только иногда укоряли в том, что мы игнорируем коллектив. Так мы не против, мы только за – внешне мы со всеми, а что за кадром, вас это не касается.

Нас всегда сажали за разными партами, чтоб не шушукались. Вот это наше шушуканье выводило классную руководительницу из себя больше, чем безобразия других учеников. Так мы это делали всё остальное время. Во время перемены все остальные бегали по коридору, орали, смеялись, шумели, а мы где-то в уголке шушукались. По дороге из школы домой негромко обсуждали более важные дела, чем усвоенные на уроках знания.

Свежо предание

«Лучший в мире кинозал – это

мозг, и ты понимаешь это, когда

читаешь хорошую книгу».

Ридли СКОТТ.

Путь из школы домой – самая важная часть нашего дня. Мы всегда шли, как можно, дольше. Чтоб растянуть почти запретное наше общение.

Однажды решили пойти домой не по дороге, а напрямую в буквальном смысле. Умаялись – пришлось перелезать через заборы, беседку детсада. К счастью, по нашему «маршруту» не было домов. По стенам ходить мы не умели. Мы мало что физически умели. Были довольно-таки упитанными, закормленными, неуклюжими девочками. Дискомфорт от этого был – над нами смеялись, нас гоняли на уроках физкультуры. У меня была вечная тройка по физкультуре. Только, чтобы не портить показатели по школе, руководство давило на физрука, и тот исправлял тройку на «4» или даже «5», когда я стала отличницей. А с вечным «неудом» по поведению что делали, не помню.

Преодоление естественных препятствий было нашим новым приключением. Немало усилий ушло на преодоление детсадовского забора, ограждения беседки. Детсад – стартовая площадка для каждого ребёнка не только в нашей маленькой деревне, но и во всём Советском Союзе.

Нам было о чём говорить, мы никогда не скучали. Это сейчас иссякли темы, нет больше точек соприкосновения. На любой мой пазл из нашего общего детства ответ един: «Не помню, хоть убей, не помню». Я тоже много чего не помню, но детское в закоулках памяти занимает особое место. Беда в том, что большинство из пазлов мной уже где-то когда-то использованы. В каждой вещи, даже в самой абсурдной, есть отсебятина, где тот или иной пазл находит своё место и становится незыблемой частью какого-то файла.

Ключевой темой того дня была статья из журнала «Вокруг света». К тому времени мы уже переросли «Весёлые картинки», «Мурзилку», «Костёр» и «Пионер». Родители выписывали чуть ли не все газеты и журналы. Зачем «Пионер», если уже есть «Костёр», зачем «Работница», если есть «Крестьянка»? Но они все были, их подшивали строго по нумерации. Я терпеливо ждала, когда прочтут всё, что им нужно, чтобы вырезать нужные мне картинки. Для этого у меня были тематические альбомы, куда клеила я сначала картинки, затем и сами статьи.

Зачем это, кому это было нужно? Только недавно отправила их в топку вместе с остальными подшивками, заметками. Минимализм требовал больше – я сожгла большую часть книг, в основном советскую и партийную литературу. Вещи не должны ждать своего часа годами, книги пылиться на чердаке десятилетиями. В доме всё должно быть функционально и востребовано. Дом – не музей ненужных вещей, а для памяти существует голова.

Журнал «Вокруг света» был лучше «Огонька». Читать о разных странах, морях и океанах, о том мире, куда нам век не попасть, было сто раз интереснее, чем о достижениях страны Советов. Об этих достижениях лучшей в мире страны вещало радио с 6 утра до самого вечера, которое стало неотъемлемым фоном моего детства. Но иногда отец включал большую радиолу и ловил заветную волну «Голоса Америки».

Коммунисты – не зомби, даже они фильтровали однобокую информацию и искали ответы где-то на стороне. Простые рабочие, необразованные крестьяне были себе на уме. Если надо, могли любого секретаря райкома на место поставить. Хотя партия была всем, лучше всякой религии справлялась с народом. Самое страшное наказание – исключение из партии. Самая страшная угроза: «Партбилет на стол!». Семьи на этом держались, бабы с помощью парткома мужей домой возвращали. Мой отец стране и партии был верен до конца. Как только Союз распался, он отказался работать в новых реалиях, в непонятно какой стране. Не переобулся, не смирился. Так и не принял новые правила, противился прогрессу. В последние годы жизни часто говорил, что всё вернётся. Я этот бред пропускала мимо ушей. А так он почти дождался. Когда в России заработала машина времени, он сам был уже вне времени. Когда машина повернула время вспять, ему было уже всё равно. Опция «деменция» для всеобщего пользования, увы, уже была использована.

«Вокруг света» – не машина времени, нас особо не интересовало прошлое, не манило будущее. Если статью из волшебного журнала проиграть, вполне можно было телепортироваться куда угодно. В чём связь между статьей о Ливане и преодолением препятствий по пути домой, я, конечно же, не помню. Один экстрасенсористый парень из соседней деревни утверждал, что может воссоздать любой день из своего детства во всех деталях. Не только свой день, ещё и меня из того дня. Чудной он сам, и говорил чудно. Говорил, когда он лечит, ему «чёрные люди» помогают. Только родную мать не смог спасти, эти же тени её с собой уволокли. А в детстве никто его всерьёз не воспринимал. С виду дурак дураком, а тебя насквозь видит, и всё, что в жизни было, до мелочей помнит.

Кстати, о дураках. Мой издатель когда-то настоятельно советовал писать проще, жёстче, «чтоб дураку понятно было, и вообще для дураков». Писатель для писателей головная боль издателей. Я же безотказная, за месяц «шедевр» сварганила, они, не глядя, напечатали, потом сами же опечатали весь тираж. Страна дураков, описанная в той книге, оказалась не по нутру дураку или как? А я по инерции продолжаю в том же духе…

Дураки всякие нужны, они для всего годны. Им легче живётся, всё даром достаётся. В то далёкое время говорили «душа обязана трудиться», главное, чтоб человек был хороший. О том, что ещё и головой надо работать, это хотя бы полезно для самого мозга, никто не говорил.

Мы-то не думали, мы воображали, играли, подражали. За сто дней сто ролей. Жизнь понарошку, всего на один день.

Раз эпизод из детства как-то связан с Ливаном, слова писателя, философа ливанского происхождения Джебран Халил Джебрана будут в тему: «Людям надоедает детство, они спешат повзрослеть, а затем мечтают снова стать детьми. Они с тревогой думают, о будущем и забывают настоящее, поэтому не живут ни настоящим, ни будущим. Они живут так, как будто никогда не умрут, и умирают так, как будто никогда не жили». Привожу умные слова очередного гения, чтоб прикрыть свою приобретённую глупость.

В детстве я была сто раз умнее, ведь знания не приобретаются, а даются изначально. Только не всем дано распаковывать внутренний багаж и распорядиться даром по назначению. Я слишком рано поняла, что ум не есть хорошо, равно, как и правда. Проще жить своим среди чужих, чем чужим среди своих. Слиться с толпой, быть, как все – вот универсальная формула выживания в этом противоречивом мире. Жёлтая футболка с логотипом «Справедливой России» не совсем сливается со цветом оконных штор, но можно же застыть, поверить самой, что тебя вовсе нет. Стать невидимкой – тоже вариант.

Ума хватило, не торопиться взрослеть, насладиться вдоволь условностью, вседозволенностью, утренней свежестью и тем удивительным чувством, что всё только начинается. Нам с подругой было комфортно в той стране, которой на карте нет – стране детства. Благодаря долгому детству, мой «внутренний человек» до сих пор не чувствует себя возвращающимся с ярмарки. Пока тешат ярмарочные скоморохи да шуты, свежо предание.

На маленьком плоту

Было время, когда обычная лужа казалась чуть ли не морем. Море настоящее мы с подругой увидели только после шестого класса. Естественно, Чёрное.

О морях и океанах и не мечтали. «Вокруг света» удовлетворял наши тогдашние потребности. А ещё лучше Жюль Верн. Весенние лужи и ручейки давали возможность воплощать навязанные мечты в реальность. Лишь бы кем-то сделанный из старых досок плот выдержал нас обоих. Сильно сомневаюсь, что мы на самом деле плавали. Скорее, нам казалось, что плывём. Рябь да зыбь создаёт оптическую иллюзию движения вперёд. Юрий Лоза ещё свою знаменитую песню не написал, но она будто про нас:

«На маленьком плоту,

сквозь бури, дождь и грозы

Взяв только сны и грёзы и детскую мечту

Я тихо уплыву, пути не выбирая,

И, может быть, узнаю мир, в котором я живу».

Никакие другие корабли, быстроходные катера и шхуны не дарили потом такое же волшебство скольжения по тихой глади, приближения бушующих волн, преодоления встречного ветра или благословения попутного, как тот маленький плот, который застрял навеки в луже возле старого клуба далёкой деревни в конце 70-х годов прошлого века.

Когда лужа высыхает, плот превращается в кучу мусора. Нас на месте лужи больше интересует камень с датами жизни и именем покойного на старославянском. На месте клуба раньше стояла церковь, а вся территория вокруг была кладбищем. Старая начальная школа, интернат и наш второй двухквартирный дом были выстроены на могилах.

В эпоху воинствующего атеизма это никого не смущало. Но мы были в курсе, что играть в покойников чревато. Потому «наняли» для игры дня совершенного олигрофена, которого до второго класса пытались учить наравне со всеми, ибо он сын училки. Справился быстрее всех с заданием на уроке, помогай отстающим. Приходилось водить его дрожащую руку, пытаясь заставить его хоть слово написать. А он такой слюнявый и пахнет плохо.

Мы поймали его на перемене, велели взять выброшенную бывшую ёлку и идти за нами. Странно, но он понял, чего от него хотим. Стоя понуро у того камня, вполне искренне оплакивал своего сына, а мы только присутствовали. Не мы же хоронили ёлку, виноват исполнитель, а не подстрекатель. Блаженному же Бог простит. Впрочем, какой в то время Бог, когда религия – это только опиум для народа.

Все трое благополучно прогуляли целый урок. Не отличающему «А» от «Б» нашему товарищу по несчастью отсутствие буквы «Д» в своём вокабуляре ничего не предвещало. Каким бы он ни был, он был рангом выше, чем все остальные, ибо он учительский сын. Таким детям по факту рождения достаются особые привилегии. И тогда, и сейчас. Мы завидовали не только учительским детям, но и детям доярок и рабочих. Никто их не клеймил, не гнобил, не обзывал.

Девочки постарше, которым повезло родиться в рабоче-крестьянской семье, оставляли нас после уроков и пытались довести до слёз. Как выше я говорила, при людях я не плакала. Слёзы берегла для более важных дел. Лучшего средства для манипуляций и не придумаешь. Чтоб поднять мужа с дивана, лучшая моя угроза: «А то сейчас начнётся страшный плач…».

Не плакала и не жаловалась. Ябедой я точно не была. Зачем стучать, для мести есть более интересные средства. Начальная школа стояла подальше двух остальных школ. Часть начальной школы, ибо в избе было всего два класса. Выходит, эти девочки после уроков бежали специально, чтоб над нами поиздеваться? Между школами была построена трибуна для ораторствующих 1 и 9 мая, 7 ноября. В остальное время никто ею не пользовался. Зато я попользовалась – исписала её так, что приличные люди глаза прятали. Всем «врагам» достались названия «нехороших» органов. Надо было на передке образцово-показательной трибуны написать несмываемой краской, а не мелом.

Меня, может, и не вычислили бы, только нашлись свидетели этого страшного преступления. Первый мой «неуд» по поведению я заслужила. Каяться я не стала. А кличка «Писарь трибуны» была, наверное, предвестником корочки «Писатель России». Может, тут надо плашку ставить, типа, «запрещённый бывший писатель России»? С припиской «Не виноватая я, само прёт!».

В «расстрельном» списке

Как там у алкоголиков? После первой и второй перерывчик небольшой – вскоре второй «неуд» прилетел. Раз в полугодие в табеле об успеваемости в графе «Поведение» у меня всегда стоял он самый. Есть хулиганы, драчуны, но опаснее молчуны – неизвестно, когда рванёт.

Потому, я думаю, я изначально оказалась в «расстрельном» списке. Второй «неуд» влепили, когда вычислили автора «листовки», намертво приклеенной к столбу. «Листовка», естественно, была с «нехорошими» словами. На этот раз они предназначались учителю физкультуры. Этот предмет пора переименовать в физвоспитание, там культурой никогда и не пахло. Конечно, мне доставалось от преподавателя. Максимум, что я умела – это сделать кувырок вперёд. Назад – тоже не получалось.

Как они меня вычислили – свидетелей не было, камер видеонаблюдения тоже. Ах, да, я же в том самом списке, просто решили, что это я. Требую реабилитации! Проведите хотя бы почерковедческую, даже лингвистическую экспертизу. Физруку, который, будучи пьяным в стельку, будил среди ночи всех детей, строил их перед трудовым лагерем (не помню, зачем), выговор не давали. Да в то время было в порядке вещей, унижать, ударять. Физрук мог и печаткой припечатать, если что.

Потому, наверное, именно меня обвинили, что я смеялась во время линейки «в честь» смерти вождя Брежнева. Можно подумать, они сами плакали. Тогда я была постарше, давно научилась скрывать свои истинные эмоции. Смерть – не повод для смеха, если даже усопший – герой анекдотов. Не то время, не тот час – это сейчас желают здоровья покойнику, землю стекловатой. «Неуд» за это был или не был, этого я не помню.

Он точно был, когда я пропустила первомайскую демонстрацию – предпочла взрослую женскую маёвку с мамой. Зачем туда ходить? Мои шарики всё равно проткнут ненавистные наши мальчики. Их у меня всегда бывало много. Папа надувал и прикреплял к прутику с голубем мира. Только вот к той самой трибуне на праздник мира и труда я подходила только с голубем. Затем я пропустила торжественное мероприятие в честь 7 ноября, уже намеренно. Я не протестовала против советской власти – просто не хотела в очередной раз читать со сцены какой-то стих. Монолог слепой матери, потерявшей ребёнка, с надрывом – пожалуйста, даже первое место на районном смотре художественной самодеятельности заняла. А стихи – просто надоело с ложным чувством, с придыханием читать на публику.

Такого социопата, как я, публика почему-то не смущала. Я обречённо выходила на середину сцены, поворачивалась лицом к залу, деловито подтягивала толстые рейтузы или вовсе ватники, и начинала громкую читку патриотизма в рифму. Моё отсутствие только организаторы и заметили, наверное. Не сорвала же я весь праздник.

Со временем я привыкла к «неуду», как своему фирменному клейму. Без него уже никак. Стала уже систематически срывать номера, игнорировать мероприятия. Только вот ума не хватило прогуливать уроки, хотя бы опаздывать. Это всё наверстала в других учебных заведениях, являясь только на экзамен и сдавая его на «пять», естественно, со шпорой.

А так учёба мне легко давалась. Зубрить всё подряд я умела. Зачем надо было восемь лет торчать в школе, если все эти знания можно было дома вызубрить? Я на уроках в облаках летала, не понимала, не ловила суть. Это сейчас начинают говорить, не знания важны, а привитые навыки и умения, прежде всего, умение жить. Нужно понимать, а не запоминать. Нас учили запоминать, всё наизусть, будто от этих синусов и косинусов будет зависеть наше будущее. Учили и учат всему, на всякий случай, авось, пригодится. Вот ничего не пригодилось, по крайней мере, из точных наук. Сейчас я даже сдачу в уме посчитать не могу. Зачем, если в век умных машин, всё само считается, делится и умножается. Спрашивается, зачем математичка, пол урока плакала чёрными от некачественной туши для ресниц слезами, стараясь достучаться до одного только ученика, который, кстати, все эти восемь лет со мной за одной партой сидел. Он не только меня все восемь лет бил, деловито, не очень больно, правда, зато каждый день, он так издевался над всеми учителями женского пола. Не все красили ресницы тушью, потому запомнилась только наша классная руководительница.

Бог с ней математикой. Надо отдать должное, она пыталась учить нас, девочек, как жить. Приглашала домой, показывала, как лепить пельмени. Таким образом, она готовила своим обеды и ужины, спихивая на нас ребёнка. При этом всё говорила и говорила, обо всём на свете: о том, каким успехом она пользовалась у мальчиков, какой у неё муж хороший, но пьющий. Говорящий рот с дипломом математика, Молекула, до сих пор уверена, что она дала нам путёвку в жизнь в ущерб своей личной жизни. Я только в том последнем восьмом классе готовилась к экзаменам по-настоящему, ибо собиралась свалить оттуда и поступить в какое-нибудь училище, неважно в какое. Для этого на велике ехала в лес за деревню, чтобы где-нибудь под деревом, в тишине, где бабки с чёрным ртом нет, зубрить билеты. Молекула до сих пор уверена, что это я к приезжим строителям ездила, да ещё с рубиновыми серёжками в ушах.

Соседу по парте математика очень даже пригодилась. Он больше нас всех умеет считать деньги и вполне преуспел в жизни. «Вы, зубрилы, мне ещё завидовать будете», – сказал он однажды, так и вышло.

Пригодилось бы домоводство, но вместо него у нас был урок труда. Бывший учитель математики на пенсии учил мальчиков столярному делу, а в это время мы шили, что хотели. Я ему показывала наспех сшитый матрасик для кукольной кровати раз сто и получала свое заслуженное «5».

Не думайте, что мне в школе, да и дома было настолько плохо, наоборот, у меня было обычное советское детство со своими радостями и горестями. Не голодала, не бедствовала. Оно было таким, как у всех. Просто у всего обычного есть изнанка, где и кроются истоки фразы «не всё так однозначно».

Пожиратели чужого времени

У нас с подругой была феноменальная способность видеть в обычном неординарное, в заурядном особенное, превращать жизнь в игру, а игру принимать за жизнь. Казалось бы, вокруг ничего интересного, но мы умели удивляться. Могли бы и других удивлять, да публика смотрела сквозь нас.

Времени для раскачивания было достаточно. Мы наслаждались этим даром, не тратили его впустую. Гёте говорил: «Худшие воры – это дураки: они крадут и время, и настроение». То ли дураков было меньше, то ли они, нас самих дураками считая, не лезли.

На лето мы расставались, проводили его по отдельности. Моей вотчиной был берег реки, благо, она была в двух шагах от дома. Три долгих летних месяца целыми днями играла на камнях. Это был мой собственный мир. Без дураков и полоумной моей бабки.

По весне мы уже вдвоём гуляли у реки. Однажды мы обнаружили огромную нору в обрывистом берегу. Вернее, дыру. Мы решили, что это вход в подземелье. Мы изнывали от любопытства, но пролезть туда не решались. Из-за боязни перед неизвестностью или, скорее, из-за опасения тупо там застрять. Пролезть пролезли бы, только обратно вылезти точно бы не смогли.

Нашли мальчика помельче, поглупее. Засунули в нору и стали ждать. А вдруг что-то пойдёт не так: грунт обрушится или застрянет навеки. Неизвестность будоражит воображение, мы в предвкушении чего-то необычного, опасного. Удобно бояться со стороны, будучи уверенным, что тебе лично ничего не грозит. Хоть какая-то польза от пожирателей чужого времени. Ими можно заткнуть все дыры и пустоты – не жалко.

Тому мальчику не суждено было застрять в разломе того застойного времени. Уготовано было судьбой иная участь – спиться и слиться с тьмой в эпоху безвременья.

Список использованных мужчин

Это удивительно, что нас двоих не смогли одинаковить, обезличить. Всё наше детство могло бы раствориться во времени. В унисон со своим поколением могли бы с умилением вспоминать на склоне лет песни у костра, походы под конвоем, пионерские забавы, тимуровскую суету, комсомольские будни, всякие мелочи из копилки коллективной памяти. Ведь мы все родом из страны, которой нет.

Исток один, итог, слава богам, разный. Список прочитанных книг – одинаковый, методы воспитания – одни, среда – одна. Из этого месива получилось то, что получилось.

Наш список прочитанных книг отличался от списка рекомендованной и обязательной литературы для нашего возраста. Мы проглотили всю детскую литературу, имеющуюся в сельской библиотеке, что библиотекарша вынуждена была разрешить нам брать все остальные книги. Потому “взрослая” литература прошла через нас, не оставив следа. А перечитывать их нет ни времени, ни желания.

Есть пресловутый список прочитанных книг, который был обязателен для того времени (наверное, чтоб казаться умным). Но у нас были свои предпочтения. Пару книг я просто обожала. Эти книги и подруге навязала, чтоб черпать из них сюжеты для новых игр.

В списке моих жизненных потерь названия любимых книг занимают особое место. Когда поехала жить на родину первого мужа, по глупости вскоре туда перевезла все свои вещи. Ладно, мебель, одежду, зачем книги-то надо было везти? Видать, до гробовой доски собиралась там жить. Кто знал, что уже через полтора года сбегу оттуда. В чём была, с двумя детьми, оставив всё. Уж, конечно, не прихватив с собой хотя бы свои любимые книги.

Сейчас у меня только второй