Теория пассионарности Льва Николаевича Гумилева глазами дилетанта

Введение

…Мы можем, подобно резвящимся глупым детям, переводить стрелки на часах истории, но возможности заводить эти часы мы лишены. У нас роль самонадеянных детей исполняют политики. Они по своему почину переводят стрелки с 3 часов дня на 12 часов ночи, а потом страшно удивляются: «Почему же ночь не наступила и отчего трудящиеся спать не ложатся?» За ответом на последний вопрос обращаются к тем самым академикам, которые научно обосновали необходимость перевода стрелок. Таким образом, те, кто принимает решения, совершенно не учитывают натуральный характер процессов, идущих в этнической сфере. И, зная пассионарную теорию этногенеза, удивляешься отнюдь не тому, что в стране «все плохо». Удивляешься тому, что мы все еще существуем.

Л. Н. Гумилев, В. Ю. Ермолаев. «Горе от иллюзий»

Прошло более тридцати лет со дня распада Советского Союза. Тридцать лет по историческим меркам – срок небольшой, но иногда события так ускоряют свой бег, что между прошлым и будущим и за меньший срок образуется пропасть шириною в вечность. Мы за тридцать лет успели развалить страну, потерять миллионы населения и даже осознали иллюзорность своих представлений о «цивилизованном человечестве», в которое мечтали влиться столь дорогой ценой.

Не ко всем, конечно, пришло это осознание. Даже сейчас, после начала СВО, в России слышны голоса глубоко несчастных людей, которым, по их внутреннему ощущению, не повезло с родиной. Случилось так, что до последнего времени эта категория граждан определяла редакционную политику большей части отечественных СМИ, поэтому голоса их звучали громко, убеждая нас в том, что общество расколото. Признаки раскола мы, действительно, наблюдали и наблюдаем. Но реакция большинства населения на возвращение Крыма ясно показала, что уже в 2014 году с идеей великодержавности, способной сыграть цементирующую общество роль, россияне в массе своей расстаться не хотели или даже не могли. Это противоречило бы какому-то, плохо поддающемуся анализу, однако важному внутреннему чувству мировосприятия. Можно по-разному к данному факту относиться, но меньшинству следовало бы его принять.

Проблема заключается в другом. В каком виде эта идея великодержавности должна быть воплощена в жизнь, чего конкретно мы от этого воплощения ждем? Как она соотносится с простым человеческим желанием «жить хорошо»? Когда вы учитесь водить автомобиль, хороший инструктор вам обязательно скажет, что смотреть надо на дорогу не перед капотом, а вдаль, с перспективой; приближаясь же к повороту, – не на сам поворот, а на то место, где вы хотите оказаться после него. В противном случае рискуете приехать вовсе не туда, куда планировали, а в ближайший кювет. Так устроен человеческий мозг.

Перед нами за тридцать с лишним лет накопилась масса вопросов, от ответов на которые зависит не только то, куда мы идем согласно нашему разумению, но и то, где окажемся в реальности. Важнейший из них – кто мы? Монстр с имперскими амбициями? Народ, впитавший с молоком изнасилованной монголом праматери рабскую психологию вечного холопа? И есть ли это «МЫ» как некое целое? Если есть, то почему так легко развалились? Или в 1991 году едины не были, но уж уцелевшее – монолит.

На ряд вопросов ответы практически найдены:

– Не развалились, а нас развалили… американцы.

– Час от часу не легче! Что же это за великая держава такая – любой приходи и разваливай?

– Ну, во-первых, не любой, не передергивайте. Во-вторых, они же не сами – с помощью нашей элиты разваливали.

– Чьей-чьей элиты?

Подобные ответы обескураживают больше, чем их отсутствие. Действительно, когда политическая элита собственный народ мордует всякими оброками и барщинами, это понятно. Не мы первые, не мы последние. Но когда безо всякой причины тысячами или даже миллионами, как утверждают некоторые, она уничтожает дееспособное население, наплевав на его воспроизводство и налоги, а напоследок разгоняет этот народ по национальным углам… Нам веками этих упырей с Луны и Марса поставляют?

Давать ответы на подобные вопросы призвана наука. Но с наукой – по крайней мере, с ее гуманитарной составляющей – дела тоже обстоят все чудесатее. Еще относительно недавно советская этнология в лице Института этнографии АН СССР, впоследствии переименованного в Институт этнологии и антропологии РАН, давала сбивчивые и путаные ответы на вопросы о природе этничности, но признавала ее реальность и объективную обусловленность. Времена изменились.

В девяностые годы в погоне за соответствием «современной научной мысли», вполне дискредитировавшей себя теорией «плавильного котла» чикагской социологической школы, родные ученые перестроились настолько, что объявили (вслед за светочами западной науки, разумеется) этническую идентичность конструктом. Позже они вообще потеряли интерес к этой теме, сосредоточившись на более узких проблемах вроде политической антропологии, антропологии права, исследованиях в области миграционной и гендерной проблематики и т. п.

Все это, конечно, очень интересно и актуально, но похоже на то, как если бы мы изучали положение тел в пространстве, не опираясь на законы классической механики. Поэтому возвращение к теории этноса и понятию этничности неизбежно, так как все эти миграционные, гендерные и прочие процессы идут не в какой-то отвлеченной среде, а во вполне конкретной этнической. В нашем случае даже полиэтнической, от особенностей которой зависит очень и очень многое. И чем раньше мы осознаем необходимость этого возвращения, тем лучше для нас.

С 2010-х годов появились признаки пробуждения интереса к этой теме. Они чаще всего обнаруживались в информационном пространстве в виде политической дискуссии, но были достаточно очевидны. Так, опубликованная в «Независимой газете» (2019 г.) статья Владислава Суркова про «долгое государство Путина» и «глубинный народ» коротко, но неподдельно задела за живое российские круги самой разной политической ориентации. Даже шло бурное обсуждение, где этот народ найти и как его исследовать.

Понятие глубинного народа в статье точно не определено и сформулировано как противоположность глубинному государству. По своим характеристикам оно отсылает нас к терминологии немецкой теории психологии народов XIX века с той разницей, что «народный дух» Мориса Лацаруса и Хеймана Штейнталя характеризует нацию в целом, а в российском варианте, по мнению автора статьи, элита периодически пытается, забыв, где и кем была вскормлена, «космополитически воспарить». Но сейчас уже все хорошо, все нормализовалось, и государство Путина «адекватно народу, попутно ему, а значит, не подвержено разрушительным перегрузкам от встречных течений истории» [115].

Этими устами да мед бы пить. Тревожных звоночков было много. Уже один тот факт, зафиксированный в названии статьи, что речь шла о государстве, управление которым замкнуто на одну-единственную политическую фигуру, без прямого вмешательства которой не решаются элементарные вопросы на местах, не внушала оптимизма. Но имелось в статье и обнадеживающее начало. Уж коли речь зашла о феномене «глубинный народ», можно надеяться, что в общественный, а при благоприятном стечении обстоятельств и в научный дискурс вернется тема этноса в его примордиалистском понимании.

Мы же, стремясь приблизить это событие, предлагаем уже сейчас обратить внимание на теорию не то чтобы забытую, но изрядно оболганную и извращенную. Это теория этногенеза Льва Николаевича Гумилева. Ей и посвящена данная работа, целью которой является не доказать безупречность пассионарной теории во всех отношениях, а показать необходимость ее переосмысления в силу перспективности с точки зрения поиска ответов на актуальные вопросы современности. Вопросов этих много. Большинство из них, к великому сожалению, давно вышли из поля теоретических дискуссий. От их решения в буквальном смысле зависит жизнь каждого из нас, включая тех, кто крайне далек от желания понять природу этничности. На наших глазах рушится привычный мир, то ли открывая перед нами новые горизонты и перспективы, то ли навсегда закрывая их.

Казалось бы, какое отношение имеет теория Л. Н. Гумилева к масштабным попыткам переписать историю Второй мировой войны, битве глобалистов и антиглобалистов, мировому экономическому кризису и прочим явлениям исключительно социального, как нас уверяют, порядка? Не говоря о том, что существует масса объяснений происходящему, начиная с теории негативного отбора, лишившего нас достойных руководителей и компетентных чиновников, заканчивая заговором некоего мирового правительства. Однако на многие важные «Почему?» все эти объяснения ответа не дают.

Теория же Гумилева если и не отвечает на эти вопросы прямо, вплотную подводит нас к ответам на них. Становится понятно, почему мы никогда не вольемся в «семью цивилизованных народов» на равных правах и даже почему к этому слиянию категорически не следует стремиться. Почему потомки грозных викингов, защищая честь обиженных мигрантами женщин, не нашли более адекватного ответа, нежели демонстрация протеста в мини-юбках. Почему СССР распался, а еще недавно отсталый Китай, представитель социалистической системы, совершил экономическое чудо, которое вывело Поднебесную на лидирующие позиции в мире.

Кроме того, научное обоснование природного происхождения социального инстинкта, инстинкта коллективности – «именно коллективности, т. е. единства двух противоположных начал – группирования и разделения», благодаря которому человек «не может существовать в одиночку, а человечество не может существовать в недифференцированном (несгруппированном) виде» [127] – подводит нас к выводу, что в столкновении глобалистов и антиглобалистов проявляются не разные точки зрения на будущее человечества, имеющие равные права на существование, а противостояние системы во всем ее этническом и социальном многообразии и антисистемы, угрожающей самому существованию человечества.

При этом невозможно не заметить, что открытое заявление о себе этого глобального монстра совпало с тем моментом, когда в научном мире победил конструктивистский взгляд на этническую идентичность. Вооруженные конструктивистской теорией идеологи и политики стали активно продвигать в общественную жизнь противоестественные формы поведения, начиная с пропаганды всякого рода социальной толерантности и заканчивая насаждением того, что называют множественной, символической этничностью.

Теория Л. Н. Гумилева является инструментом, который не только помогает разобраться в происходящем сегодня вокруг нас, но и дает возможность оценить дальнейшие перспективы, даже наметить те принципы, которые могут быть положены в основу стратегии борьбы с антисистемой XXI века, питаемой неконтролируемой миграцией невиданного ранее масштаба. Кроме того, она содержит ориентиры, позволяющие нам лучше понять себя и свою историю.

Сама по себе теория этногенеза не несет идеологической нагрузки, но предоставляет необходимую мировоззренческую опору, базис для идеологии, о необходимости которой говорят уже многие. Для начала же следует показать, что раскрываемые ею представления о мире не противоречат реальности. На реализацию этой задачи и направлена данная работа. Но предварительно необходимо посвятить читателя в историю вопроса.

В отечественной науке интерес к этническим проблемам появился в XVIII веке. Этому способствовало превращение России в многонациональное государство за счет расширения ее границ и, как следствие, необходимость изучения населяющих ее народов. С этой целью Академией наук России были организованы этнографические экспедиции в Сибирь и другие окраинные районы страны. Изучение этносов проходило в естественно-научных рамках. В 1714 году в Петербурге была создана Кунсткамера, ставшая предшественницей Института этнографии, в 1845 году учреждено Русское географическое общество. В программу его исследований входило всестороннее изучение географического пространства России, ее природных богатств и народов.

Параллельно этому с середины XIX века развивалось направление исторической науки, обратившееся к объяснению развития народов. Отечественной историографии того времени был свойственен широкий исследовательский подход. Но после революции в отечественной науке получает распространение марксизм, важнейшим методологическим требованием которого становится классовый и исторический подход к национальным вопросам. В результате в Советском Союзе этнология, не успев родиться, превратилась в этнографию и, став отраслью исторической науки, сконцентрировалась преимущественно на первобытности.

Ситуация начала меняться только с середины 60-х годов прошлого века. Стали проводиться исследования, дающие возможность делать динамические сравнения, были созданы банки данных, проводилось изучение социальных групп в широком этнокультурном контексте. В это же время активизировались теоретические исследования в рамках теории этноса и в соответствии с его примордиалистским пониманием.

Примордиализм – направление в этнологии, согласно которому этничность является изначальной характеристикой человека, она объективна по отношению к индивиду и не может быть создана или разрушена искусственно. Поскольку в советской общественной науке бытовало представление об этносах как общностях объективных, но второстепенных, несравнимых по своей значимости с классами, то предполагалось, что со временем, в процессе строительства нового общества, будет происходить стирание национальных границ. Однако, несмотря на внутреннюю противоречивость такой позиции, сомнений в реальности этносов у отечественных ученых не возникало вплоть до 90-х годов XX века, когда с Запада в отечественную науку пришли новые научные парадигмы, в том числе конструктивизм.

Конструктивизм, в противоположность примордиализму, фиксирует внимание на изменчивости, ситуативности и субъективной природе этнических феноменов. Оспаривая объективность традиционно признанных компонентов этноса, конструктивисты настаивают на существовании представлений о них. Считая этнос категорией условной, они предпочитают использовать понятие «этничность»[1].

Интерес к проблеме этничности в нашей стране начал формироваться еще в начале 70-х годов, а полемика между представителями старой школы, отстаивающими объективистское понимание этноса, и апологетами западных концепций этничности развернулась с конца 80-х годов на страницах журнала «Советская этнография»[2]. Начало этой дискуссии положил доклад директора Института этнологии и антропологии АН СССР В. А. Тишкова, сделанный на заседании Президиума АН СССР в 1989 году.

Примерно в это же время с новой силой разгорелось противостояние представителей российской академической науки и Л. Н. Гумилева. Если с момента появления пассионарной теории в 60-х годах эта борьба носила внутринаучный характер, то во второй половине 80-х – начале 90-х годов она стала достоянием широкой общественности. Гумилев получил возможность отстаивать свою точку зрения на радио и телевидении, его работы издавались огромными тиражами.

Во многом интерес ко Льву Николаевичу, а заодно и к теории пассионарности подогревался его происхождением (сын Николая Гумилева и Анны Ахматовой) и трагическими обстоятельствами жизни (был репрессирован, провел в ГУЛАГе в общей сложности более десяти лет). Либерально настроенной общественности почудилось, что фигура Гумилева подходит на роль этакого знамени в борьбе с нашим «тоталитарным прошлым». Но по мере знакомства с его воззрениями пришло понимание, что выбранный объект никоим образом уготованной ему роли не соответствует. И русских с коммунистами отождествлять не желает, и события русской истории нового времени полагает трагическими, но во многом закономерными, отказываясь считать их исключительно проявлением чьего-то злого гения, и даже утверждает, что «если Россия будет спасена, то только как евразийская держава» [24].

В 1992 году Лев Николаевич уходит из жизни. Критика со стороны его оппонентов к тому времени уже приобрела массированный и крайне агрессивный характер. Многие из его читателей так ничего и не поняли, по сей день утверждая, что население США – молодой этнос, чье рождение можно отсчитывать чуть ли не от Декларации независимости. Итог – стигматизация: «талантливый популяризатор», но «антинаучно».

Итак, теория этногенеза Льва Николаевича Гумилева появилась в середине прошлого века, подверглась жесткой критике и до сих пор не принята академическим научным сообществом. Причина – ее «антинаучность». За это время путем критического анализа от антинаучной теории можно было камня на камне не оставить, но почему-то «курилка жив», а термины, введенные в оборот Гумилевым, звучат в последнее время все чаще. То и дело применительно к этносоциальным процессам встречаются понятия «химера» или «антисистема», а от «пассионарности» вообще нигде укрыться невозможно. В чем же дело? Попробуем разобраться, начав с критики.

Ее анализу посвящена статья Владимира Александровича Кореняко «К критике концепции Л. Н. Гумилева» (2006 г.), в которой автор приходит к неутешительному выводу: «…анализ истории и основных направлений критики взглядов Л. Н. Гумилева дает в общем удручающую картину» [50]. Картина поистине удручающая, но связано это с целым рядом мелочных придирок и тоном большинства критических статей, выдержанном в диапазоне от саркастически-гневного до завуалированно-высокомерного, о чем господин Кореняко не упоминает.

Например, статья «Пути околоэтнической пассионарности» (1990 г.) Виктора Ивановича Козлова, ученого-этнографа, доктора исторических наук, профессора, лауреата премии имени Н. Н. Миклухо-Маклая Президиума АН СССР и Государственной премии СССР, мало напоминает научный анализ. Статья обращена к читателям Гумилева, к тем, «кто так или иначе расположен его концепции», а целью автора является «добросовестно показать ущербность его идей» [48]. Около пятидесяти процентов текста занимают цитаты из монографии Л. Н. Гумилева «Этногенез и биосфера Земли», обильно снабженные знаками [?] и [!].

Идея Виктора Ивановича понятна, ему хотелось привлечь внимание читателя к тем противоречиям и несуразностям, которые он сам усматривал в тексте Гумилева. Применительно к людям, равнодушным к теории Льва Николаевича, этот прием мог бы оказаться эффективным. Однако речь идет о тех, кто «расположен его концепции» и, соответственно, не только с ней знаком, но и понимает ее иначе, нежели автор статьи. В такой ситуации ни вопросительные, ни восклицательные знаки, ни даже их одновременное использование продемонстрировать «ущербность идей» не могут.

Что касается непосредственно критики, содержащейся в статье, то она выглядит не слишком убедительно: когда дело доходит до субэтносов, суперэтносов и конкретных примеров, приведенных Гумилевым, В. И. Козлов замечает, что эти «рассуждения следовало бы подвергнуть более подробному критическому анализу, но для подобных, в общем-то частных, сюжетов в рамках данной статьи нет места» [48], после чего переходит к изъянам представлений Льва Николаевича о межэтнических контактах и их нравственной сомнительности. К болезненной теме нравственности мы еще вернемся, но… если эта статья – научная критика, как же выглядит публицистика?

Гораздо более содержательна статья академика Бориса Александровича Рыбакова «О преодолении самообмана» (1971 г.). В ней мы не найдем критики непосредственно пассионарной теории этногенеза, так как статья посвящена книге Гумилева «Поиски вымышленного царства» и направлена на разоблачение ошибок и несоответствий в трактовке исторических событий Древней Руси Гумилевым. Объем ее невелик, но место для мелких уколов в адрес Гумилева автор нашел. Вполне невинную мысль Льва Николаевича о месте озарения в процессе научного поиска, которое «не предшествует изучению проблемы и не венчает ее, а лежит где-то в середине, чуть ближе к началу» [95], академик Рыбаков почему-то воспринимает как проявление самомнения и нахальства, несколько раз припоминая Гумилеву его озарения, которые «очевидно, предшествовали научному поиску» [95] или даже заменяли его.

В заключительной части своей статьи «Горькие мысли „привередливого рецензента“ об учении Л. Н. Гумилева» (1992 г.) не стал ограничиваться мелкими уколами доктор исторических наук, профессор Лев Самуилович Клейн, объяснивший популярность трудов Гумилева дилетантизмом, простодушием и полуобразованностью поклонников Льва Николаевича (что отчасти верно, так как среди них встречаются люди разные, как и среди его противников) и выразивший сомнение в сохранности интеллектуального уровня Гумилева после всех испытаний, выпавших на его долю. Аргументом к этому сомнению послужили «долгие годы адаптации к уровню слушателей» во время пребывания Льва Николаевича в ГУЛАГе и широко известная история с ликбезом, который предпринял Гумилев в среде своих солагерников: «блестящее переложение одного раздела испанской истории (отпадения Нидерландов) на феню» [42].

В конце статьи автор заверяет читателей в своем дружеском расположении ко Льву Николаевичу, делает признание, что «очень не хотелось браться за эту статью», горько сожалеет, что приходится «обрушивать столь резкую критику на своего доброго знакомого Льва Николаевича Гумилева», но «это тема, которой играть нельзя» [42], ибо опасность слишком велика. Под опасностью подразумевается оправдание межэтнических конфликтов пассионарной теорией этногенеза.

Подобная тактика стала особенно популярна после ухода Льва Николаевича. Многие ученые мужи даже перестали обрушиваться с критикой на концепцию Гумилева, так как подвергать научной критике совершенно фантастическую теорию, не имеющую к науке отношения, как-то не очень солидно. Иногда ее даже ставят в один ряд с «альтернативной историей» Фоменко и Носовского. Льва Николаевича объявили талантливым популяризатором, а его заблуждения снисходительно объяснили трагизмом его жизненного пути. Интересно, что же популяризировал Гумилев, если его взгляды на историю и этногенез были насквозь псевдонаучны и даже опасны.

Во всех этих, мягко говоря, странных нападках проскальзывает столько глубоко личного, что возникает вопрос: на кого более было направлено раздражение критиков – на «антинаучную» теорию или на ее автора? Такая вот отрицательная комплиментарность[3] на индивидуальном уровне.

Но вернемся к содержательной части критики. Все критические замечания в адрес пассионарной теории этногенеза можно разделить на две неравноценные группы: критика по существу и претензии морально-этического характера. Последние менее разнообразны и в общих чертах сводятся к двум-трем позициям, но по своей убойной силе они значительно превосходят первые и способны похоронить любую теорию независимо от ее научной ценности. Самые невинные из них заключаются в нарушении профессиональной этики и использовании административного ресурса. Они представлены в вышеупомянутой статье В. А. Кореняко и состоят в следующем:

1) Вслед за статьей Л. Н. Гумилева «Этногенез и этносфера», опубликованной в журнале «Природа» (1970 г.), редакция напечатала «небольшую статью тогдашнего директора Института этнографии АН СССР Ю. В. Бромлея (Бромлей, 1970: 51–55). В ней последний изложил свои взгляды на этнос и этногенез. Он не критиковал Л. Н. Гумилева, ограничившись парой безадресных абзацев» [50]. По мнению В. А. Кореняко, «Ю. В. Бромлей по сути уклонился от критики Л. Н. Гумилева, и последнему следовало дождаться серьезного критического анализа своих гипотез или смириться с тем, что академические специалисты не горят желанием вступать с ним в дискуссию» [50], но в том же году в журнале «публикуется подборка трех положительных рецензий на статью Л. Н. Гумилева. <…> Авторы комплиментарных откликов работали в ленинградских вузах. Возникла ситуация, довольно прозрачная и, по меркам того (к сожалению, не нынешнего) времени, неэтичная. Вряд ли у кого-то возникали сомнения в том, что эта серия комплиментарных отзывов была организована в Ленинграде самим Л. Н. Гумилевым» [50].

2) По всем признакам, Л. Н. Гумилев был еще и плагиатором, так как продвигаемые им идеи о хазарско-иудейской химере впервые появились в книге М. И. Артамонова «История хазар». «Лев Николаевич был редактором этой книги. Тождество рассуждений обоих исследователей таково, что возникает мысль, не помог ли редактор автору написать "Заключение". Но репутация М. И. Артамонова как самостоятельного и продуктивного исследователя безукоризненна. Речь может идти лишь о сомнительности приоритета Л. Н. Гумилева в „иудео-хазарском сюжете“» [50]. От себя заметим, что нещадной критике за эту трактовку истории, вовсе не за плагиаторство, на протяжении многих лет подвергался именно Л. Н. Гумилев, а не М. И. Артамонов.

3) Л. Н. Гумилев пользовался покровительством Анатолия Ивановича Лукьянова, который по мере своего продвижения по политической лестнице все настойчивее продвигал его работы в печать.

4) И, наконец, у Льва Николаевича, «не проработавшего в АН СССР ни дня, но рвавшегося на страницы академических журналов и к полиграфическим мощностям издательства „Наука“» [50], был такой «графоманский напор», что он застращал все научное сообщество. От него были вынуждены «защищаться» не только директор Института этнографии АН СССР Ю. В. Бромлей, но и вся Академия наук, давшая в 1987 году отрицательное заключение комиссии Отделения истории АН СССР о работах Л. Н. Гумилева по историко-этнической проблематике.

При сравнении пунктов 3 и 4 возникает вопрос: кто же на самом деле беззастенчиво пользовался административным ресурсом – Лев Николаевич, заинтересовавший своей теорией А. И. Лукьянова, но явно не имевший рычагов давления на кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, а затем Председателя Верховного Совета СССР, или его оппоненты?

В этой связи интересно описание А. В. Вороновичем истории издания монографии Л. Н. Гумилева по теории этногенеза. Начало этой истории не сулило особых проблем. Рукопись монографии получила ряд положительных заключений и в 1976 году «была включена в план издательства (судя по письму Л. Н. Гумилева в Президиум ВГО, написанному в 1978 г.). Работа была отредактирована (редактор издательства В. А. Афанасьев), в музее-квартире Л. Н. Гумилева сохранились верстка титула, оборота титула и содержания труда 1976 г. Но в 1978 г. книга была возвращена в Президиум ВГО с письмом главного редактора А. А. Фролова, в котором последний ссылался на рецензию этнографа Ю. В. Бромлея – в ней отмечалась аполитичность монографии и следовали „упреки в адрес Президиума ВГО, представившего работу к печати в 1974 г.“» [16].

Впрочем, одно другому не мешает: академическое научное сообщество «защищалось». Нам же пора переходить к тяжелой артиллерии идеологического фронта. Поэтому лишь отметим для себя, что в конце 70-х годов, на вкус Ю. В. Бромлея, труд Льва Николаевича, посвященный пассионарной теории, был аполитичен.

Десять лет спустя, в 1988 году, Ю. В. Бромлей неожиданно рассмотрел в пассионарной теории ростки антигуманизма: «…идея высокого процента пассионариев у одних народов и низкого у других (так сказать ущербных) – это лишь слегка закамуфлированная „учеными словами“ давняя концепция „полноценных“ и „неполноценных“ народов или этносов, концепция, мягко говоря, далеко не самая гуманистическая» [10]. А вскоре Лев Николаевич, по мнению критиков, созрел и до уровня идеолога националистов. Господин Л. С. Клейн в 1992 году писал: «…произведения Л. Н. Гумилева претендуют на то, чтобы стать знаменем для политических группировок шовинистического толка вроде „Памяти“» [42].

Понятно: где упоминание «Памяти», там и обвинения в антисемитизме. В. А. Шнирельман посвятил этому вопросу целую статью «Евразийцы и евреи», где писал, что Гумилев «выступал против смешанных браков, хотя и стремился отмежеваться от расизма», что он склонен «искать негативные примеры именно в истории взаимоотношений различных культур с евреями. Так, хотя к „народам торгашей“ он причисляет также флорентийцев и шотландцев, совершенно очевидно, что основной его пафос направлен против евреев» [129].

Господин Шнирельман так увлекся борьбой с «антисемитом» Гумилевым, что даже не счел нужным скрывать своих антироссийских (или русофобских?) взглядов, инкриминируя евразийцам, «что основной пафос евразийского движения сводился к сохранению во что бы то ни стало целостности Российского государства, независимо от того, будет ли оно называться Российской империей, СССР или Евразией» [129].

В. А. Кореняко в своем обзоре критики теории Л. Н. Гумилева отмечал: «Несколько авторов сочли возможным писать о моральных изъянах концепции Л. Н. Гумилева. <…> В. А. Шнирельман и С. А. Панарин указывали на „принципиальный исторический аморализм Гумилева“. Точнее было бы говорить об имморализме, этот термин лучше соответствует обычному ответу Л. Н. Гумилева на вопрос, как он может оправдывать все случаи захватов, агрессий и геноцидов, творившихся „пассионариями“ по отношению к менее „пассионарным“ современникам: „это не плохо и не хорошо“» [50].

Подобное цитирование можно продолжать до бесконечности. Очень хочется спросить уважаемых ученых, где они все это взяли, если мы с ними читали одни и те же работы Гумилева.

Когда речь идет о развитии этноса, прохождении им стадий детства, юности, зрелости и вступлении в пору старости, ставить вопрос об этнической полноценности или неполноценности противоестественно. В этом смысле все народы одинаково полноценны, но в разное историческое время.

О недостаточном владении Ю. В. Бромлеем критикуемого им предмета свидетельствует утверждение, что его «встревожила трактовка судьбы так называемых отсталых народов, отнесенных к числу субпассионариев, то есть тех, чей приниженный статус обусловлен якобы генетически» [10].

В жизни любых живых организмов, начиная с одноклеточных и заканчивая человеком, очень многое обусловлено генетически. Но специфика «отсталых народов», жесткость их адаптационных моделей, не позволяющая быстро приспосабливаться к изменяющимся условиям среды, определяется не изначальной особенностью генов, а естественным отбором, идущим в человеческой популяции. И направлен этот отбор в мемориальной стадии этногенеза на сохранение гармоничных особей, а вовсе не субпассионариев.

Против смешанных браков Лев Николаевич не выступал. Он лишь призывал к осмотрительности в этом вопросе и отмечал, что широкое распространение экзогамии в определенных условиях может привести к негативным и даже фатальным последствиям. Такая опасность существует, если речь идет о смешанных браках между представителями разных суперэтносов, и то не всегда. Достаточно вспомнить, что браки между представителями древнерусского этноса и ордынцами послужили основой для образования новой этнической общности – великороссов.

Иначе говоря, русские могут заключать браки с татарами, а белорусы с мордвой (государства уже разные, но суперэтнос один) без каких-либо негативных последствий. Если же мы начнем массово смешиваться с китайцами, то результат может быть непредсказуемым. И расовые предрассудки здесь ни при чем. В условиях пассионарного толчка из такого смешения может родиться новая этническая общность, а вне его воздействия образоваться химера. Проблема в том, что, даже зная о существующих возможностях, мы не можем их предугадать (пока).

Кроме того, для образования химеры необязательна активная метисация. Достаточно совместного проживания на одной территории народов, входящих в какой-либо суперэтнос (исторически распределивших обязанности и зоны ответственности, создавших систему сложных взаимосвязей в освоении кормящего ландшафта, т. е. занявших соответствующие экологические ниши), и народа, принадлежащего к иному суперэтносу и своей ниши[4] в создавшейся ситуации не нашедшего. Возлагать вину на весь такой народ бессмысленно и ошибочно, что не отменяет плачевных последствий для всех участников подобного совместного проживания.

В древней истории и в Средние века шансы оказаться в этой роли у евреев были велики, так как они были народом-изгнанником, вынужденным искать место под солнцем. В современном мире в подобном положении вполне могут оказаться вовсе не евреи, а индусы или китайцы в США, арабы в Западной Европе и т. д. Тем не менее, «иудео-хазарский сюжет» стал поводом для бесконечных обвинений Гумилева в антисемитизме, а довольно подробно описанная Львом Николаевичем турецкая химера такого бурного отклика не встретила. Ведь в турецком варианте никаких евреев не было, а были лишь наложницы самой разной этнической принадлежности, рожавшие своим повелителям детей, и христианские мальчики, из которых делали янычар. Не станут же представители европейских народов возмущаться тем, что их одноплеменники невольно развалили Османскую империю.

Впрочем, не можем не привести цитату из книги «Взлеты и провалы в истории этносов. О жизни и творчестве Л. Н. Гумилева – взгляд из XXI века» Ивана Юрьевича Смирнова, которого очень сложно заподозрить в недоброжелательном отношении к Гумилеву или в поверхностном знакомстве с его творчеством. И. Ю. Смирнов пишет, что «в беспристрастности и объективности по отношению к разным этносам Гумилева заподозрить невозможно, для него существовали любимые и нелюбимые этносы. К первому разряду принадлежали, прежде всего, тюркские и монгольские народы, ко второму разряду – в особенности китайцы и евреи. (Антикитайских высказываний у Гумилева можно насчитать значительно больше, чем антиеврейских.) Но подобная не украшавшая этнолога вкусовщина противоречила основам его теории. Ведь в соответствии с теорией ни „хороших“, ни „плохих“ этносов нет, этносы различаются по объективным признакам – приспособленности к тому или иному ландшафту и стадии этногенеза» [104].

Честно говоря, отметив «симпатию» Льва Николаевича к тюркским и монгольским народам[5], мы не заметили ярко выраженной неприязни к китайцам и евреям. Причиной нашей «близорукости», вероятно, послужило именно то, что его теория не предполагает подобной оценки: ни «хороших», ни «плохих» этносов нет. При этом глупо было бы отрицать, что Лев Николаевич, как всякий живой человек, мог иметь личные симпатии и антипатии. Их оценка с нашей стороны, со стороны И. Ю. Смирнова или так называемых «критиков» – тоже своего рода вкусовщина, которая не должна переноситься на пассионарную теорию.

Другим подтверждением «исторического аморализма Гумилева» стало якобы оправдание им межэтнических конфликтов, так как, согласно его теории, они происходят закономерно и зависят от особенностей этнических контактов на различных таксономических уровнях этнических систем и положительной или отрицательной комплиментарности между этносами.

Критикам такого рода следует обратиться к его основополагающей работе «Этногенез и биосфера Земли» (часть 9, глава XXXVII, раздел «Деяния и явления»). В ней Лев Николаевич обозначает четкую грань между понятиями «явление» и «деяние»: «…разница между явлением и деянием принципиальна, ибо деяния можно совершить или не совершить. Они лежат в полосе свободы» [26]. Проблемы, возникающие при межэтнических контактах, касаются «явлений», они обусловлены объективными причинами. Способы же разрешения этих проблем относятся к «деяниям», так как реализуются конкретными людьми и, следовательно, лежат в полосе свободы.

Как видим, ни геноцид, ни другие преступления, творящиеся в рамках межэтнических конфликтов, пассионарной теорией не оправдываются. Речь идет лишь о том, что «каждое преступление имеет фамилию, имя и отчество». Вроде бы все предельно ясно, остается только предполагать, что именно эту часть монографии Льва Николаевича пристальный взгляд критиков случайно обошел стороной. Но… ничего подобного.

В. И. Козлов в своих рассуждениях о путях «околоэтнической пассионарности» подробно останавливается на ней и даже цитирует, но заключение его гласит: «…схема рассуждений в духе логических построений концепции Л. Н. Гумилева приводит, как нетрудно заметить, к оправданию нацистских преступников, деяния которых были обусловлены якобы естественными силами и генетическими факторами» [48]. Этот вывод противоречит написанному Львом Николаевичем до такой степени, что вообще не подлежит обсуждению в рамках разговора о пассионарной теории. Обсуждать здесь можно только мотивы, заставившие серьезного ученого так грубо искажать факты.

Кроме того, В. И. Козлов утверждает, что в трактате Гумилева нет «признания хотя бы гипотетической возможности мирного сосуществования и тем более плодотворного сотрудничества различных народов или этнических групп; в нем нет ничего ни об этнообъединяющих идеях мировых религий (буддизма, христианства, ислама), ни об идеях интернационализма» [48]. На самом деле варианты мирного сосуществования и даже плодотворного межэтнического сотрудничества пассионарная теория этногенеза предусматривает: первые Л. Н. Гумилев назвал «ксениями», вторые – симбиозами.

Статья В. И. Козлова увидела свет в 1990 году, за год до развала СССР, надолго похоронившего под своими обломками дружбу народов, интернационализм, а также их гипотетические возможности. И произошло это после нескольких десятилетий ежедневных коллективных медитаций простых граждан и именитых советских ученых на тему мирного сосуществования. Так кто оказался прав? Лев Николаевич, ставивший неудобные вопросы, или его коллеги, прячущиеся от них за идеологическими штампами?

Что касается высокой степени идеологизации самой пассионарной теории, то доказательством полной несостоятельности этого обвинения является тот факт, что ее используют очень разные люди для оправдания или обоснования прямо противоположных взглядов. Если бы Лев Николаевич выдерживал какую-то определенную идеологическую линию, он бы не ухитрился подставиться под удар со всех сторон одновременно.

Возьмем для примера приснопамятную хазарско-иудейскую химеру. Вроде бы она является железобетонным доказательством антисемитизма Гумилева в копилке претензий его недоброжелателей. Отчасти это подтверждается тем, что в 90-е годы наши собственные националисты с выраженным шовинистическим уклоном очень любили приводить высказывания Л. Н. Гумилева, выхватывая их из контекста и оправдывая свою ксенофобию. Примечательно, что на их взгляд автор пассионарной теории был недостаточно определенен и последователен в этом вопросе. А историк А. Г. Кузьмин в статье «Хазарские страдания» писал, что, «раздувая» Хазарию, Л. Н. Гумилев возвышает ее над Русью.

Вот как описывает эту проблему историк Евгений Юрьевич Спицын: «…замшелую гипотезу о преобладающем влиянии огромного Хазарского каганата во всей Восточной Европе в настоящее время активно развивают и доморощенные норманисты (А. Новосельцев, В. Петрухин, И. Данилевский), и израильские сионисты (Н. Готлиб), и украинские националисты (О. И. Прицак), и даже „патриоты-евразийцы“ (Л. Гумилев, В. Кожинов), которым очень хочется найти среди основателей Древнерусского государства не только шведов, но и иудеев-хазар. В последнее время этот вопрос приобрел не просто острый, но крайне болезненный и актуальный для разных политических сил характер. В частности, „отмороженные“ сионисты стали заявлять свои претензии на обладание „исконной исторической прародиной“ еврейского народа, а наши „патриоты-евразийцы“, не оценив самой сути этих „научных“ открытий, ударились в другую крайность и стали говорить об особом периоде „хазарско-иудейского ига“ в истории Древней Руси» [112].

Это обвинение основано на выборочном восприятии трудов Гумилева. Следующая цитата из «Ритмов Евразии», неоконченной работы Льва Николаевича, показывает, что оценка подобным «научным» открытиям была Гумилевым дана: «Евреи, которые использовали караванные пути как экономические артерии, создали на территории Евразии только несколько колоний (крупнейшая и наиболее известная из них – Хазарский каганат). Они были элиминированы местным населением к X веку. Заметим, что мы не можем согласиться со взглядами А. Кестлера, автора теории „тринадцатого колена Израилева“, считавшего восточноевропейских евреев автохтонами. Этот взгляд не соответствует историческим фактам» [24].

Таким образом, по вопросу идеологических предпочтений Льва Николаевича в лагере оппонентов Гумилева произошел раскол. Одни клеймят его за антисемитизм, другие, как А. Г. Кузьмин или В. А. Чивилихин, недвусмысленно намекают на его русофобию и упрекают в отсутствии патриотизма. Сложно понять, как гумилевский «антипатриотизм» сочетается с обвинениями в адрес Льва Николаевича со стороны В. А. Шнирельмана в близости к евразийцам, для которых «единственным критерием оценки каких-либо действий или событий… <…> …было созвучие идее целостности Российского государства, то есть российский („евразийский“) национализм» [129].

Между тем И. Ю. Смирнов, прекрасно знающий работы Гумилева, полагает, что «нелепо ставить знак равенства между евразийцами и Гумилевым. Главные теоретические идеи Льва Николаевича вполне оригинальны и ни у кого не заимствованы. Гумилев гораздо глубже и интереснее, чем все евразийцы вместе взятые» [104]. Полностью влияние на создателя пассионарной теории евразийцев Смирнов не отрицает, но считает его не слишком благотворным. В части сохранения целостности Российского государства Смирнов, вероятно, вообще сомневается в близости позиций евразийцев и Гумилева.

Так, события в Афганистане и Чечне для Ивана Юрьевича практически тождественны. Этот взгляд он почему-то приписывает и Льву Николаевичу: «…известно, что Лев Николаевич недвусмысленно осуждал вторжение советских войск в Афганистан. Почему же по отношению к столь же бессмысленным и жестоким войнам в Чечне он должен был занять другую позицию?» [104]. Зададимся вопросом, как тогда быть с утверждением Гумилева, что «если Россия будет спасена, то только как евразийская держава» [24]? После вышеприведенных строк И. Ю. Смирнова напрашивается ответ – спасения России Гумилев не желал. Однако это противоречит всему, что мы знаем о Льве Николаевиче.

Каждый сумел найти в работах Льва Николаевича то, что сердцу мило, наглядно показывая, что имеет место субъективность прочтения работ Гумилева, а история – наука, которую на протяжении многих веков используют различные политические силы для обоснования своих, часто весьма фантастических, взглядов.

Знакомясь с аргументацией «научной критики», подобной уже приведенной, решительно перестаешь понимать, где заканчивается наука и начинается идеологическая вкусовщина. И в этой связи невозможно не вспомнить статью еще одного отечественного историка и философа Юрия Ивановича Семенова «Идеологическая мода в науке и скептицизм» (2003). Л. Н. Гумилев в ней упоминается, но очень коротко, с опорой на критические замечания других авторов (Л. С. Клейна, Я. С. Лурье и др.). Приведя некоторые их высказывания, Ю. И. Семенов этим и ограничивается, не дав понять читателю, знаком ли он с трудами Льва Николаевича лично, что простительно, так как статья посвящена иному предмету – борьбе с кумирами.

С зачином статьи невозможно не согласиться: «…чем больше человек в старые времена восхвалял марксизм, чем больше он громил тех, кого он объявлял отступниками от марксизма, ревизионистами, тем больше он в новую пору изощрялся в проклятиях этому учению… <…> …наши обществоведы, покончив с верой в тех кумиров, которых им раньше навязывали, отнюдь не стали свободомыслящими… <…> …наши гуманитарии по-прежнему остаются не свободомыслящими, а верующими, лишь сменившими одних богов на других… <…> …традиция лежать на брюхе не перед теми, так перед другими кумирами существует у русской гуманитарной интеллигенции уже давно – по существу, со времени появления на свет этой самой интеллигенции…» [102].

Далее идут перечисление новых кумиров и короткие критические развенчания каждого из них. В число кумиров угодили «О. Шпенглер, П. А. Сорокин, А. Дж. Тойнби, Л. Витгенштейн, К. Р. Поппер, Л. Фон Мизес, Ф. А. фон Хайек, Н. А. Бердяев, П. А. Флоренский, Л. Н. Гумилев и многие другие» [102]. Достается от автора статьи В. Н. Войновичу и «непрерывно деградировавшему» А. И. Солженицыну, а также Д. С. Лихачеву, который «начал высказываться чуть ли не по всем вопросам, включая такие, в которых он ничего не смыслил» [102]. Относительно представителей русской религиозной философии конца XIX – начала XX в. мы узнаем, что «никаких великих открытий русские религиозные философы не совершили, никакого вклада в развитие мировой философской мысли не внесли, ничем мировую культуру не обогатили» [102]. Однако…

Но с окончательным выводом Ю. М. Семенова опять не поспоришь: «Скептицизм ученого состоит в неприятии ничего на веру. Для ученого не существует авторитетов, которым он бы поверил на слово. Он не только может, но и должен ставить под сомнение все. <…> Для настоящего ученого в принципе неприемлемо понятие культовой фигуры и недопустимо существование в науке моды» [102]. Не претендуя на звание ученых, мы все же прислушаемся к этому совету и перейдем к анализу критики пассионарной теории по существу.

Здесь замечаний достаточно много. Начинаются они, как правило, с указаний на то, что сам предмет исследований не определен или, лучше сказать, неопределенен. Так, В. А. Кореняко, группируя критические замечания по отдельным направлениям, в первых рядах отмечает «отсутствие ясного, непротиворечивого определения этноса как исходного понятия концепции» [50]. И это правда. Возможно, определение этноса у Гумилева и непротиворечиво, но сделать такой вывод мешает именно отсутствие ясности.

Надо сказать, Лев Николаевич сам это прекрасно осознавал, когда писал, что «этнос – феномен биосферы, или системная целостность дискретного типа, работающая на геохимической энергии живого вещества, в согласии с принципом второго закона термодинамики, что подтверждается диахронической хронологией исторических событий. Если этого достаточно для понимания, то можно не читать книжку дальше» [26].

Непосвященный в сложности этнологии читатель после знакомства с таким определением приходит в состояние полнейшего недоумения. Неужели трудно сказать человеческим языком, что такое этнос? Трудно. Во всяком случае, до сих пор никто этого сделать не смог. С «человеческим языком» особых проблем не возникает, но вот критики ни одно существующее в российской науке определение этноса не выдерживает. В зарубежной этнологии применительно к термину «этничность» наблюдается та же картина.

Этничность и этнос – явления хотя и повсеместные, но очень сложные для понимания, а в отсутствие четкой дефиниции практически неуловимые, что подчеркивается всеми исследователями, но четкой дефиниции как не было, так и нет. Отечественный историк и этнолог Сергей Викторович Чешко писал по этому поводу: «Ситуация сложилась весьма своеобразная. Околонаучными популяризаторами „этнос“ объявляется главной социальной ценностью, а этнологическая наука по мере углубления исследований, кажется, все больше утрачивает ясность относительно существа того, что она этим термином обозначает» [127].

Наиболее часто в качестве маркеров этноса и этничности предлагались такие характеристики, как общность происхождения, территории, языка, особенностей культуры и быта. Так, советский этнограф Сергей Александрович Токарев еще в 1964 году писал, что «этническая общность есть такая общность людей, которая основывается на одном или нескольких видах социальных связей: общности происхождения, языка, территории, государственной принадлежности, экономических связей, культурного уклада, религии (если последняя имеется)» [97].

Однако большинством отечественных специалистов по этническим вопросам все перечисленные факторы впоследствии были проанализированы и подвергнуты критике. Практически единодушно были исключены из числа маркеров такие характеристики, как общность территории, происхождения, государственной принадлежности и экономики по той причине, что в большей части конкретных случаев они либо не являются обязательными, либо не выступают в качестве факторов, отличающих соседние этносы. Существуют полиэтнические государства и этносы, которые проживают на территории нескольких государств одновременно.

Попытка сведения этнических различий к особенностям языка и культуры также не принесла положительных результатов. Среди всего многообразия народов можно найти множество примеров, когда один народ говорит на двух или даже нескольких языках, и наоборот, когда представители разных этносов говорят на одном языке. В свою очередь культурные комплексы столь сложны и разнообразны, что не позволяют вычленить четкие критерии, которые могли бы выступить в качестве этнических признаков.

С. Е. Рыбаков пытался объяснить несостоятельность попыток научного сообщества выявить этнические маркеры следующим образом: «Привлекаемые „этнические признаки“ не могут адекватно определять собственно этничность, потому что они отражают феномены, которые сами вытекают из этнического и выступают в качестве его внешней феноменологии. Этническое – это не язык, культура или склад психики, но и не все перечисленное вместе; этническое – это „нечто“ само по себе, которое может лишь отслеживаться по указанным параметрам» [96]. С этим трудно не согласиться, однако вывод, что этничность – «нечто» само по себе, оптимизма не внушает.

Таким образом, как отмечал Л. Н. Гумилев, «у нас нет ни одного реального признака для определения любого этноса как такового, хотя в мире не было и нет человеческой особи, которая была бы внеэтнична. Все перечисленные признаки определяют этнос „иногда“, а совокупность их вообще ничего не определяет» [26]. Сам Лев Николаевич полагал, что признаком, отделяющим один этнос от другого, могут служить модели поведения, так как любой этнос формируется в неповторимых условиях ландшафта, климата, этнического окружения, которые накладывают неизгладимый отпечаток на поведенческие паттерны его членов.

Большинство критиков категорически возражает против такого подхода, иногда в форме довольно экзотической. Так, Л. С. Клейн противопоставляет взгляду Гумилева свой, «противоположный», который базируется на одной из «весьма разработанных концепций этноса, признаваемых в советской и мировой науке» [42]. Опираясь на эту «наиболее авторитетную» концепцию, он пишет: «…если исходить из принятого подведения под понятие „этноса“ таких общностей, как племя, народность, нация, то какие признаки являются общими для них всех? По каким признакам люди отличают одну нацию или народность от другой? А как когда. То по языку, то по происхождению, то по религии, то по расе, то по обычаям или стереотипам поведения (национальному характеру), то по комбинации нескольких из этих признаков» [42]. То есть у Гумилева признаком этноса является стереотип поведения, а в «наиболее авторитетной» концепции – «как когда». Что называется, почувствуйте разницу.

С некоторых пор выход из столь затруднительного положения, казалось, был найден с помощью нового универсального маркера, которым стало «этническое самосознание». Наиболее разработана эта тема у Ю. В. Бромлея, который во главе группы ученых создал дуалистическую теорию этноса. Судя по всему, на эту теорию и ссылается Л. С. Клейн, так как именно она пользовалась наибольшим признанием среди отечественных специалистов на протяжении длительного времени (начиная с 70-х и вплоть до 90-х годов XX века).

Ее дуализм заключается в разделении понятия «этнос» на узкое (этникос) и широкое (этносоциальный организм, или ЭСО). ЭСО описывает те стороны жизни этноса, которые связаны с его социальным функционированием. Этникос же является его основой. Он сопряжен с социальным организмом и понимается как носитель собственно этнических свойств и характеристик (языка, специфики культуры, этнического самосознания и т. д.).

Основным этнодифференцирующим признаком служит этническое самосознание, которое также делится на два взаимосвязанных уровня (личностный и надличностный). На уровне этнической общности это не что иное, как одна из форм общественного сознания, которая «как функционирующая реальность проявляется лишь, будучи актуализированным мышлением отдельных людей» [11]. Формирование личностного самосознания идет постепенно в ходе социализации и под влиянием сложившихся этнических стереотипов.

Как культура этнической общности не является суммой индивидуальных культур ее членов, так и этническое самосознание не образуется из простого сложения самосознаний индивидов. Индивидуальные особенности культуры и самосознания вариативны и допускают отклонения от общепринятых образцов. Но культура и самосознание этнической общности приоритетны: «сначала формируется содержание общественного сознания, а потом уже и индивидуального» [11].

Остается неясным, откуда берется этническое самосознание «как форма общественного сознания» в период становления нового этноса, когда люди, составляющие этот нарождающийся этнос, еще не только не имели возможности социализироваться соответствующим образом, но и были социализированы как члены других этносов. При этом Бромлей утверждает, что этнические общности «принадлежат к тем совокупностям людей, для которых самосознание выступает непременным компонентом – без самосознания нет этнической общности» [11]. Образуется замкнутый круг: без этнического самосознания нет этноса, а без этноса неоткуда взяться этническому самосознанию.

Проще всего поступили конструктивисты – заменили этническое самосознание понятием этнической идентичности, предполагающим субъективный характер чувства этнической принадлежности. Конечно, как и любая другая, этническая идентичность формируется в процессе социализации, но поскольку жесткой привязки к этносу как объективной реальности нет, то не существует ни преград, ни противоречий. Впрочем, и этноса тоже нет, по крайней мере, с 2004 года, когда наш главный конструктивист В. А. Тишков исполнил «Реквием по этносу» (название его работы).

Гумилев же, с точки зрения Тишкова, «выстроил упрощенную, далекую от действительности схему, игнорировавшую социальные и политические факторы, которые и создают устойчивые общности людей. В его работах мы не найдем ни человека, ни межличностных взаимоотношений, ни индивидуальных стратегий поведения, включая то, что сегодня ученые называют множественной, символической этничностью. Зато в его работах и в работах его последователей мы встречаем только коллективности, которые, по Гумилеву, и определяют характер и поведение человека. Поведение этих коллективностей Гумилев выводил из их культурной спайности и взаимоотношений с местной природной средой. От индивида в этой парадигме ничего не зависело, ибо он являлся рабом своей культуры, к которой он был якобы жестко привязан на протяжении всей своей жизни» [116]. Где-то мы уже все это слышали. Остается только «космополитически воспарить».

Надо сказать, что приведенное выше определение Л. Н. Гумилевым этноса – не единственное. Из имеющихся в его работах определений, освещающих ту или иную сторону этноса и этногенеза, а также пояснений к ним видно, что этнос – продукт биосферы, хотя и облеченный в социальную оболочку, которая является способом адаптации человека к первичной окружающей среде. Люди, невзирая на все технические достижения человечества, продолжают оставаться частью биосферы, входя в различные биоценозы в качестве верхней ступени трофической цепи. Возникновение и развитие этносов подчиняются не столько социальным, сколько естественным законам природы, т. е. социальным, конечно, подчиняются, но в той мере, в которой они природным не противоречат, так как естественные законы первичны. В естественной (природной) сфере находится тот самый «фактор Х», который ответственен за возникновение новых этносов.

Этнос является саморазвивающейся динамической системой, в которой определяющую роль играют внутренние связи, создающие ее структуру. Связи эти носят социальный характер и строятся на почве взаимодействия групп людей в культурной и хозяйственной сферах, но в основе их возникновения и разрушения лежат природные закономерности, без учета которых эти процессы не могут быть до конца поняты и всесторонне объяснены.

Спираль развития человечества в целом обусловлена двумя типами движения: циклическим, состоящим из бесконечной череды этногенезов, и поступательным, под которым мы подразумеваем прогресс. В своей основе этногенез имеет закономерности, присущие любому природному циклу, но каждый новый виток этногенеза происходит на новом уровне прогрессивного развития, вызывая иллюзию поступательности всего процесса. «Между филогенезом и этногенезом есть известная, хотя и не полная аналогия, тогда как прогрессивное социальное развитие подчиняется совсем другим закономерностям, описанным в теории исторического материализма с исчерпывающей полнотой» [26].

Критики пассионарной теории В. А. Шнирельман и С. А. Панарин факт множественности определений этноса, данных Львом Николаевичем, отмечают, говоря, что «определения этноса, густо рассыпанные по основным произведениям Гумилева, вызывают лишь недоумение. И не потому, что иному читателю заключенное в них понимание этноса может показаться небесспорным, а потому, что слишком часто одно из них совершенно не согласуется с другим» [128]. Недоумение читателя, по мнению двух критиков, должно проистекать из несовместимости двух групп определений, в одной из которых утверждается, что этнос – явление природное, а в другой говорится о социальных проявлениях этнического.

«О какой биологии вообще можно говорить, если человек обретает этническое посредством воспитания?» [128] – патетически вопрошают Шнирельман и Панарин. Как будто ребенок, приучаясь посредством воспитания к горшку, одновременно перестает подчиняться законам физиологии, а повзрослев и став доктором или кандидатом каких-нибудь гуманитарных наук, споткнувшись, не падает, а взмывает вверх, презрев закон всемирного тяготения. Приблизительно в таком ключе отвечал Лев Николаевич своим оппонентам и совершенно напрасно тратил время. Совместить биологическое с социальным некоторые ученые-гуманитарии категорически не способны.

«Биологизация» этноса является одним из основных раздражающих критиков факторов в теории Л. Н. Гумилева. Научное обоснование такого неприятия практически отсутствует, если не считать, что «никогда и никто не пытался истолковать в социальном аспекте гравитацию или электропроводимость, эпидемии или половое влечение, смерть или наследственность, ибо это область естествознания» [47]. Кроме того, оно (неприятие) вновь густо замешано на идеологии. Мотив этот часто звучит вполне откровенно: «Вообще гиперболизация в этносах биологического начала за счет социального не столь безобидна, как это может показаться на первый взгляд (особенно в современных условиях, когда важнейшее значение приобретает задача взвешенного подхода и осмотрительности во всем, что затрагивает национальные чувства)» [10]. По стремлению к политкорректности в ущерб здравому смыслу некоторые наши ученые давно могут соперничать и с американцами, и с европейцами.

Но наиболее слабым с точки зрения критиков звеном теории Гумилева является сама пассионарность и гипотеза космической природы пассионарных толчков, что вполне закономерно. Как известно, гипотеза является научным предположением, выдвигаемым для объяснения какого-либо явления. Предположительный характер гипотезы не является основанием для отрицания основанной на ней теории, если гипотеза отвечает целому ряду требований, в частности если она не противоречит существующему научному знанию. Это всем хорошо известно, но поскольку в данном случае гипотеза не только не является доказанным фактом, но и примыкает к области естествознания, еще не вполне изученной, проще всего объявить, что она противоречит современной научной картине мира.

Сложнее подобрать основания для выявления такого противоречия. Поэтому большинство критиков объявляет предположение о космической природе взрыва пассионарности антинаучным по принципу «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Некоторые, пытаясь представить Гумилева «основателем некоего учения, сотканного из противоречий, недоказуемых постулатов и мифологем» [128], откровенно лукавят, утверждая, что Лев Николаевич не потрудился для начала поискать причину этому явлению на Земле[6].

Но это �