Минотавр

Построю лабиринт,

в котором смогу затеряться с тем,

кто захочет меня найти.

В. Пелевин «Шлем ужаса»

Глава 1. Оракул далёк от иллюзий и страха

Не первый раз в жизни Кирилл Громов просыпался с головной болью. Всё же ему было тридцать два: за плечами остался школьный выпускной, бурная университетская жизнь, посиделки в баре с друзьями, семейные праздники. Часто головная боль преследовала его и без похмелья – с возрастом могло подняться давление на погоду или давала о себе знать бессонная ночь. В такие моменты тридцатник вдруг придавливал Громова к земле, показывал, что беззаботная молодость без похмелья осталась в далёком прошлом, а сейчас после пьянки нужно было обязательно перед сном выпить «Энтеросгеля» и утром закинуться таблетками, которые всегда лежали в сумке и прикроватной тумбочке – а вдруг что?

В общем, головная боль при пробуждении не была для Громова чем-то новым, а вот амнезия – да. Воспоминания о повседневном были размыты: он помнил, как напился на школьном выпускном, но едва ли мог сказать, что делал позавчера. Они только позволяли понять, что какая-то жизнь у Громова до этого пробуждения была. Но вот какая именно – вопрос.

Но он не стал тратить время на пустые размышления и решил осмотреться, в каких условиях, собственно, находился. Под ним было что-то твёрдое, похожее на ортопедический матрас. Ну конечно, он ведь спал на таком лет десять подряд, если не больше. Воспоминание вспорхнуло в голове и тут же улетело прочь. «Спал где? Может, прям вот в этой комнате?» – подумал он.

Второе, что понял Громов, – кровать была ему как раз. Редко когда в новом месте удавалось уместиться, вытянув длинные ноги, поэтому, очевидно, это была его кровать. Или подобранная специально для него. Это было вполне возможно: Громов вдруг вспомнил, как щепетильно выбирал себе кровать при переезде.

«Но если бы я был дома, – отстранённо подумал Громов и поднялся на локтях, – то где-то горел бы свет».

Действительно, в комнате стояла абсолютная темнота, не нарушаемая ни дневным светом, который мог бы пробиваться сквозь неплотно закрытые шторы, ни мигающим от уведомлений экраном телефона – ничем. Громов медленно сел, пытаясь привыкнуть к темноте. На расстоянии вытянутой руки сквозь темноту проглядывало что-то бесформенное. Громов дотянулся до силуэта кончиками пальцев. Это был компьютерный стул.

Ничего больше разглядеть не получалось, поэтому Громов решил не гадать и сел на кровати, без труда касаясь голыми ступнями холодного пола. Как он ни силился, воспоминания не возвращались. Ощущалось это так, будто ему надо было поймать птицу в закрытой комнате, но та всё ускользала. Предприняв ещё одну безрезультатную попытку что-то вспомнить, он рывком встал и практически на ощупь сделал шаг вперёд, к стулу. Тот стоял на небольшом ворсистом ковре, в который Громов с удовольствием погрузил холодные ступни. Над головой вдруг мигнула одинокая лампочка, справа загудел компьютер – совсем старенький, с выпуклым белым монитором, проводной клавиатурой и офисной мышкой с тонким колёсиком. Громов догадался, что с его пробуждением заработала и система электроснабжения комнаты, так как до этого компьютер не подавал никаких признаков жизни: даже монитор не мигал привычным красноватым огоньком светодиода на панели.

Оглядевшись, он понял, что находился в небольшой коробке три на четыре метра с кроватью, столом с компьютером, двухдверной тумбочкой и большой бронированной дверью. Она оказалась ожидаемо заперта, и металлическое окошко тоже не поддавалось. В тумбочке ничего полезного не нашлось – только затёртая книга Пелевина с быком на обложке. «Шлем ужаса». Приглядевшись, Громов увидел, что у быка были человеческие руки и ноги, а после и вовсе понял – никакой это не бык. Минотавр. Но думать об этом сейчас хотелось в последнюю очередь.

Кроме того, в тумбочке было ещё несколько упаковок новых носков и трусов, зубная щётка с пастой, бритва со сменными станками, две пачки салфеток, сменная одежда. Напоминало стандартный набор пятизвёздочного отеля, в которых Громову пару раз приходилось проводить ночи в деловых поездках. За второй створкой тумбочки лежала только записка, на которой от руки было выведено: «Если что-то понадобится – попроси».

– Мне надо выбраться отсюда, – уже вслух сказал Громов и продолжил осмотр. Так он заметил неприметную дверь рядом со столом и камеру, висящую прямо над кроватью. За дверью оказалась просторная ванная комната с душевой кабиной, раковиной и начищенным до блеска унитазом. В шкафчиках вновь нашлось всё необходимое: мыло, гель для душа, шампунь, аптечка и вафельные полотенца. Комната явно была подготовлена специально для нового жителя.

Громов умылся и глянул на себя в зеркало над раковиной. Больше всего его удивило то, как ужасно он выглядел: отросшая борода и фингал под глазом, пусть и почти заживший – от него осталось только слабое синеватое пятнышко около нижнего века. Он помнил, что брился часто и ненавидел зарастать даже чуть-чуть. Но убрать колющуюся бороду сразу не вышло – в ванной не оказалось геля для бритья.

Последним, что Громов не осмотрел, был компьютер. На мониторе висел синий стикер с шифром:

1516192018151142119

Громов аккуратно подцепил его двумя пальцами и отложил в сторону, не желая сейчас думать над этим. Привлекло внимание и то, что нигде не было пыли, даже на клавиатуре и мониторе, что только доказывало очевидную мысль: его тут ждали.

Компьютер стоял на спящем режиме, поэтому Громов несколько раз подвигал мышкой по маленькому коврику. Тут ему не повезло – компьютер оказался запаролен. Громов ввёл примитивное «1234», свою дату рождения (и её – вспомнил), годы Второй мировой войны, Октябрьской революции, развала СССР и сдался. Исторические события и их даты вспоминались сами в процессе, стоило только подумать. Но вместо личных воспоминаний в мыслях был туман. Кроме того, болела голова, хоть он и выпил таблетку из аптечки.

Потерпев везде неудачу, Громов пересел на кровать и устало опустил голову на руки. Грудь сдавливало от страха замкнутого пространства и неизвестности. Если его похитили, то в этом не было никакого смысла. Повернувшись к камере, Громов спросил:

– Кто вы? Почему держите меня здесь?

Ответа ожидаемо не последовало. О том, что камера работала, свидетельствовал только горящий индикатор.

Целый час после Громов провёл в поисках: заново перерыл тумбочку с вещами, осмотрел каждый угол в ванной (даже залез в бачок унитаза), постоял в кабинке под холодной водой, покричал на камеру и, наконец, забился в самый угол кровати, прижавшись боком к стене. Громов обнял себя за плечи, закрыл глаза и принялся представлять, будто находится сейчас в совсем другом месте: на острове, среди песка и воды, купается в океане, ест на ужин крабов и моллюсков. Ему было и страшно, и непонятно, и тоскливо: ни одного человека не было рядом, а в голове звенела пустота.

Ровно в шесть часов вечера окошко на двери открылось с глухим скрипом и в проёме появился поднос с едой. Громов кинулся к нему, желая докричаться до похитителей, но не услышал ни звука – кто-то только несколько раз дёрнул подносом, а когда Громов не взял его – толкнул на пол комнаты. Пластиковая посуда не разбилась, но еда разлетелась в разные стороны. На полу оказался чай с лимоном, овощной салат и картофельное пюре с котлетой. Следом залетела бутылка воды, и окошко закрылось. Громов, как ни пытался, не смог увидеть за ним человека.

Схватив бутылку воды, он сел в кресло и уставился на неё так, будто видел в первый раз. Но это определённо было не впервые: вспомнилась вдруг девушка с длинными белыми волосами, пухлыми губами и расплывающимся бейджиком на груди. Громов силился вспомнить, увидеть её имя, но не мог. Она положила перед ним планшет с прикреплённой к нему бумагой и ручку. Рядом стояла такая же бутылка «Эдельвейса» и лежала нетронутая плитка белого шоколада с миндалём и кокосом.

– Кирилл Владимирович, вы должны хорошо подумать, прежде чем будете принимать решение. Это очень опасно, – сказала девушка и нервно покрутила пуговицу на манжете.

Громов не помнил, что ответил. И что было опасно – тоже не помнил. Вздохнув, он кинул бутылку в стену и вернулся в свой угол на кровати, обхватив колени руками. Сильнее, чем выйти отсюда, хотелось только поесть. В животе неприятно урчало, а к вечеру будто стало прохладнее, и пришлось замотаться в одеяло, чтобы согреться. Очевидно, сегодня приёма пищи больше ждать не стоило, поэтому Громов решил отвлечься от голода и ещё раз осмотреть всё, что на данный момент имел.

В глаза бросился забытый стикер с шифром. Громов знал мало способов дешифровки. Цифры не были паролем к компьютеру – это он проверил с самого начала, но всё ещё могли содержать в себе указание на пароль. Кроме этого, больше всё равно ничего не было.

На дешифровку ушло ещё минут сорок, если не больше, и Громов прокрутил все возможные варианты в голове, кроме самого тупого и очевидного – каждая цифра могла означать букву в алфавите. Обернувшись к камере, он спокойно сказал, глядя в её неподвижное око:

– Мне нужен блокнот и ручка. И мусор заберите завтра.

Камера ответила молчанием, но Громов запретил себе думать о плохом. Его должны были услышать.

***

Ночь прошла очень беспокойно. В 23:00 выключили свет, и Громов, споткнувшись в темноте о стул, в абсолютной ярости добрался до кровати с зудящим пальцем. На злость было много причин: час назад он побрился, несмотря на то что геля для бритья в ванной так и не было, и теперь лицо саднило от острого лезвия. После он несколько часов кряду провертелся, ругая на чём свет стоит того, кто похитил и закрыл его здесь. Подумал о маме с отчимом: вряд ли они уже хватились его, но совсем скоро поймут, что их сын пропал. Представил в красках, как матери становится плохо от одной только новости об этом, и со стоном уткнулся носом в подушку.

В итоге заснуть получилось нескоро, а пробуждение вышло как по будильнику: в девять утра включили свет.

Абсолютно измождённый и уставший, с синяками под глазами и замёрзшими за ночь ногами Громов принял в 9:30 завтрак, а вместе с ним – блокнот, ручку, карандаш с ластиком на конце и два больших баллона с гелем для бритья.

– Спасибо, – буркнул он в камеру и плюхнулся на стул, уже в процессе принимаясь за еду. Кто-то сердобольный, видимо, понял, как сильно Громов проголодался, поэтому положил порцию побольше. В итоге он с удовольствием навернул яичницу с беконом, четыре бутерброда с маслом и сыром и тёплую овсяную кашу, а запил всё это ягодным компотом. Под тарелкой нашлась записка, на которой тем же почерком, что и на бумажке в тумбочке, была выведена просьба передать вечером через окошко пакет с мусором.

После завтрака Громов вернулся к вчерашней задаче – шифру. Сначала надо было по памяти выписать алфавит, а после – пронумеровать буквы. Казалось бы, на этом загадка решалась, но Громов столкнулся с ещё одной трудностью: цифры были написаны сплошным текстом, без пробелов, поэтому слово могло начинаться с АД или с Н. Из-за этого он потратил ещё минут десять, чтобы выписать все варианты, и только в одном начало что-то складываться.

– Нострадамус! – радостно выкрикнул он в пустой комнате, когда на шестой букве уже стало всё очевидно, и прокрутил победный круг на стуле. – О боже! Ну конечно, «Нострадамус»!

В апреле прошлого года Кирилл Громов стал посещать «Нострадамус» всё чаще и чаще. Давило, наверное, одиночество, перекликающееся с нежеланием заводить новые отношения. Он провёл последние три года за работой, не обращая внимания ни на одну симпатичную девушку рядом. Каждое утро брал из коробочки около кровати кольцо и надевал на безымянный палец, поэтому почти никому даже в голову не приходило проявить интерес и познакомиться. Тем единицам, кто на кольцо внимание не обращал, он давал от ворот поворот и в клубе, и на работе, и даже на улице.

На «Нострадамус» он наткнулся случайно, когда выбегал из машины за кофе в семь утра и увидел вывеску с большим магическим шаром, приковавшим взгляд на несколько секунд. Вспомнил о нём уже после, приехав домой, и решил на выходных съездить и посмотреть.

В первый раз Громов просидел в клубе до утра и после остался там на несколько месяцев. Не буквально: на работу ходил, с друзьями общался, но ноги сами тянули в «Нострадамус», особенно когда на душе было паршиво и хотелось просто перестать быть собой на вечер.

В апреле же стало особенно тоскливо, и Громов приходил в клуб почти каждый день. Сидел за барной стойкой и даже особо ни на кого не смотрел – только потягивал виски с колой и иногда болтал с барменом.

В один ветреный холодный вечер он пришёл в совсем уж плохом настроении и полчаса изливал душу Максу – добродушному бармену с отличным чувством юмора.

– Забей, у всех есть месяцы, когда работа не прёт. Сейчас и погода не очень, и люди все какие-то унылые, – поддерживал он, мешая в стакане ингредиенты для Голубой лагуны, которую только что заказали.

– Так самое время, чтобы идти ко мне! – хмыкнул Громов и залпом допил содержимое стакана. – Грёбаный кризис. Ни у кого нет лишних денег на хотелки.

– Не думаю, что твоё дело – «хотелки». Ты ведь жизни спасаешь.

– Если бы.

Громов попросил Макса повторить и отвернулся к большому танцполу, рябящему от быстро сменяющихся огней разноцветного диско-шара. У края появилось две фигуры, незнакомые ему. Не то чтобы он знал всех в клубе, но таких – несомненно замечал. Девушка была высокая (но до Громова всё равно не дотягивала), худая, с короткими тёмными волосами, завитыми и, судя по отблескам, намертво закреплёнными лаком, но в первую очередь в глаза бросалось не это: на ней был надет разноцветный костюм, будто бы сшитый из кусочков разной ткани. Парень мерк на её фоне – среднего роста, в джинсах и футболке, с растрёпанным ёжиком таких же тёмных волос. Обычный.

Громов принял из рук Макса стакан с виски и снова посмотрел на танцующих. Яркие вставки на костюме заблестели при свете диско-шара, лицо несколько раз попало под софит, бесцельно бегающий от человека к человеку, и Громов мог бы пристальнее рассмотреть, но не стал – только отвёл взгляд. Не хотелось привлекать внимание, особенно если из-за этого кто-то захотел бы к нему подойти, хоть кольцо на безымянном пальце и говорило само за себя.

Но ввязаться в разговор всё же получилось, пусть и случайно: спустя несколько минут парень подошёл к барной стойке за напитками и стал совсем рядом с Громовым. Тот уже порядком выпил, поэтому не успел себя остановить и брякнул:

– Вы здесь первый раз, да?

– Да, – дружелюбно отозвался парень и осмотрел Громова.

– А где вы до этого с девушкой тусовались, если не здесь?

– Девушкой? – Он рассмеялся. – А я так и знал, что сегодня мне нечего искать тут с такой компанией. Это подруга моя. Терпеть не может людные шумные места, а сегодня вот напросилась. Говорит, лучше тут, чем дома одной. Ладно, бывай, братан.

Парень взял из рук Макса два стакана с Лонг Айлендом и вернулся на танцпол, явно желая поделиться этим диалогом. Девушка, взяв тонкими пальцами стакан, выслушала и перевела внимательный взгляд на Громова. Пухлые губы медленно обхватили трубочку. Громов только нервно покрутил кольцо на пальце и отвернулся.

И дома он был почти уверен, что забыл незнакомку, но, лёжа полупьяный в пустой тёмной комнате, перед тем как провалиться в сон, вдруг вспомнил аляповатый, в какой-то степени даже нелепый костюм и улыбнулся.

***

После той встречи Громов на время оставил «Нострадамус», но через неделю ноги снова потянули туда.

Кое-как пережив рабочий день, он выпил кофе недалеко от офиса, а потом сорвался и поехал в клуб. Было только шесть, поэтому музыка играла тише и людей было мало. Устроившись на любимом месте за барной стойкой, Громов с сожалением обнаружил, что сегодня Макс не на смене, и заказал виски у нового бармена. Напиваться не хотелось, поэтому один стакан он растянул на час, поглядывая на танцующих людей и размышляя.

Он сам себе не мог объяснить, почему в толпе людей с музыкой, разрывающей барабанные перепонки, лучше думалось, чем дома в тишине и комфорте. Щёлкнув ногтем по стакану, Громов вздохнул и сделал небольшой глоток. Иногда ему казалось, что ответ лежал на поверхности, просто принимать правду не хотелось; поэтому он только покрутил кольцо – неизменный признак верности жене – и отбросил эти мысли. Вспомнилась вдруг та незнакомка, которая тоже пришла в клуб, не желая оставаться наедине с собой дома. В этом они были определённо похожи.

– Привет, – вдруг услышал Громов голос, почти переходящий в крик, и обернулся. На секунду показалось, что это была та незнакомка в забавном костюме, но нет. Рядом на барный стул опустилась невысокая девушка (которой пришлось чуть подпрыгнуть, чтобы сесть и зацепиться ногами за перекладину) в коротком платье, в общем-то, абсолютно типичном для клуба, и приветливо улыбнулась. Громов тут же поймал внимательный взгляд, оценил глаза, на веках которых переливались разноцветные тени, и подумал, что она на самом деле очень красива. И моложе самого Громова лет на восемь.

В таких ситуациях он всегда говорил, что женат. В большинстве случаев выходило раз и навсегда пресечь все попытки проявить знаки внимания. Но сейчас левая рука почему-то непроизвольно накрыла правую, где на пальце блестело кольцо, и даже захотелось ответить улыбкой на улыбку.

– Привет, – так же стараясь перекричать музыку, сказал он. Девушка воодушевилась и, перегнувшись через стойку, крикнула бармену:

– Водки, пожалуйста! Ты не будешь ничего? – последнее было уже обращено к Громову.

– Мне хватит, – кивнул он на полупустой стакан и отсалютовал им, не переставая улыбаться. – Что ищешь здесь?

– Смотрю, что предлагают, – хитро сощурилась она, чуть придвинулась и села почти в упор, чтобы слышать Громова и не кричать самой. Он невольно опустил взгляд на пухлые губы с тёмно-красной помадой. – Я Диана.

– Кирилл.

– А ты зачем тут?

Если бы Громов сам знал ответ на этот вопрос.

– Стараюсь сбежать от одинокой и печальной жизни вечно работающего человека, – лишь отчасти шутя, всё же нашёлся он и незаметно опустил правую руку на колено. Подцепив мизинцем и большим пальцем кольцо, стянул и сунул в карман джинсов.

– Значит, нам по пути. Сбежим туда, где не громко? – И Диана, залпом выпив стопку водки, поднялась. Громову она казалась такой миниатюрной, милой, весёлой. И вряд ли он мог сказать, что Диана его не привлекла с первого взгляда: едва ли раньше он когда-то подумал бы снять кольцо.

Тем не менее через пять минут они уже целовались на улице, вжимаясь друг в друга. Точнее, вжималась Диана, а Громов неловко держал её за талию и водил руками по спине, почти открытой в таком платье.

– Вызывай такси, поехали к тебе, – быстро сказала Диана, когда Громов уже почти впечатал её в кирпичную стену клуба. Она быстро провела ладонью по губам, стирая размазанную помаду, а потом протянула руку и сделала то же самое ему.

Громова же будто парализовало: он смотрел на Диану – разгорячённую, красивую, с копной умилительно растрёпанных волос, в которые он сам только что запускал руку, и не мог сдвинуться с места.

– Я… Я женат, – выпалил Громов, сам не понимая зачем, и отстранился. Диана удивлённо подняла брови.

– И зачем тогда всё это? Господи, какой ты, оказывается, неудачник, Кирилл. Или измени жене нормально, или не трать чужое время!

Громов отшатнулся, когда Диана со всей силы толкнула его в грудь, и не нашёлся, что сказать. В ушах свистел ветер, неожиданно поднявшийся, и волосы Дианы, открывающей дверь «Нострадамуса», взметнулись от очередного порыва. В голове у Громова будто тоже был ветер.

Развернувшись, он пошёл вдоль проезжей части в сторону дома. Порадовался, что не взял машину: знал, что выпьет, да и погода сегодня, несмотря на ветер, была самой что ни на есть весенней. Часы показывали восемь, и солнце ещё не село, но вот-вот уже должно было. Небо окрасилось в нежно-розовые цвета, светлые облака медленно проплывали над головой.

Громов решил срезать, поэтому свернул с главной улицы во дворы и побрёл вдоль однотипных безликих многоэтажек. Ему нравилось иногда затеряться в них. В этом районе стояли хрущёвки, слепленные из серых панелей; двор, по которому шёл Громов, был окружён квадратом таких же домов, а внутри него находилась детская площадка с песочницей, старыми кривыми горками и скрипучими качелями.

Ему никогда не было понятно, почему многие считали все эти виды депрессивными и мрачными. Зимой, конечно, тяжело было поддерживать бодрость духа, но весной и летом в таких двориках всё расцветало. Около подъездов пестрели клумбы едва-едва расцветших нарциссов и пионов, высились клёны и вязы с шапками зелёных листьев, на маленьких балкончиках алели разноцветные простыни, футболки и штаны, вывешенные на сушку. Везде здесь была жизнь, такая маленькая и такая важная. Эти клумбы появились только благодаря труду многих женщин, выходивших ежедневно пропалывать клумбы, высаживать, удобрять, поливать. На детской площадке были разбросаны игрушки: мячики, паровозики, совки и ведра, – да так, будто их владельцы не боялись, что что-то украдут. Будто всё это было коллективным, общим, а в этом крошечном дворике царила настоящая жизнь.

И Громов знал, что за поворотом его ждёт такой же. Может, другие машины, другие цветы на клумбах, более новая горка на площадке и асфальт не такой дырявый, но маленькая, ценная, невероятно важная жизнь – та же. Громов действительно никогда не понимал тех, кто всего этого не любил, или, ещё хуже, ненавидел. Его детство прошло в таком дворе: играл с друзьями на огромном пустом поле прямо напротив вереницы похожих хрущёвок, в одной из которых жила бабушка. Воображал себя Сталкером, прячась на заброшенном заводе недалеко от дома, знал в лицо всех продавщиц маленьких ларьков, но так и не смог ни у кого из них выпросить хотя бы одну сигарету, когда старшие друзья уже курили их пачками. В таком дворе он был счастливым ребёнком, и несчастливым взрослым с удовольствием возвращался в то мироощущение.

Когда-то, выпускаясь из школы, Громов мог попытаться подать документы в столицу: и баллы только-только зарождающегося ЕГЭ позволяли, и финансовое положение семьи – отчим прилично зарабатывал и ещё не вышел на пенсию, как сейчас. Но почему-то ему и в голову это не пришло. Подал в местный вуз и потом уже на первое сентября поймал на себе несколько удивлённых взглядов, когда сказал, что до самого конца был в списке на бюджет самым первым. «Почему в Москву не поступил?» – спросила тогда староста, и Громов только пожал плечами: в родном городе всё равно было лучше. Так или иначе образование ему едва ли пригодилось после выпуска.

Между родными девятиэтажками Громов смог вдохнуть полной грудью и понял, что действительно никогда не смог бы уехать в большой город. Это было бы ошибкой.

Громов вышел из арки последнего двора и снова оказался у проезжей части. До дома оставалось минут двадцать ходьбы, и он решил больше никуда не сворачивать. По пути купил баночку пива и орешки, чтобы скоротать остаток вечера за сериалом, и уже около подъезда вдруг остановился. Солнце почти село, в полумраке едва ли можно было что-то разглядеть, но в воздухе стоял непередаваемый запах чудесного весеннего дня, который выдался на редкость тёплым и под конец – даже почти безветренным. Громов не чувствовал больше стыда и разочарования, как возле клуба. Прогулка позволила отпустить случившееся и на какой-то миг даже забыть. Он достал из кармана кольцо и медленно надел на палец.

– Слишком рано, – сказал он одними губами, поднёс кольцо к лицу и зажмурился. В это же мгновение будто кто-то коснулся его плеча – Громов открыл глаза, и призрак сразу же испарился. Только звезды на небе, непривычно яркие для города, вдруг сложились в две длинные искаженные линии, очень похожие на рога.

Глава 2. Не тратьте время на удары о стену в надежде превратить её в дверь

Громов возлагал большие надежды на компьютер, поэтому, вбив пароль, аж привстал на стуле и ударился локтем о край стола. Озарения не случилось: интернет не работал, рабочий стол был практически пуст, не нашлось даже браузера. В левом верхнем углу, сливаясь со стандартным фоном Windows, была только иконка приложения MyChat. Громов сразу же размечтался: и что получится связаться с его похитителями (он был уже абсолютно убеждён, что это не один человек), и что можно будет попросить о помощи.

Процессор загудел, но справился с простеньким приложением достаточно быстро: на экране появился интерфейс из нулевых, отдалённо смахивающий на аську, и пустой список доступных чатов. Больше ничего. Изучение всех доступных разделов мессенджера не помогло. Всё выглядело как какая-то глупая обидная шутка. Или, возможно, очередной шифр, постичь который Громов уже был не в состоянии.

– Грёбаный ты придурок, выпусти меня отсюда! – снова обратился он к камере, повышая голос. Ярость охватывала так быстро, что первым желанием было разбить монитор. Вместо этого он снова схватил бутылку «Эдельвейса» и кинул в камеру. Не достал – она упала на кровать, лишь слегка ударившись о спинку. – Я не знаю, что сделал тебе! Но какой садист может закрыть человека в комнате с этим чёртовым еле работающим камнем и мучить тишиной, неизвестностью, голодом! Ты урод!

Побесившись ещё несколько минут, Громов хотел было принять успокаивающий душ, как вдруг услышал звук открывающегося окошка; из него высунулась рука в перчатке и протянула шоколадку. Громов метнулся, желая ухватиться хотя бы за пальцы, но не успел: плитка упала на пол, а окошко захлопнулось.

– Ты всё равно не прощён, – фыркнул он, но через пару минут уже залез на кровать, поедая белый Alpen Gold с миндалём и кокосом.

***

Помаявшись без дела, Громов решил посмотреть, что за книгу ему оставили. С первых страниц стало ясно, почему выбор пал именно на неё. У героев Пелевина хотя бы были собеседники, пусть и такие же несчастные. Разговоры с камерой и собственным отражением очень скоро могли привести в сумасшедший дом. «Если я уже не там», – с раздражением подумал Громов и отложил книгу. Через час она снова оказалась у него в руках, а ещё через три – была прочитана с пристальным вниманием к деталям.

В шесть доставили ужин, а в семь компьютер издал звук входящего сообщения. Подлетев на кровати, Громов отбросил пустые пластиковые тарелки в сторону и, спотыкаясь о собственные ноги, прыгнул на стул. Иконка мессенджера мигала.

Это означало, что там есть кто-то живой, пишущий ему.

В столбце слева действительно появился новый чат – «Ариадна».

– Ну кто бы сомневался. А похититель, наверное, минотавр, – фыркнул Громов и щёлкнул по чату, сам не зная, чего ожидать. Всё оказалось очень прозаично:

Ариадна: Привет?

Тесей (Громов еле сдержался, чтобы снова не фыркнуть, когда увидел свой ник): привет!! ты кто?

Ариадна: Тот же вопрос. Это ты меня похитил?

– Да ладно! – воскликнул Громов и разочарованно осел на стуле. По ту сторону сидела, вероятно, тоже похищенная девушка, а значит, всё это было очередной игрой со стороны похитителя.

Тесей: думаю нас похитил кто-то другой. давно ты тут?

Ариадна: Не понимаю. Ты тоже сидишь в какой-то непонятной закрытой комнате? Или это такая шутка?

Тесей: я тоже сижу в какой-то комнате да

Тесей: с камерой, с компом, с едой по расписанию и непонятками что делать дальше

Тесей: и никаких шуток(

Ариадна: Боже. Я с утра только тут. Ты тоже ничего не помнишь о своей жизни?

Тесей: есть такая фигня. как тебя зовут?

Ариадна: Я ***.

Тесей: чёрт имя цензурится. давай я попробую

Тесей: ****

Ариадна: Забей, будем по никам друг друга называть.

Громов улыбнулся невидимой собеседнице и снова покрутился на кресле. На душе стало легче. У него появился кто-то.

Позже Громов выяснил, что Ари (так в голове он окрестил собеседницу) сразу разгадала шифр на стикере, а потом смогла подключиться к локальной сети и выйти к их диалогу. Они обсудили потерю памяти, но информации было мало: Ари помнила, что говорила с каким-то мужчиной про подписание договора – и всё. Незаметно за перепиской время приблизилось к одиннадцати, и Громов предупредил о выключении света. Они пожелали друг другу доброй ночи и разошлись.

Громов засыпал спокойно, с чувством облегчения. Он не один – есть Ари. И вместе они выберутся из ловушки, построенной каким-то абсолютно сумасшедшим человеком.

***

За несколько дней после знакомства они никуда толком не продвинулись. Описали друг другу комнаты, рассказали, насколько могли, про шифр. По крайней мере Ари рассказала; Громову же пришлось стыдливо соврать:

Ариадна: Хорошо, что пароль такой лёгкий был. Не понадобились системы счисления или там сложные методы дешифровки.

Тесей: а долго ты решала?

Ариадна: Да пару минут. Что сложного? Вспомнить алфавит и посчитать. А ты?

Тесей: ой знаешь

Тесей: у меня совсем другое было)

Но чаще всего болтали на отвлечённые темы, чтобы не сходить с ума в четырёх стенах. Оказалось, что у Ари лежало в тумбочке несколько книг – «Улисс» Джойса и сборник стихов Борхеса. Узнав об этом, Громов долго смеялся и написал, что даже в полном одиночестве никогда бы не взялся за «Улисса» (а потом подумал, что о Борхесе вообще не слышал). Через час он увидел сообщение, что Ари прочла уже треть за эти дни. Всё это помогало не думать об очевидном: кто и зачем запер их здесь, а ещё – выйдет ли когда-нибудь выбраться.

С похитителем тоже проблем не было: изрядно и плотно кормил, пополнял то, что кончалось, и в целом оперативно реагировал на все запросы Громова. Ари говорила, что у неё всё было точно так же. Это было даже странно: в самом начале их встретили шифры, но никаких загадок больше похититель не стремился загадывать. Как и раскрывать причину похищения.

На пятый день своего заточения (их Громов отмечал в календаре на компьютере) пришлось попросить новую книгу. Через полчаса принесли потрёпанный сборник рассказов Проспера Мериме, который будто достали из чьей-то старинной библиотеки. Читать было скучновато, но всё лучше, чем ничего. К тому же у них с Ари появилась тема для обсуждения; оказалось, что та много читала.

Ариадна: Я видела сон, будто сдавала экзамен в университете по зарубежной литературе. Мне выпал Пруст, и я ответила на «отлично», потому что зачитывалась «В поисках утраченного времени». Проснулась и вспомнила мадленки. Неужели это правда было?

Арианда: И как понять, где реальные воспоминания, а где сны?

Тесей: то что ты зануда я могу сказать тебе и без снов

Ариадна: Ой, да иди ты!

Ариадна: :/

Громов понятия не имел, что такое мадленки, но читая сон Ари, улыбался. Кем бы ни была эта девушка, интеллекта и эрудиции ей явно было не занимать. Сам он помнил, что никогда за собой рвения к литературе не замечал: больше любил в свободное от работы время посмотреть фильмы и сериалы, провести время с друзьями. Пялиться же в книжку все эти дни в заточении было очень утомительно, поэтому компания Ари доставляла даже больше удовольствия, чем если бы они познакомились в обычной жизни.

Вечером седьмого дня заточения Громову вместе с ужином принесли бумажку, где шрифтом Брайля было выведено предложение:

⠏⠗⠕⠊⠵⠺⠑⠎⠞⠊ ⠏⠑⠗⠺⠕⠑ ⠺⠏⠑⠟⠁⠞⠇⠑⠝

Но не успел он сказать об этом, как Ари уже настрочила возмущённое сообщение:

Ариадна: Мне принесли бумажку с каким-то новым шифром!

Ариадна: Тебе ничего не давали?

Тесей: тоже принесли

Тесей: у меня шрифт Брайля

Тесей: мы в жопе

Ариадна: А вот и нет. Я знаю. Ну, по крайней мере основы

Тесей: ты хоть что-нибудь НЕ знаешь???

Ариадна: Тот язык, на котором написано моё послание, очевидно.

Ариадна: Но спасибо, комплимент зачтён :)

Всё оказалось проще простого: каждая последовательность точек, выдавленных на листе, обозначала букву. Ему нужно было только объяснить Ари расположение, так как напечатать их оказалось невозможно.

Спустя три часа напряжённой работы за час до отбоя они наконец смогли расшифровать первое слово – произвести. Громов упростил себе работу и сопоставил уже известные буквы с такими же в остальной части шифра, но этого всё ещё было недостаточно. Ари, явно уставшая от такого мозгового штурма, попросила оставить расшифровку на завтра, а после прислала своё сообщение, которое, к счастью, было написано кириллицей:

Ариадна: Ц егф рз дцжзх ехсусёс ыгрфг.

Ариадна: У меня есть парочка вариантов, но я их пока не отработала.

Ариадна: Давай закончим с твоим завтра.

Тесей: стой, я знаю что это!!

Тесей: дай пять минут

Громов схватил блокнот с уже написанным когда-то алфавитом, начеркал карандашом фразу Ари и бегло сопоставил первые четыре буквы. Воспоминание о дурацкой игре в универе появилось совершенно случайно, как и образ лучшего друга – Матвея Беляева, с которым они всегда едва ощутимо соперничали, хотя вряд ли смогли бы признаться в этом друг другу. И сейчас абсолютно бесполезное в течение семи лет знание шифра Цезаря и способов его дешифровки внезапно пригодилось. Сдвиг на одну и две буквы не помог, а вот третья попытка оказалась успешной: чуть не подпрыгивая на стуле от восторга, Громов корявым почерком вывел в блокноте: «У вас не будет второго шанса».

– Получилось! – вслух воскликнул он и тут же прикусил язык, зная, что его слушают. А после, промахиваясь по клавишам, переписал расшифрованное сообщение Ари.

Ариадна: Всё, стой

Ариадна: Ты молодец! ))

Ариадна: Разгадывать твой шифр дальше не надо, я знаю эту фразу.

Ариадна: «У вас не будет второго шанса произвести первое впечатление».

Тесей: о, я слышал эту фразу, но не помню автора. такая знакомая!!

Ариадна: Как ты сказал – я зануда :)

Ариадна: Это Коко Шанель.

Тесей: и что это значит, зануда?

Ариадна: Ну я не всезнающая.

Тесей: ну ну

Ари ничего не ответила, и Громов, усмехнувшись, выписал цитату в блокнот. Как он ни смотрел на неё – всё не мог найти хоть какого-то ответа. Похититель попросту над ними издевался.

За пять минут до отбоя у них всегда было традиционное прощание на сон грядущий, но сегодня вместо рядового «спокойной ночи» Ари написала то, от чего у Громова отчего-то потеплело на душе:

Ариадна: Записала тебя в список умников, но пока карандашом. :)

Ариадна: Спокойной ночи.

Залезая под одеяло, Громов абсолютно точно знал, что не мог испытывать симпатию к тексту из компьютера. Но понимал, что в четырёх стенах, в одиночестве мог увлечься той, кто ставила точки в конце сообщений, могла часами обсуждать постмодернизм (Громов готов был оторвать себе пальцы, когда понял, что зря упомянул в разговоре Пелевина) и козыряла умными словами. Это не значило ничего. В лучшем случае они могли выбраться отсюда и потерять связь навсегда, в худшем – умереть в этой комнате от болезни или старости. Ни один из этих вариантов не предполагал встречу.

И всё равно Громову казалось, будто они с Ари знакомы гораздо дольше, чем кажется на первый взгляд.

И только погружаясь в сон, он вдруг подумал, что словосочетание «второй шанс» не просто выглядело каким-то знакомым. Оно будто бы было неотъемлемой частью его прошлой жизни – туманной и загадочной.

Идея «Второго шанса» появилась у Громова ещё на втором курсе университета. Это всё было каким-то странным стечением обстоятельств: сначала одногруппница рассталась с парнем, потом Мотя Беляев расстался с девушкой, а у школьной подруги развелись родители.

Но никакого чёткого плана, конечно, не было: они с Мотей обсуждали это сотню раз в курилке, на студенческих вечеринках, даже в аудитории на особенно скучных парах, но ничего не делали. Матвей уверял, что проект – бомба, нужно только накопить денег и стартануть; Громов же считал, что прогорит в первый же месяц, потому что идея второго шанса была хороша только как идея. Никто не захочет всерьёз что-то менять в своей жизни так кардинально, да ещё и платить за это деньги.

Но сценарии всё же писал. Своей гордостью он долго считал проект, созданный специально для соседа – музыканта Артемьева. В один день у него пропала любимая кошка, и тот появился под дверью у Громова весь в слезах. И они помогли. Сначала нашли саму кошку, неудачно выпавшую с балкона, а потом вытащили Артемьева из непрекращающегося горя. Работали слаженно: они с Мотей писали сценарий и осуществляли его, а Андрюха Кецховели, которого все называли просто Кец, приятель с психиатрического отделения, проводил бесплатные сеансы. Несмотря на грузинскую фамилию, он всю жизнь прожил в России, говорил без акцента и обладал удивительной харизмой и тонким чувством юмора, из-за чего привлекал клиентов и практически не сталкивался с отказами, когда вошёл в штат «Второго шанса» как психотерапевт.

В итоге Артемьев остался доволен настолько, что даже заплатил Громову денег. Они разделили их с Мотей и Кецем за бутылкой виски и, казалось, забыли об этом.

Но не Матвей Беляев.

Окончив университет, Громов забил на работу по профессии и засел на кассе в «Пятёрочке». Стоически высиживал длинные смены, пил валерьянку после нашествия бабушек, орущих, что их снова обвесили и обворовали, выучил и возненавидел весь ассортимент – в общем, провёл время не зря и даже свыкся. Пока однажды Мотя, женившийся полгода назад и с тех пор всё время находящийся вне зоны доступа, вдруг не позвонил и не закричал в трубку:

– Кирюх, у меня есть бабки! На нашу идею!

С этого дурацкого разговора, который Громов вёл, параллельно пытаясь выгрузить упаковки с подгузниками из большой коробки на прилавок, и началась история «Второго шанса».

Мотя действительно откуда-то надыбал деньги и вложил львиную долю в продвижение. Они сняли небольшой офис на окраине города, наняли студентов, которые с готовностью раздавали чёрно-белые листовки, напечатанные на принтере у Моти дома, заказали простейшую вывеску и принялись ждать. Громов уволился из «Пятёрочки» под клятвенные заверения Моти, что тот одолжит денег до момента, пока «Второй шанс» не выстрелит, и сел в офисе за неудобный стол, куда никогда не помещались коленки. Сидел, ждал, накапливал огромный долг и видел, что ничего не меняется.

– Я тебе говорил, Моть. Никому не нужен наставник, который будет на пальцах объяснять, как жить жизнь. Если у человека умирает близкий, то он идёт не в какую-то сомнительную контору деньги сливать, а скорбит за закрытыми дверьми, – сказал как-то Громов, сидя жарким летним днём вместе с Мотей на своём крошечном балкончике съёмной квартиры.

– Да, а потом идёт к нам. Ты мне помог, Кирюх, а всё ещё не веришь в успех затеи. Мы не психотерапевты, конечно, но и не шарлатаны. Это даже наш слоган говорит: «Мы не даём готовую рыбу – только удочку». Гениально же! – не соглашался Мотя, затягиваясь своим вонючим синим Винстоном.

Громов очень хотел, чтобы Мотя оказался прав. А ещё – просто жаждал помогать другим людям.

Всё по-настоящему началось двадцать первого августа в самый разгар рабочего дня, когда Громов, закинув ноги на стол, рубился в мобильную игру и даже подумать не мог, что человек, задевший дверью колокольчик, пришёл не спросить, где остановка или ближайший супермаркет, а действительно захотел свой второй шанс. Поэтому он только один глазом оторвался от игры и уже хотел было что-то подсказать в привычно язвительном тоне, как вдруг прикусил язык. Это был мужчина среднего возраста, растрёпанный и небрежно одетый. Под глазами у него залегли синяки, а нижняя часть лица была закрыта густой бородой. Только переступив через порог, он будто сразу захотел уйти и даже сделал шаг назад, но остановил себя. Громов же нутром почуял своего клиента и сел ровно. Помявшись, мужчина наконец заговорил:

– Вы ведь… «Второй шанс»?

– Верно.

– А это правда… Правда, что вы можете вернуть тягу к жизни? И помочь мне понять, как вообще жить дальше. – Мужчина снова замялся и дёрнул за край грязного пиджака.

– Не совсем. Мы даём только способы, а в ваших силах их использовать. Или же нет.

– Хорошо, я… я готов. – И мужчина поднял на Громова грустный взгляд. Тому же хотелось запрыгать на месте от счастья.

Александр Васильевич стал первым и самым любимым клиентом. Оказалось, что его жена увезла дочь за границу и запретила поддерживать какие-то контакты с отцом. Громов выяснил, что она не имела веских причин на это – просто захотела начать жизнь с чистого листа в другой стране. Мужчина страдал, пил и скучал по дочери.

Это и стало материалом для сценария.

Сначала они отправили Александра Васильевича к Кецу на консультацию. Тот выписал антидепрессанты, рекомендовал сеансы три раза в неделю и позже поделился с Громовым той информацией, которой мог.

В итоге за полгода работы они смогли не только поставить несчастного мужчину на ноги, но и (совершенно случайно) свели с женщиной, которая в будущем стала его женой. Александр Васильевич сначала отнекивался: и рыбалка ему не нравится, как раньше, и в бассейн возвращаться не хочет – ноги болят, всё это отнимает много денег и времени. Громов и не пытался наседать, скорее прощупывал, изучал, что может заинтересовать мужчину, подтолкнуть к переменам. И нашёл в самом неожиданном месте: Александр Васильевич вдруг влюбился в юмор. Отчим Громова тогда ещё жил в городе и часто ходил на выступления местных стендап комиков: ничего особенного, но скоротать вечер в их компании можно. Отчаявшись, он послал туда и Александра Васильевича, предварительно даже познакомив с отчимом, чтобы была какая-никакая компания, и мужчина внезапно настолько увлёкся этим, что после пары посещений выступил сам. Выплеснул на публику все чувства, отрефлексировал прошлые отношения и ситуацию с дочерью с помощью юмора. Там же познакомился с новой женой, Светланой.

После и рыбалка, и бассейн вдруг снова стали ему интересны. Громов, потерявший голову от успеха, по окончании сценария даже подарил Александру Васильевичу билет на самолет в Италию, к дочери. До сих пор помнил, что сказал тогда:

– Никто ведь не смеет вас остановить, если только сами не захотите. Уверен, что дочь будет рада, а её мать примет ситуацию, какой бы болезненной она ни была. Не отстраняйтесь от ребёнка.

Александр Васильевич тогда долго жал руку Громову и всё благодарил, говорил, что не верил с самого начала в успех, а тут раз – и так вот сложилось. Смотря в его радостные глаза, Громов именно тогда понял, что всё получится. Понял, что людям действительно иногда нужен второй шанс, и сменил рекламный слоган, несмотря на возмущения Моти:

У вас всегда будет второй шанс

Дела пошли в гору, и спустя несколько лет они втроём с Матвеем и Кецем, став сооснователями «Второго шанса», сменили маленький офис на большое двухэтажное здание с кучей кабинетов и сотрудников в центре города, а на входе повесили красивую вывеску.

Сначала Громов составлял сценарии сам, сотрудничая только с Кецем, который скоро стал штатным психотерапевтом, прикрепляемым к каждому клиенту. Когда заказов начало приходить слишком много, он поручил Моте нанять и обучить людей, а сам брался только з