Агитбригада. Книга 3

Глава 1

– Мать моя женщина! – потрясённо выпалил Енох, – Моня, ты тоже видишь это?

– Меня сейчас стошнит! – сказал Моня умирающим голосом.

– Тебя не может стошнить, ты – призрак.

– Тихо вы! – прикрикнул на них я, внимательно осматривая место. То, что здесь творится какая-то непонятная и дичайшая дичь, было видно даже невооруженным глазом.

Мы находились в самом центре деревеньки под странным названием Хохотуй и изумлённо рассматривали открывшееся зрелище.

Мда. Действительно Хохотуй. Обхохочешься.

На большом лобном месте, или маленькой площади (чёрт его знает, как оно у них тут правильно называется), так вот, в самом центре, прямо на глинистой поверхности, был процарапан большой круг, в получившуюся борозду залили почти уже впитавшуюся субстанцию, судя по цвету и консистенции – кровь. От чего круг казался ржавым. В круге находились (точнее лежали) люди. Судя по тому, как по их лицам неспешно ползали жирные зеленые мухи – люди эти были мертвы.

Но потрясало даже не это. Все тела кто-то аккуратно выложил в круг, причём разложил так, чтобы ноги их оказались внутри, чётко соприкасаясь с небольшим треугольником, тоже прочерченным на земле и окроплённым той же кровью, зато все головы равноудалённо торчали наружу. Всего я насчитал шесть тел. Пять мужчин и одна женщина.

Меня передёрнуло.

Зрелище было отвратительным.

Кто-то вырезал всем бедолагам языки, это было видно в раскрытых в предсмертном крике окровавленных ртах. На лбу каждого из мертвецов был выцарапан такой же круг с треугольником. Глаза у всех закрывали одинаковые повязки.

Енох подлетел к ближайшему мертвецу и немного сдвинул повязку. Зрелище, что открылось, довело и так полностью деморализованного Моню практически до инфаркта (если инфаркты, конечно же, бывают у призраков). Да и сам я еле-еле сдержался.

Глаза у мертвеца оказались выколоты, натоместь в пустых, заполненных подсыхающей кровью глазницах, лежали плоские цветные камешки, овальной формы. Они были похожи на пёструю гальку, которую я когда-то в детстве, ещё в прошлой жизни, собирал на берегу Черного моря в Крыму. Кишки у всех шестерых были выпущены наружу и теперь подсыхали сизыми, воняющими дерьмом и кровью, осклизлыми комками. Над ними тоже роились мухи.

Но более всего нелепой казалась находящаяся в центре всего этого натюрморта тусклая бронзовая чаша с запекшейся уже явно тоже человеческой кровью, в которой плавала дохлая рыба.

– Щука, – авторитетно констатировал Енох, рассматривая рыбу с видом профессионального ихтиолога.

– Бугэээ, – страдальчески ответил Моня.

– Как вы думаете, что здесь произошло? – спросил я, продолжая обозревая жуткую композицию на расстоянии.

– Ясно что – ритуальное убийство, – авторитетно сказал Енох.

– Жертвоприношение… человеческое… – умирающим голосом влез Моня.

– Это одно и то же! – возмутился Енох.

– Нет! – возразил Моня.

– Да что ты понимаешь в этом, неуч! – рассвирепел Енох, – вот в семнадцатой главе Откровения Иоанна сказано…

– Да тихо вы! – жёстко пресёк я болтовню. – Вы только гляньте, как они одеты!

А одеты они действительно были совершенно нетипично для простых жителей Хохотуя – все мертвецы были в форменных кителях селадонового цвета, в военного образца галифе и начищенных хромовых сапогах. Даже женщина.

– Ответственные товарищи, – язвительно констатировал Енох.

– Угу, и боюсь, что это именно те товарищи, за которыми меня сюда отправил Гудков, – совсем расстроился я. – И что теперь делать?

– Нужно собрать улики и допросить местных жителей, – посоветовал Моня.

– Как я их соберу? – запечалился я, – и что за улики? Ты предлагаешь мне идти искать их вырезанные языки? Или собрать кишки в кулёчек?

– Бугэээ, – страдальчески прокомментировал мои слова Моня.

– Кишки не надо, – сказал Енох, – а вот камешки я бы собрал. Да и чаша заслуживает внимания.

– А рыбу куда я дену?

– Выпусти её на волю, – хохотнул Енох. – Но лучше оставь на ужин!

– Бугэээ, – мучительно высказал своё отношение к происходящему Моня.

– Да ты заманал уже! – вызверился на Моню Енох (причем он употребил моё выражение, и я ещё раз мысленно обругал себя и пообещал следить за собственными словами).

– Да. Ты, наверное, прав, – сказал я, – камешки соберу и чашу возьму. Жаль, что фотоаппарата нету. Гудков не поверит.

– Стой! – окрикнул меня Енох, когда я уже направился в круг. – Генка! Ты что, с ума сошел? Ты же не знаешь, что там, в круге! Куда попёрся?!

– Ага, – растерянно сказал я. Действительно, что-то я в свете последних событий совсем храбрым стал. Бессмертным себя вообразил. Так сказать, потерял осмотрительность.

– И как тогда мне эти камушки собрать? – задумчиво спросил я. – Если в круг нельзя?

– Обойди хутор и расспроси сперва местных жителей, – влез с ценными советами Моня. Даже сквозь его призрачный лик было видно, насколько он бледно-зеленоватый от всего этого. – И возьми у кого-то вилы. Вилами подцепишь чашу.

– А камешки? Как я соберу их?

– Моня в этот раз прав, как ни удивительно, – рассудительно сказал Енох, практически без обычной издёвки. – Круг распадётся, и тогда соберёшь. Я думаю, что тут всё завязано на эту чашу.

– Ага, – кивнул я.

– Только не дотрагивайся до неё, – велел Енох строгим голосом.

– Возьми у кого-то из селян рукавицы! – напутствовал меня Моня.

Я пошел по кривоватой улице. Ближайший дом с покрытой дранкой крышей, оказался пуст. Второй – тоже. И третий… и четвёртый. Я обошел всю деревню и ни одного жителя не обнаружил.

– Никого, – расстроенно констатировал я, когда уже осматривал последнюю избу.

– Но они ещё утром всё тут были, – Енох подлетел к печи и указал на остывающий горшок с кашей.

– Может пообедать? – задумался я. – Всё равно еда пропадает… Хотя не удобно, вдруг хозяева вернутся. Я же не вор.

– В ближайшее время не вернутся, – ответил Енох, который следовал за мной.

Исходя из какого-то негласного соглашения, мои призраки разделились: Енох увязался за мной, а Моня мужественно остался сторожить мертвецов, хоть и видно было как не по себе ему.

– И животных нету, – задумчиво констатировал я, – сколько изб обошли, ни котов, ни собак. Даже птиц нету.

– Куры были, – возразил Енох.

– Куры глупые, – сказал я, – особенно чёрные.

– Чёрные да, – согласился Енох и, после секундного размышления добавил, – вот была у меня знакомая чёрная курица по имени Харитон…

– Погоди, Енох, – велел я, – давай ещё раз посмотрим. Только нужно искать и живых, и неживых. Мы прошли «по верхам», особо никуда не заглядывая. А ведь может же быть, что кто-то в подпол спрятался, или на чердаке?

– А мне кажется, люди отсюда насовсем ушли.

– Но ты обрати внимание, ничего не разбросано, не перевёрнуто, – возразил я, – если бы они второпях убегали, в каждой избе всё бы вверх дном было. Дав и подушки все эти, перины – они бы с собой забрали!

– Ну это да… – задумался Енох.

– Коров, лошадей, коз ведь тоже нету!

– Может, они их с собой увели? – предположил Енох. – А для подушек места не хватило.

– Куда увели?

– В лес… или в соседнюю деревню.

– Ага, и никаких следов! – горячился я, – вот иди за мной, что-то покажу!

Я выскочил из избы на улицу, пробежал мимо двух домов и свернул в небольшой переулочек-пятихатку. Во дворе крайней избушки, самой бедной, практически землянки, весь двор был земляной, так что там даже трава не росла.

– Иди сюда! – поманил я Еноха и подошел к покосившемуся сараю. Очевидно, в нём хозяева держали коз, так как корова обычных размеров туда не поместится.

– Иду, – буркнул Енох. Ему это всё явно не нравилось.

– А теперь смотри! – я раскрыл дверь абсолютно пустого сарая. В углу лежала почти не тронутая охапка сена.

– И что? – не понял Енох.

– То, что здесь была коза. Или овца. Ну, в общем, кто-то небольшой был.

– Скажи ещё – пони или единорог, – ехидно хмыкнул Енох.

– Ну, во всяком случае, кто-то жвачный, кто ест сено. Обычно в деревнях это коровы, лошади, овцы или козы, – сказал я и рассердился, – да и не важно это! Пусть хоть кентавр! Важно, что в сарае кто-то был. Условно давай примем рабочую версию, что это коза.

– Ну, хорошо, давай, – кивнул Енох и заметил, – и что из этого?

– А ты смотри дальше! – сказал я и вернулся во двор. – Сюда глянь.

– Что смотреть? – не понял Енох.

– Да ты на землю смотри! – меня уже начинала бесить его непонятливость, – на землю глянь, что ты видишь?

– Ну… грязь, камешек, – начал перечислять Енох, – твои следы, ещё камешек…

– Да! Именно так! – вскричал я, – ты видишь только мои следы! Мои свежие следы. А где тогда следы хозяев? А где следы этой козы из хлева?

– А, может её в хлеве не было… – начал Енох.

– А сено тогда зачем бросили? Сено-то свежее!

– Ну это да… – задумчивым голосом протянул Енох.

– Теперь иди сюда, – поманил я его за собой. – Давай зайдём в первую попавшуюся избу.

Я вышел из земляного двора и повернул к соседнему двору, где новый бревенчатый дом смотрел на нас широко раскрытыми резными ставнями сразу трёх окон. И ворота там были новые, только недавно окрашенные, да ещё и щедро разрисованные кривоватыми незабудками.

– А почему именно к этому дому? – спросил Енох, мерцая от любопытства, – чем тот дом плох?

– В том доме, по всей видимости, одинокая старушка жила. Или старичок, – сказал я. – Выборка будет недостоверна. А я тебе хочу доказательства так привести, чтобы ты и возразить ничего не мог.

– Ну ладно, давай свои доказательства, – вздохнул Енох.

– В этом доме много народа жило, он большой, новый, – пояснил я, – ну или молодая семья.

– Да понял я, понял!

– Смотри сюда! – я подошел к большому хлеву, предназначенному как минимум для трёх-четырёх коров и раскрыл дверь – картина повторилась: сено есть, даже вода в ночвы налита, а вот самого скота нету. Пусто. Словно испарились.

– Пошли в дом! – велел я и первым взбежал по ступенькам крыльца.

Толкнул дверь, вошел в пахнущие зверобоем и сушенными яблоками холодные сени, затем зашел в следующие, что были поменьше. Открыв оббитую новой мешковиной дверь, вошел в дом. Там тоже было абсолютно тихо и безлюдно.

– Эй! Хозяева! – на всякий случай крикнул я.

В ответ ожидаемо – тишина.

В этом доме было несколько комнат. Мы с Енохом прошли первую, с большой выбеленной извёсткой печью, от которой доносились умопомрачительные, с дымком, запахи настоявшегося борща с мясом и фасолью. Так одуряюще пахнет лишь еда, приготовленная в русской печи.

Я невольно аж слюнки сглотнул. Гудков прямо с утра отправил меня в Хохотуй и я не успел позавтракать. А уже время давно перевалило за обед.

В животе жалобно заурчало.

В общем, ситуация была такая – после всего того, что приключилось с нами той коммуне, которая в результате оказалась тайным женским монастырём, наша Агитбригада «Литмонтаж» отправилась дальше строить коммунизм и бороться с мракобесием в крестьянских массах, согласно графику, согласованному от Культпросвета города N. Я всё свои дела сделал, с отшельником встретился, всё более-менее выяснил, и даже приобрёл настоящее оружие против потусторонних сил. Поэтому я уже сильно настроился возвращаться обратно в город. У меня там была непереведённая книга Лазаря с тайнами и секретами, куча незаконченных дел и главное – перспектива поездки в столицу, в магазин «МамбуринЪ и сыновья», чтобы начти ключ к миллионам Генкиного отца. Но график Агитбригады культстроителей коммунизма был суров и негибок.

Этот чёртов график, который ну никак нельзя было нарушать, так вот он гласил, что у нас еще несколько населённых пунктов, которые нужно посетить с выступлениями и пропагандой. Причём в обязательном порядке. И вот два дня тому назад мы прибыли в городок с поэтическим названием Хлябов. Глава этого поселения собирался забабахать большой праздник в пику христианской пасхе. С демонстрацией, маршами, речёвками, транспарантами и театральной пропагандой, куда и пригласили присоединиться нашу Агитбригаду. Гудков никак не мог пропустить такое мероприятие, так что пришлось задержаться.

Дело усугублялось приездом неких полуответственных товарищей, которые должны были выступить с пламенными речами на демонстрации в поддержку праздника. А так как все бегали, суетились, готовились и разучивали слова, то встретить товарищей Гудков отправил меня. Нет, вы не подумайте, что никого более ответственного не нашлось, но я же говорю – в городе царили суета, кавардак, все «красили траву», так что да, пришлось «сбегать» мне. Благо тут всего три километра.

И вот результат – шесть трупов и полностью опустевшее село… А я брожу тут и не знаю, что делать.

– И что ты собираешь мне тут показывать? – начал было Енох, но закончить ему не дали. Во дворе послышался какой-то звук.

– Хозяева вернулись? – удивился и я выскочил из дома.

Енох устремился за мной.

Я огляделся: во дворе было всё по-прежнему.

– Глянь туда, – сказал Енох и кивнул на забор.

Я обернулся. Верхом на заборе сидела маленькая девочка с трогательными косичками и увлечённо баюкала замурзанную тряпичную куклу.

– Генка, это же ребёнок! – удивился Енох. – Что он тут один делает?! Одна, то есть…

– Тихо ты! Напугаешь, – шикнул на него я, мучительно размышляя, как заговорить с нею, чтобы не испугать.

– Придётся с собой забирать, – вздохнул Енох, – вот Гудков «обрадуется», когда ты вместо этих ответственных товарищей приведёшь её.

– Да не собираюсь я её никуда тащить! – огрызнулся я шёпотом, наблюдая за девочкой.

– Сам посуди, ну разве можно ее здесь бросить? – вопрос был важным и не давал покоя. – Такую маленькую. В этой странной деревне. Одну.

Я вздохнул и покачал головой. Обзаводиться ребёнком мне не улыбалось.

– Маленькие дети должны быть рядом со взрослыми, – продолжал убеждать меня Енох. – Иначе они становятся непредсказуемыми. Шумят. Бегают. Нет ничего хуже, когда шумят и бегают. Мда… вот как-то меня временно приютили в одном монастыре, и у нас там был один маленький ребенок. Правда не девочка, а мальчик. Но тоже шумел и бегал. Настоятель от такого беспокойства совсем не мог спать и постоянно пил вино. Уфффф… хорошее вино было у настоятеля…

Енох сглотнул, но тут вспомнил о маленькой девочке, которая продолжала сидеть на заборе и баюкать куклу.

– Да, хорошее вино…

От забора послышалось сдавленное хихиканье.

– Генка! Она меня слышит! – удивился Енох и крикнул ей, – эй, девочка! Ты меня видишь?

Девочка, не поднимая низко опущенной головы от куклы, кивнула.

– Ты правда видишь меня и слышишь? – не унимался донельзя удивлённый Енох.

Девочка кивнула опять.

– Генка, нам нужно её отсюда забирать, – тревожным шепотом сказал Енох. – Она меня видит! Ты представляешь?!

Пока я мучительно думал, как поступить, Енох опять окликнул её, строго сдвигая брови.

– Ты пойдёшь с нами?

Девочка хихикнула и кивнула.

– Она согласилась! – сообщил мне Енох и опять крикнул девочке, – Обещаешь вести себя хорошо?

Девочка, чуть помедлив, кивнула, от чего обе косички весело подпрыгнули.

Солнце припекало, старательно освещая забор, двор и избу. От этого света и весь хутор Хохотуй, и маленькая хрупкая девочка казались золотисто-прозрачными, почти розовыми. Густо и безмятежно пахло весной. Большие шмели с сердитым жужжанием носились над дворами.

– Тебя как зовут? – не унимался Енох. – Где твои родители?

Девочка не ответила, продолжая играть с куклой.

– Ну что ж, – вздохнул Енох и задумчиво замерцал. – Без имени никак нельзя. Нужно дать тебе имя. Хотя бы временное.

Он засмотрелся на покрытую дранкой крышу дома, беззвучно шевеля губами. С сердитым жужжанием у самого лица пролетел шершень. И хоть он пролетел сквозь Еноха, но тот всё равно нетерпеливо от него отмахнулся и сообщил результат:

– Будешь Маруся?

Девочка повернула голову и кивнула. Бледно-восковое лицо ее искажал косой рваный шрам, тонкие губы разошлись в оскале, обнажив два ряда длинных и острых зубов. Нижней части подбородка у нее и вовсе не было, и позвоночная кость алебастрово белела сквозь зияющую дыру.

– Эммм… в-вот и с-славненько, – охнул Енох.

Глава 2

– Ты в этом точно уверен? – я очумело посмотрел на чёртового Еноха, – что-то я в сомнениях…

– Ты у нас главный, вот ты и решай! Не надо на меня перекладывать! – сварливо выкрутился Енох и заторопился куда-то, по одному лишь ему понятному делу.

А я остался во дворе с Марусей. Между прочим, наедине. И, между прочим – в странной деревне, где недавно совершили ритуальное убийство шести человек. Причём не просто человек, а ответственных товарищей.

Я посмотрел на Марусю. Маруся посмотрела на меня. Меня аж прошиб пот и зазнобило.

– Ну пойдём, что ли… – промямлил я непослушными губами, в надежде, что ну а вдруг она где-то по дороге потеряется.

Маруся кивнула. При этом отсутствующая часть подбородка полыхнула перламутрово-белым. Я поёжился и оглянулся. Гадского Еноха и след простыл.

– Спросить тебя, кто ты и что ты здесь делаешь бессмысленно, да? – спросил я Марусю.

Она повернула ко мне лицо. Тонкие острые зубы ощерились в оскале (улыбкой назвать это язык не поворачивается).

– Ну, ладно, – сказал я, про себя костеря Еноха на все лады. – Пока пошли, а дальше будет видно…

Маруся схватила куклу и сильно прижала к себе. Затем она спрыгнула с забора на землю. Выглядело это так, словно сверху сбросили мешок цемента (я потом посмотрел, там, на земле была вмятина, словно точно мешок с цементом со всей дури швырнули наземь).

Но маленькая девочка, даже пусть и такая, не может столько весить!

Маруся не дала мне времени на раздумья и бодро пошагала вперёд, только косички взметнулись. Я, соответственно, поплёлся сзади.

– Ну, где вы столько ходите! – набросился на меня истосковавшийся по живому общению Моня. – Сколько вас ждать можно?! Бросили тут меня с мертве…

Он осёкся на полуслове, внезапно узрев Марусю.

– К-кто эт-то? – выдавил он из себя.

– Да это Енох тут по случаю подружкой обзавёлся, – тут же наябедничал я и не удержался от сарказма. – Видимо, удочерить хочет.

– Почему сразу Енох?! Чуть что, там Енох! – сварливо маякнул прямо в воздухе передо мной Енох и тут же исчез.

Повисла тяжелая пауза.

Точнее для нас она была тяжелая, так как девочка стояла и с любопытством рассматривала натюрморт из мертвецов в круге. Ноздри её при этом хищно раздувались.

– К-как тебя з-зовут, девочка? – выдавил из себя Моня, внезапно решив поиграть в воспитанность.

– Ми-ми, – довольно членораздельно ответила Маруся и с гордостью посмотрела на меня.

– Молодец, – похвалил я.

Маруся, или как она себя сама назвала, Мими, одобрительно кивнула и переключила внимание на мертвецов в круге. Глаза её при этом загорелись красным и замерцали, примерно, как Енох в волнении.

– Даже и не думай, – на всякий случай сказал я ей. – Иначе наши пути разойдутся. Если ты хочешь идти с нами, то будешь выполнять общие правила и мои приказы.

Мими внимательно посмотрела на меня. Безэмоционально.

– Пойми, Мими, я никого возле себя не удерживаю, и ничего не заставляю. Но если кто-то решил идти со мной, то он прежде всего должен делать то, что я скажу.

Мими продолжала пристально на меня смотреть.

– Так что сама делай выбор. Или ты с нами и подчиняешься общим правилам, или мы расходимся, и дальше каждый сам за себя.

Мими задумчиво рассматривала меня, склонив голову набок. Под этим взглядом я аж взмок.

Наконец, очевидно, приняв для себя какое-то только одной ей понятное решение, Мими кивнула и сказала:

– Ы!

– Это означает согласие? – на всякий случай решил уточнить я.

– Ы! – настойчиво повторила Мими и потеряла ко мне интерес, переключившись на чашу с рыбой. Заключалось это в том, что она, пьяно покачиваясь, бродила вокруг ритуального круга и, хищно раздувая ноздри, принюхивалась к чаше с дохлой рыбой.

– Ты вилы взял? – тут же влез Моня, бросая на неё опасливые взгляды.

– Какие там вилы! – возмутился я, – чёртов Енох сбежал, сбросив на меня Мими.

– Кто бы сомневался, – ядовито хихикнул Моня.

– Между прочим, я бы попросил! – возмущённо проревел Енох, появляясь прямо из воздуха. – И за спиной обсуждать – это признак невоспитанности…

– Енох, – мстительно перебил я его словоизлияния. – Проведи Мими инструктаж, как тут у нас и что. Теперь мы с Моней сходим за вилами. И не отходи отсюда никуда!

Моня довольно захохотал, Енох что-то сварливо пробурчал, что, очевидно, означало крайнюю степень негодования, но я его слушать не стал, ибо это будет надолго.

Мы с Моней вернулись в деревню.

– Здесь все дома пустые, – пояснил я ему. – Люди исчезли, скот с хлевов исчез. Даже следов на земле нету. Только еда в печи горячая осталась и сено свежее в хлеву.

– Этого не может быть, – растерянно вякнул Моня.

– Согласен, – подтвердил я, – но это именно так и есть.

– Они не могли просто взять и испариться.

– Да? – я аж остановился и скептически посмотрел на Моню, – тогда что здесь произошло, по-твоему?

– Ну, я не знаю, – дипломатично увильнул Моня, – ты у нас главный, ты и решай.

– А на что оно мне? – задал резонный вопрос я.

– А зачем ты тогда всё это затеял?

– Возьму вилы, заберу чашу и камни и свалю отсюда.

– А Гудкову что скажешь?

– Ну… что они мертвы… – пожал плечами я.

– И он сразу же возьмёт и тебе поверит, да? – язвительно хмыкнул Моня.

Меня аж досада взяла. Как ни крути, а он прав, Гудков мне не поверит. Более того, зная Зубатова, вполне могу допустить, что эти убийства могут повесить и на меня. А если и не сами убийства, так то, что бросил трупы здесь.

Чёрт! Куда не кинь – всюду засада.

И что делать?

Решение возникло, как ни странно, в момент, когда я выбирал вилы среди наваленных скопом инструментов в одном из сараев.

– Вот эти бери! – одобрил мой выбор Моня, – у них ручка длиннее и крепче.

Я взял вилы и, на всякий случай прихватил топор.

И тут появилась Мими.

Сонно щурясь на солнце, она подошла к нам почти вплотную, так, что Моня, тоненько взвизгнув, растворился в воздухе.

И этот гад бросил.

– Ну, что тебе? – нелюбезно спросил я. Спросил, внутренне замирая. Но подавать вид, что я опасаюсь, было неправильно. Нужно сразу продемонстрировать, кто в стае главный, иначе пойдет разброд и шатание, а я этого допустить не могу.

– Ы! – сказала Мими.

– Я тебя не понимаю, – пожал плечами я.

– Ы! – настойчиво повторила Мими и поманила меня пальчиком.

Ну ладно, пойдём поглядим.

Я вышел со двора на улицу. Мими пошла вперёд, а я опять поплёлся следом.

На окраине деревни она показала на слабо накатанную дорогу:

– Ы! – сказала она и показала пальцем куда-то вдаль.

Я посмотрел в ту сторону. Но сколько я бы не прищуривался, проклятое солнце слепило глаза и рассмотреть, что там за «ы», не представлялось возможности.

– Дым, – сказал материализовавшийся сзади Моня.

От неожиданности я чуть не подпрыгнул.

– Тише ты! Так и до инфаркта довести можно! – рассерженно прошипел я.

– Дым от печи. Не костёр, а дым. Там изба, или избы, – повторил Моня, которому солнечные блики совершенно не мешали.

– Ты хочешь сказать, там деревня? – переспросил я.

– Именно так, может, просто пятихатка на отшибе, но избы там точно есть и они сейчас топятся, – сказал Моня, а Мими согласно кивнула.

– Так, – глубокомысленно сказал я, думая, а зачем мне эта деревня.

– Там можно попросить телегу и лошадь, – подсказал Моня, поняв, что я зависаю, – и перевезти трупы в город. Как доказательство. Иначе Гудков тебя сожрёт.

– Понятно, – но я таки решил сперва вернуться и забрать чашу и камни, раз Енох говорит. Авось потом пригодится всё это.

Не буду описывать, с какой попытки удалось подцепить эту чёртову чашу, да так, чтобы не расплескать её содержимое.

– И что теперь с этим дальше делать? – пробормотал я, склонившись над чашей, до полвины, заполненной подсыхающей, словно испорченное желе, кровью, из которой торчала дохлая, воняющая тухляком, рыба. Глаза у этой рыбы, между прочим, были разного цвета – один вишнёво-коричневый, второй – желтовато-зелёный. Интересно, в природе разве такое бывает?

– Как что? Забирай чашу и начинай собирать камни, – склочным голосом старой еврейской бабушки подсказал Енох.

– Это я понимаю, – сказал я, – с рыбой что делать?

– На ужин… – опять развеселился Енох, но под моим тяжелым взглядом сник.

– Выбрось её обратно, на то же место… – посоветовал Моня.

– Вот кто тебя, такого дурака, спрашивает? – возмутился Енох, – эту рыбу никак нельзя обратно. На ней же всё завязано. Ты не понимаешь разве, что она стоит на пересечении прямой линии, ведущей от самой нижней Сефиры Малкут к наивысшей Сефире Кетер! И если её там опять закрепить, то Седьмой Ключ…

– Ничего себе! – сказал Моня, а Енох раздражённо сплюнул и замолчал. Добиться от него больше ничего не вышло.

Пока мы так спорили, Мими подошла ближе. В одной руке она держала свою тряпичную куклу, в другой, прихваченное откуда-то со двора – кайло (кирку).

Ни на кого не обращая внимания, Мими деловито вошла в круг и окунула кайло в чашу с кровью.

– Ты гля, что делает? – охнул Моня.

– Интересно, а зачем? – сказал я, ни к кому не обращаясь.

– Она явно что-то задумала, – изрёк великую мудрость Енох.

Но этого Мими показалось мало, она ловко, двумя пальцами вытащила дохлую рыбу из чаши, и принялась внимательно её рассматривать, хищно раздувая ноздри.

– Сейчас съест? – предположил Енох.

– Бугэээ, – ответил Моня.

Мими есть дохлую рыбу не стала. Ухватила её за хвост и ушла из круга.

– Куда она её потащила? – слабым голосом спросил Моняю

– Может, хоронить? – предположил Енох.

– Зачем её хоронить эту рыбу? – хмыкнул я.

– Ну не знаю… – задумчиво сказал Енох, – может, это какая-то знакомая её рыба?

На это я не нашелся, что сказать.

– Быстрее собирай камни, – велел мне Енох, и дальше размышлять о дальнейшей судьбе дохлой рыбы я не стал.

* * *

Пятихатка находилась на расстоянии примерно два километра от Хохотуя и жила себе тихой-мирной жизнью, как обычное село. Когда я ступил на грунтовку короткой улочки, честно говоря, сперва аж растерялся – настолько вся эта сонная тишина контрастировала с тем, что произошло рядом.

– Хозяюшка, – обратился я к дородной женщине с такими большими… эммм… ну в общем, на её перси можно было легко поставить несколько бокалов пива.

– Чегой? – улыбнулась она мне сонной улыбкой.

– А мужики у вас тут есть?

– А чего ж не быть? – пожала плечами женщина и спросила, – а ты, мил человек, чьих будешь?

– Мне нужна телега с лошадью, – проигнорировал её вопрос я, – нужно перевезти кое-что. Я заплачу.

– Ну это тебе к нашему деду надо, – она махнула рукой на крайнюю избу, покрытую новой дранкой, – Дед Христофор. Он у нас самый главный тут.

– Ага, спасибо, – кивнул я.

– Так, а что ты хотел? – прицепилась она, но я уже, получив нужную информацию, не стал с ней точить лясы, а направился прямо к указанному двору.

Во дворе было тихо. Если не считать нескольких куриц, которые деловито копошились в куче свежей стружки возле поленницы дров.

– Эй! Хозяева! – крикнул я.

Пару минут было тихо, но потом скрипнула дверь и на крыльцо выглянул взъерошенный и заросший щетиной, дед.

– Чегой шумишь? – неприветливо спросил он, почёсываясь.

– Мне сказали, у вас нанять телегу можно с лошадью, – начал я.

– Зачем?

– Нужно перевезти кое-что из Хохотуя в Хлябов. Плачу живыми деньгами, – торопливо сказал я, боясь, как бы дед не передумал.

– Матерь божья! – тоненько охнул дед Христофор, когда мы подъехали к кругу.

– И не говорите, – вздохнул я, – У вас есть какие-то предположения, кто это мог сделать?

Но судя по ошарашенному стеклянному взгляду деда, предположений у него не было. И мыслей тоже. Я уже начал было опасаться, как бы его кондрашка не хватила, когда он отмер и, мелко крестясь, принялся перетаскивать трупы и сгружать их на подводу.

– Там всё село исчезло, – махнул я рукой на дома Хохотуя, – все люди и вся скотина испарились. Не знаете, что это может быть?

– Не знаю, – сокрушенно покачал головой дед Христофор, а потом удручённо спросил, – а остальное добро, говоришь, пооставалось?

– Угу, – кивнул я. – Даже еда горячая в печах стоит.

– Надо своим сказать, пусть наведаются, – задумчиво пробормотал дед, – нечего добру пропадать.

С этими словами он заторопился:

– Садись давай, до Хлябова дорога не быстрая.

– Как не быстрая? Я сюда за час дошел, – не поверил я.

– Так ты напрямик шел! А мы по дороге поедем, – загорячился дед. Ему было явно некогда, после поездки предстояла благородная процедура мародёрства и тратить лишние минуты ему было жаль, – нужно было успеть до односельчан, иначе ничего не останется.

Мими подошла к лошади и погладила её по гриве. Лошадь захрипела и шарахнулась.

– Трпррру, зараза! – дёрнул за вожжи дед Христофор, – сдурела, что ли?! Я те задам! А ну не балуй!

Мими он не видел.

Я примостился рядом с дедом на облучке, Мими влезла в телегу и села на один из трупов, старательно баюкая куклу. Кирку она положила рядом возле себя.

– А у вас ведьмы есть? – начал я разговор, пытаясь прояснить картину.

– Да какие там ведьмы! – фыркнул дед, – ведьмы – это бабские сказки. Ты бы ещё о Кощее Бессмертном спросил. А ещё комсомолец!

– А куда тогда люди из села делись?

– Да кто ж их знает, – пожал плечами дед Христофор, – раз нету нигде, ушли значит.

– И что, скотину всю забрали, детей малых, и даже кошек! – сердито выпалил я, – зато ни еду, ни вещи не взяли. Я в одной избе деньги за иконой видел. Их тоже не взяли.

– В какой избе говоришь? – заинтересовался дед.

Я не ответил. Дальше ехали молча.

Я размышлял о непонятных вещах, которые творятся в глубинке. То секты какие-то, то спиритизм, то колдуны, то монастыри, притворяющиеся коммунами, а теперь ещё и ритуальные жертвоприношения в кучу. Вот и где оно всё взялось? И, главное, куда потом всё делось?

Вопрос был риторический. Конечно же вслух я его задавать никому не стал.

* * *

На большой сцене-помосте, поставленной в центре Хлябова шла генеральная репетиция: здесь выстроились почти все агитбригадовцы, за исключением разве что Клары Колодной: Нюра Рыжова, Люся Пересветова, Виктор Зубатов, Гриша Караулов, Жорж Бобрович, Семён Бывалов и Макар Гудков. Немного сбоку стоял Зёзик Голикман и старательно выбивал на барабане бравурную музыку. Все они были одеты в одинаковые спортивные трико в голубую полоску и с алыми лампасами по бокам. А у Нюры и Люси в волосах были алые маки из гофрированной бумаги.

Они сейчас выполняли очень сложную фигуру под названием «малые ворота из семи человек». Жорж, Макар и Семён выстроились в колонну. К ним подошли Виктор и Гришка. Виктор положил левую кисть на правое плечо Жоржа, придерживаясь правой рукой за его предплечье; Гришка же сделал всё то же самое с левым плечом Макара, придерживаясь левой рукой; Виктор поднял левую ногу, Гришка – правую. Парни подошли к Нюре и Люсе сзади, схватили их за поднятые ноги и по сигналу Семёна подняли их вверх на прямые руки до горизонтального положения. Поднимаясь вверх, двое висящих, Виктор и Гришка, повернулись боком, выпрямили руки и сделали упор – первый на левой руке, второй – на правой, упираясь головой в ноги Жоржа, стоящего на плечах у Семёна, а Нюра и Люся, стоя на самом верху, высоко подняли сигнальные флаги.

– Але-оп! – громко и синхронно крикнули все агитбригадовцы, зрители ахнули, затаив дыхание, а Зёзик исполнил тревожный барабанный паттерн.

– Браво! Браво! – раздались радостные крики. Вокруг тренировки собралась большая толпа зевак. Здесь были как уличные мальчишки, так и вполне степенные горожане. Все они смотрели на репетицию представления, открыв рот, мальчишки подбадривали особо сложные кульбиты приветственными возгласами.

И тут, когда Нюра взмахнула алым стягом с плюмажом, а затем перебросила его Люсе, – на площадь, громыхая, въехала телега, забитая трупами, на облучке которой сидели мы с дедом Христофором.

Глава 3

– Генка! – сварливо начала Клара. – Я хочу, чтобы ты приворожил ко мне Виктора! Срочно!

– Но ты же сама передумала, – возмутился я. – Из-за монашки этой.

– Анна уже в прошлом, – она брезгливо поморщилась, – сейчас Виктор уйдёт на повышение, я слышала, как Гудков рассказывал, и ему отдельную квартиру дадут. Со всеми удобствами, между прочим. Нет, я своё терять не хочу!

– Клара, он тебе не нужен, – попытался увещевать девушку я, – ты же сама видишь, у него мораль как у хомяка. С таким никогда ни в чём нельзя быть уверенным. Он, если надо, и через родную мать переступит.

– Я ему не мать, – отмахнулась Клара и горько добавила, – понимаешь, я думала, что после всего этого, с монашками, меня от него навсегда отвернуло. Но время идёт, а я только о нём и думаю. Ещё больше даже думать стала…

Она всхлипнула, но сразу взяла себя в руки.

– И сейчас вокруг него эта Ирина увивается, – на её тонком, обтянутом кожей личике заходили желваки, – а я не позволю всяким дешёвым провинциалкам разевать роток на мои куски. Что мне причитается – всё моё!

– Но Клара…

– Всё, Генка! – отрезала категорическим тоном Клара, – вопрос закрыт. Даю тебе сроку – три дня. Пока мы уедем, наконец-то, из этого захолустья, он уже мне должен предложение руки и сердца сделать. А к Ирине этой пусть начнёт ненависть испытывать. Можно её туда же отправить, где Анна. Я не расстроюсь!

– Клара, послушай…

– Ты тоже хочешь туда же, где сейчас Анна? – зло выпучила глаза и поджала тонкие губы Клара, чем стала похожа на замшелую сову. – Так я тебе быстро устрою, поверь! Или стукну, куда надо, и тебя на опыты заберут. Лоботомия и остальное…

С этими словами она подскочила и вышла из моей комнаты, громко хлопнув дверью.

Мими, которая чинно сидела на краю моей кровати, болтала ногами и очень внимательно слушала весь этот разговор, моментально соскочила на пол (с грацией мешка цемента, я уже упоминал это) и пошла, переваливаясь, за ней.

– Мими, – строго сказал я. – Даже и не думай!

– Ну вот что ты сразу начинаешь! – вступился за свою протеже Енох (как бы он не доказывал, что ничего подобного, но все это заметили, даже Моня), – она же ещё ребёнок.

Мими склонила голову на плечо и посмотрела на него, как мне показалось слегка даже насмешливо.

– Мими, – я пропустил возражения Еноха мимо ушей, тоже мне педагог нашелся, Сухомлинский, мля, недоделанный, – если узнаю, что ты ей причинила вред – ты сама знаешь, что будет.

Мими изобразила мне насмешливый реверанс и, схватив куклу, вернулась обратно и взгромоздилась на сундук, периодически зыркая на меня периодически полыхающими глазами.

Я находился сейчас на квартире. Глава Хлябова расстарался, принимая нас в городе. Всех нас определили на отдельные квартиры. Только Люся и Нюра жили вместе, но тут уже они сами так попросились, потому что боятся спать в темноте. Вообще я даже восхищался этим человеком, если отбросить его непомерные амбиции, то хозяином он оказался крепким: городок держал жесткой рукой, о жителях заботился, как о родных детях.

Наше прибытие он воспринял, как очередную возможность показать себя наверху с хорошей стороны, поэтому расстарался максимально. Нас заселили в отдельном двухэтажном доме, из которого жильцов уже переселили в новые дома, а здесь планировалось создать временное ведомственное жильё для молодых служащих. Вот лично мне досталась аж двухкомнатная квартира, в которой даже была огромная чугунная ванна на кривоватых ножках. Воду в эту ванну подразумевалось таскать вёдрами от колонки в соседнем дворе, греть её на плите, короче, куча суеты при минимальном результате. А потом, после помывки, таким же путём грязную воду надо было выносить опять же вёдрами. Меня на такие подвиги не тянуло. Поэтому умывался-ополаскивался я в большом тазу, а чаще даже – под всё той же колонкой, в соседнем дворе, а полностью нормально мыться ходил в местную баню. Право работала она (во всяком случае мужское отделение) ежедневно (о женском, если честно, не знаю).

Единственным (и существенным) недостатком здесь были клопы. Дом старый и поэтому клопов была уйма, особенно в моей квартире почему-то. Но тут помог Моня. Я так и не понял, что он сделал, но пока я жил в этих комнатах, ни один клоп не проник в моё жилище.

Зато вторым достоинством этой квартиры было наличие отдельного входа. Так-то был общий вход, по большой лестнице в подъезде, но конкретно из этой квартиры был ещё один, чёрный. Как я понял, по нему заносили дрова и уголь, и выносили помои.

Рядом с моей квартиркой поселили Макара Гудкова и Виктора Зубатова (им достались аж четырёхкомнатные апартаменты), с другой стороны – Клара Колодная и Семён Бывалов, но тем дали трёхкомнатные. Остальные агитбригадовцы разместились на первом этаже, но тоже неплохо так. Думаю, мне повезло попасть в такую элитную, можно сказать, компанию, так как именно в эту квартиру никто заселяться не хотел – из-за большого количества клопов, как я уже говорил.

После нашего эпичного въезда с нагруженной трупами подводой в Хляпов, суета началась знатная. Мало того, что я получил нагоняй за срыв генеральной репетиции, и за нарушение сроков (по мнению Гудкова, я должен был управиться за полдня, а я проторчал в Хохотуе почти весь день), так ещё и сорвал городской праздник. Этого мне глава Хлябова простить не мог и лишь наличие трупов высокопоставленных товарищей и необходимость разобраться в этом таинственном деле сдерживало его досаду. Пока ещё сдерживало.

Кстати, совет моих призраков взять телегу на хуторе мне очень помог – дед Христофор стал важным свидетелем, он смачно, в красках, с бесконечными подробностями описывал как лежали мертвецы в круге и что он при этом почувствовал. Иначе, если бы не он, думаю, Зубатов раздул бы это капитально, и я бы стал крайним.

Глядя на него, как он изменился, я уже начал задумываться, действительно, может стоит приворожить его к Кларе. Пусть всю жизнь мучается. Пусть они оба мучаются.

Но это я шучу, конечно же. Я не собираюсь этим заниматься. И, тем более, позволять вить из меня веревки каждой дуре. С Кларой, кстати, что-то предстояло решать. Она дала мне три дня и за это время я должен найти выход. Не такой кардинальный, как подразумевала Мими, но тем не менее.

* * *

Мы находились в здании городского Дома культуры и уже битый час спорили, как лучше проводить цикл агитационных лекций – начать с развенчания образа Ильи-пророка или всё-таки с верований дикарей острова Пасхи. Лично мне было фиолетово, но Зубатов заспорил с Гудковым. Я сначала не понял, в чём тут дело, но, когда обозрел присутствующих и обнаружил рыжую дамочку с лисьей мордочкой и острыми чёрными глазками – всё стало ясно.

– Это и есть приснопомянутая Ирина, – подчёркнуто-бесстрастно прокомментировал Енох, но потом не удержался, фыркнул и, как обычно, ехидно добавил, – твоя клиентка, между прочим.

Я оставил его гнусный выпад без ответа.

– Ты Геннадий, да? – прощебетала дамочка глубоким грудным голосом, тряхнула рыжими кудряшками так, что они подпрыгнули и красиво упали на меховое манто из непонятного животного (надеюсь, не крашеный тушкан из меха кота или свиноногого бандикута).

– Я, – ответил я.

– Тогда нам с тобой нужно будет сделать стенгазету к празднику. Виктор сказал, что ты поможешь.

Я скривился, как от лимона, но спорить не стал.

– Виктор считает, что мы должны нарисовать карикатуры на рассказы из священной истории. Он даже перечень составил. Правильно, Виктор? – она захлопала густонакрашенными ресницами и с обожанием уставилась на Зубатова.

Клара фыркнула и бросила на меня предупреждающий недовольный взгляд. Зубатов зарделся. Ему нравилось, когда ним восхищались и обожали.

– Смотри сюда, – тем временем объяснял ему Гудков, – если цикл лекций начать, как ты говоришь, из Ильи-пророка, интерес будет меньше. Всё-таки дикари вызывают большее любопытство публики, особенно у домохозяек.

– Мы не должны ориентироваться на баб, – возмутился Зубатов, но, глянув на рыженькую, поправился, – в смысле на женщин. У нас основная целевая аудитория – рабочие и мещане.

– Всё правильно, – проворковала рыжая, – бабы они и есть. У них кроме приготовления обеда и новой шляпки, больше других интересов и нету.

Они хихикнула и кокетливо поправила свою фетровую шляпку с большим цветком. Клара заскрежетала зубами и ещё более выразительно посмотрела на меня.

– Мне кажется, она тебя сейчас убьет, – развеселился Моня. – Причём особо жестоким способом.

Мими зашипела. Глаза её полыхнули.

– Нет, – я покачал головой, предупреждающе-строго глядя на Мими.

– Почему это нет? – капризно надула губки рыженькая, приняв мои слова на свой счёт (Мими они все, к счастью, не видели).

– Все женщины заслуживают уважения, даже те, что думают только об обедах и шляпках, – попытался толерантно выкрутиться я, за что схлопотал недовольные взгляды он Зубатова и Гудкова.

– Капустин! – рыкнул Зубатов. – Тебе Ирочка задание очертила?

Я кивнул, не показывая, как меня развеселило его это «Ирочка».

– Ну так чего стоим, чего ждем? – процедил он. – Или и выполняй!

Ну ладно, я взглянул на Ирину. Та. С сожалением оторвалась от беседы агитбригадовцев и повела меня на соседнюю улицу. Там была городская библиотека, которая, как я понял, находилась в ведении Ирины. И где нам предстояло рисовать стенгазету.

– Ты же рисовать не умеешь, – озабоченно сказал Моня.

Я только кивнул. Сам не понимаю, что это. Он же прекрасно знает, что я не умею. Та же Клара замечательно рисует. Или Зёзик. Тот вообще даже два курса художественного училища закончил, пока его за прогулы и драки не выгнали. Но нет, Зубатов зачем-то скинул на это дело на меня.

– Это что ещё за парад? – раздалось рядышком дребезжащее хихиканье.

Я обернулся – на фонарном столбе сидел маленький тщедушный старичок, с интересом рассматривал нашу процессию и хихикал.

Я окинул нас взглядом, так-то картинка действительно получилась нелепая. Впереди шествовала Ирина, в меховом манто, вся из себя такая-растакая. Затем шел я и рядышком Моня. А позади нас – Мими с Енохом.

Я посмотрел на вредного дедка с демонстративным скепсисом.

– В военном деле такой тупоконечный клин называют свиньёй! – сообщил мне дедок, захлопал в ладошки, затем, от избытка чувств съехал со столба на землю.

– Упокой его, Генка! – раздражённо сказал Енох, – ещё меня всякие недобитки свиньёй не называли!

– Нож забыл, – развёл руками я.

Я специально сказал это очень тихо, так как Ирина шла впереди и, не обращая внимания на то, иду я или давно уже сдриснул, воодушевлённо щебетала, рассказывая, вроде как историю архитектуры Хлябова. Но я всё равно не слушал.

Но дедок меня услышал и удивлённо посмотрел на меня:

– ты что, меня видишь?

– И вижу, и слышу, – кивнул я, – и упокоить тоже могу. Так что давай, продолжай развлекаться за наш счёт.

– Дела, – присвистнул дедок, но я уже пошел дальше, стараясь не отставать от Ирины.

Минут через пятнадцать мы дошли до места назначения. Там меня усадили за длинным столом в читальном зале, положили огромный кусок бумаги и поставили коробку с гуашью. И вот я сидел и изучал длинный список Зубатова, что надо рисовать, и думал, что мне делать, ведь рисовать я не умею, как прямо из воздуха материализовался дедок.

– Ты и вправду упокоить можешь? – без обиняков ринулся он в бой.

– Он может, но мы бесплатно не работаем! – заявил Моня, не дав мне сказать и слова.

– И где я тебе денег возьму? – опешил дедок, – я вообще-то призрак, как и ты.

– Но ты можешь показать, где тут в Хлябове клады находятся, – начал перечислять Моня.

– Здесь нету кладов, – плечи дедка печально поникли, – был один, да недавно тут котлован рыли, Дом пионеров стоят, вот и нашли весь клад. Теперь он в местном краеведческом музее. Но там ничего особенного нету, так, монеты древние и две чаши.

– Ну тогда тебе не повезло, – жестко сказал Енох, материализовавшись из воздуха.

– Ну вот чего вы такие недружелюбные, – возмутился дедок, – я к вам со всей душою, а вы…

– Жизнь такая, – заявил Моня, – а благотворительностью заниматься мы не намерены. Пусть дураки этим занимаются!

– Могу упокоить взамен информации, – торопливо сказал я, а то сейчас мои призраки тут наторгуют, знаем, проходили уже.

– Какой? – подобрался дедок. – Что знаю, расскажу.

– Ты в курсе, что на площади сейчас было? – спросил я.

– Это когда ты трупы после жертвоприношения привёз? – спросил дедок и, дождавшись моего кивка, хвастливо сказал, – я во всём тут в курсе. Ничего мимо меня не проходит.

– А ты ещё что-то подобное тут замечал?

– Ты имеешь в виду знаки у них на лбу? – хитро прищурился дедок.

– Угу, – кивнул я. – И знаки тоже.

– Есть такое, – задумался дедок, а я аж подобрался.

– Рассказывай, – велел я.

– В соседнем доме мужик повесился, – начал дедок, но Моня его ехидно перебил:

– Ерунда! В каждом городе кто-то постоянно вешается! Ерунда! Тебя же не об этом спрашивают!

– Моня, – цыкнул я на него.

– Молчу, – вздохнул Моня и посмотрел на Мими, которая сидела на самом высоком стеллаже с выставочными книгами к какой-то годовщине, и флегматично баюкала свою куклу.

– Во дурень, – показал мелкие острые зубки в оскале дедок, – ты бы выслушал сперва, прежде чем дурака из себя изображать…

– Давайте ближе к делу, – прервал дискуссию я.

– Да. Ближе к делу, – кивнул дедок. – На лбу этого мужика был точно такой знак, как на твоих трупах (вот они уже и стали моими).

– Опиши знак, – велел я.

– Да что там описывать, – развёл руками дедок, – круг, треугольник и точечка. Но самое главное…

– Гена, ну что, получается? – в читальный зал заглянула Ирина, дедок охнул и торопливо исчез.

– Да не очень, если честно, – честно признался я и пожаловался, – не пойму, зачем этот Зубатов меня к вам сюда определил, ведь я рисовать не умею от слова совсем.

– А это я попросила, – спокойно сказала Ирина и подсела за стол напротив меня, – газету я и сама нарисую. Я хорошо рисую и быстро.

– А я тогда зачем?

– Да разговор у меня к тебе есть. Точнее даже просьба. А больше нигде свободно поговорить и всё обсудить не получится.

Я поморщился. Вот терпеть не могу, когда так начинают.

– Ты гля какая дамочка деловая! – расхохотался Моня, – быстро тебя в оборот взяла. Ох и любят они тобой крутить, Генка.

– А что, соглашайся на просьбу, а в награду ты знаешь, что у баб просить, – и себе заржал Енох. – Это, конечно, похуже, чем твоя Изабелла, но городишко здесь паршивенький, так что и такая сойдёт.

– Слушай ты, конь развесёлый, – прошипела вдруг Ирина и пристально посмотрела на Еноха, – ты рот свой поганый закрыл бы. А то места в моём городишке тебе не будет. Это я уж точно говорю!

Енох побледнел и исчез. Моня ретировался следом. Мими осталась сидеть на стеллаже. Кажется, ей было весело. Если не ошибаюсь, она вовсю смеялась.

– Давай говори свою просьбу, – вздохнул я.

* * *

Поздно вечером я вернулся в комнату и с удовольствием плюхнулся на кровать. Умаялся в этой суете ужасно. Уже проваливаясь в царство Морфея, услышал жуткий, душераздирающий крик.

Кричала Клара Колодная.

Я подскочил и, как был, в одних трусах, бросился к ней, право же её квартира была рядом. По коридору пробежали Гудков, Зубатов и Бывалов.

Крик не прекращался, переходя в булькающие звуки.

Зубатов дернул ручку – заперто.

– Клара, открой! – закричал Гудков.

В ответ лишь дикий вой ужаса.

– Выбиваем, – сказал Гудков, и они с Бываловым навалились на дверь. После третьей попытки крепкая дубовая дверь поддалась.

Мы вчетвером влетели в квартиру и обнаружили Клару, которая тряслась и захлёбывалась в рыданиях, глаза её были выпучены от ужаса, руки дрожали.

– Что, Клара, что? – бросился к ней Гудков.

– Ы-ы-ы-ы, – завыла Клара и ткнула рукой на кровать.

Мы посмотрели туда и ахнули: на кровати, головой на окровавленной подушке, лежала огромная дохлая рыба. С разноцветными глазами.

Глава 4

– Ну это чёрт знает, что такое! – уже в четвёртый (или в пятый?) раз возмущённо воскликнул Гудков. – Я хочу знать, кто из вас сделал это?!

Все с надеждой переглянулись и опять преданно уставились на Гудкова.

Дело происходило в комнате Клары. Гудков велел всех срочно собрать и уже второй час он всем нам проводил воспитательную экзекуцию. Все дико устали и мечтали поскорей упасть и уснуть, ведь было уже далеко за полночь.

– Я ведь всё равно выясню! – злобно сообщил всем Гудков и для дополнительной аргументации потряс сжатым кулаком в воздухе. – И вам же лучше признаться, и тогда мы все разойдёмся!

Но ни на кого эти крики впечатление не произвели – во-первых, он уже не первый раз вот так угрожал, во-вторых, все смертельно хотели спать, поэтому было в принципе уже безразлично.

– А завтра представление, – жалобно пробормотала Нюра. – Точнее уже сегодня…

– А мне плевать! Мне плевать, в каком вы виде будете выступать! Вы оскорбили, обидели, унизили, напугали товарища! – брызгая слюной, Гудков забегал ещё пуще по комнате. – Мерзкий бесчестный поступок! И я желаю знать, какой мерзавец сделал это?! А если этот мерзавец вдобавок ещё и трус, то будем все здесь сидеть до вечера!

Я незаметно оглядел собравшихся. На подоконнике, еле сдерживая зевоту, сидел Зёзик. Жорж развалился на сундуке (у нас в каждой квартире был большой сундук, видимо, вместо шкафа) и вполглаза дремал. Люся и Нюра чинно примостились на свободном стуле, вдвоём на одном. Нюра зябко куталась в вязанную шаль, хоть в комнате и было душно. Остальные расселись на полу, даже Клара. Так как кровать была вся залита кровью, а на подушке возлежала и укоризненно смотрела на нас разноцветными глазами дохлая рыба, то пришлось всем нам сидеть на полу. Хорошо, хоть Клара – чистюля и пол в своей квартире вымыла как надо (не то, что я).

– Я в последний раз спрашиваю – кто это сделал?! – заверещал Гудков.

Все вздохнули. Экзекуция пошла уже по шестому кругу.

Снаружи о стекло монотонно билась ветка и стучали, убаюкивая, крупные капли дождя – ветер крепчал. Где-то в глубине Хлябова, кажись в частном секторе, закукарекал первый петух. За ним подхватил второй. Спать захотелось ещё сильнее.

– Вот видишь, Мими, из-за тебя всё, – укоризненно сказал Моня, который парил на полметра над полом и пытался увидеть себя в большое напольное зеркало. – Генка спать вон как хочет, а теперь ему сидеть тут до утра придётся и слушать все эти вопли.

– Да, Мими, ты зря так, – поддержал одноглазого Енох.

Мими, которая на слова Мони не обратила ровно никакого внимания, ощерилась и мгновенно спрыгнула с сундука (она его делила с ничего не подозревающим Жоржем). Звук как от удара мешка с цементом, казалось, заставил задребезжать стёкла, причём во всём здании. Я аж голову в плечи втянул. К счастью, никто ничего не услышал. Мими усмехнулась и поковыляла прочь из квартиры (хорошо, что из-за духоты, дверь была открыта на коридор. А то даже не представляю, если бы она её туда-сюда открывать стала прямо на глазах у агитбригадовцев).

– Так, давайте ещё раз! – рубанул воздух ладонью Гудков и откашлялся. – Мы вошли в здание все вместе. Дальше! Какие у кого дальше действия?

– Мы сразу пошли к себе, – со вздохом сказала Нюра.

А Люся согласно кивнула.

– Ладно, – хрипло сказал Гудков и перевёл взгляд на Жоржа.

– Я зашел к себе, взял ведро. Вышел в коридор, а Люся попросила им тоже набрать и дала ведро. Я сходил до колонки, набрал два ведра воды, – послушно повторил Жорж, – одно ведро поставил под дверью девчат и постучал им, чтоб забрали, а второе занёс к себе. Потом разделся, умылся и сразу лёг спать.

– Так было? – Гудков прищурился на Люсю.

– Да, – кивнула та.

– Вы больше не выходили?

– Нет, мы умылись и ещё раз стихи повторили, а потом проверили друг у друга, – перебила Люсю Нюра. – У нас же новые стихи, ты ведь знаешь. Амфибрахий, трудно учить.

– Знаю, – кивнул Гудков и, потеряв к ним интерес, повернулся к Зёзику. – А ты?

– А я сразу ушел к себе, – таки не сдержал зевок Зёзик, – и лёг спать.

– Кто это может подтвердить? – подозрительно прищурился Гудков.

Все затихли.

– Мы можем, – пискнула Нюра.

– Ого! – уважительно присвистнул Семён и заговорщицки подмигнул Зёзику.

– Да нет! Не в том виде! – вскинулась Люся и сильно покраснела.

– Ага, – хохотнул Семён. – Мы знаем. Стихи вы читали друг другу!

По комнате прошелестели понимающие смешки. Люся сидела вся красная, Нюра – наоборот, побледнела. Губы её дрожали.

– Прекратить! – вызверился Гудков и смешки прекратились.

– Всё не так было! Не так! – выпалила Нюра. – Зёзик так храпел, что мы с Люсей стучали в стенку. А он ругался. Поэтому мы можем подтвердить, что он точно был в комнате.

– Ладно. Принято, – пробормотал Гудков и наморщил лоб. – Так, ну Клара, Генка Капустин и Семён были у меня на виду, Виктор тоже, я шаги его в комнате слышал. А вот где этот гад Караулов шляется?

– Так он к той блондиночке пошел ночевать, – наябедничал Зубатов. – Сразу после всего.

– А он с нами разве не входил в здание? – уточнил Гудков. – Я что-то и не вспомню.

– Не входил, – почти хором сказали все.

– И сейчас не вернулся ещё?

– Нет!

– Макар, а давай я сбегаю, гляну! – подорвался Зёзик, который похоже мечтал улизнуть и поспать хоть часок.

– А ну сядь! – рявкнул Гудков, – дверь в здание заперта на засов изнутри. Так что он не войдёт, а будет стучать – так мы услышим.

– Да он до утра теперь не вернется, – хохотнул Зубатов. – Там у этой блондиночки такие бубсы, что ой.

Люся посмотрела на него укоризненно, и он покраснел.

– Товарищ Зубатов, попрошу не выражаться, – едко промолвила Клара и поджала губы.

Она уже слегка пришла в себя и только по дёргающемуся глазу можно было понять, что недавно её так перепугали дохлой рыбой.

Экзекуция продолжалась ещё примерно минут сорок.

Наконец, к огромному облегчению всех агитбригадовцев, Гудков устал. Вымотался.

Он, наконец понял, что его угрозы и крики не оказывают на ребят никакого воздействия, да и сам окончательно умаялся. Поэтому со вздохом распустил нас, напутствовав грозными словами:

– И пусть тот мерзавец, что сделал это, хорошо подумает. Я надеюсь, что человеческого в нём больше, чем мещанского. И завтра жду его с раскаянием.

Мы все выдохнули и начали торопливо расходиться.

– Нюра, Люся, – окликнул Гудков девчат, – думаю, Клара одну ночь у вас переночует. Там есть ещё угловая квартира, но у меня сейчас ключа нету. Завтра у коменданта возьму, и она переедет. Кто ж думал, что так всё будет…

– Хорошо, – сказала Нюра, – только тогда пусть Жоржик с Генкой сдвинут наши кровати. Мы втроём прекрасно поместимся.

– Ой, сколько там того Генки, – с подвыванием зевнул Жорж и крепко, до хруста, потянулся, – сам сдвину.

– Но они тяжелые… – девчата и Жорж вышли в коридор и оттуда долетали обрывки спора.

– А ты чего стоишь? – нахмурился, глядя на меня Гудков, – или спать!

– Генка, уходи лучше побыстрее, а то сейчас опять за что-нибудь прицепится, – поддакнул Моня.

– Спокойной ночи, – сказал я и вышел вслед за Зубатовым.

Гудков выглянул в коридор, где Зубатов как раз заходил к себе в комнату:

– Виктор, на минуточку, – отрывисто сказал он.

– Иду, – подавил тяжелый вздох Зубатов.

– Да нет, пошли лучше ко мне, здесь курить нельзя, а у меня балкон, – сказал Гудков. – Я вот что думаю…

Концовку я не расслышал, закрыл свою дверь и приготовился рухнуть на кровать. Спать оставалось всего каких-то пару часов.

И только я снял штаны (после инцидента у Клары Гудков позволил хоть сбегать одеться), как из квартиры Гудкова, справа раздались такие маты и крики, что я думал, у меня уши в трубочки посворачиваются.

– Что там стряслось? – подскочил я.

– Сейчас я гляну, – кивнул Моня и просочился сквозь стену.

Я принялся торопливо натягивать штаны обратно.

Через секунду вернулся Одноглазый и коротко сказал:

– Мими.

Рядом хлопнула дверь у Бывалова – он тоже услышал шум.

Я вылетел в коридор и толкнул дверь в квартиру Гудкова:

– Что такое, Макар? – спросил я, заглядывая внутрь.

Картина, открывшаяся перед глазами, повергла меня в эсхатологический ступор – с потолка, на грязной верёвке свисала дохлая кошка. Причём дохлой она была уже давно, примерно с месяц, если не больше, так как вонь от неё шла такая, что я торопливо зажал нос. При этом кошка казалась вполне живой, так как её лапы подрагивали, а живот шевелился. От ужаса я аж вздрогнул, но потом увидел, как в прорехи в облезлой шкуре вываливаются белые мучнистые опарыши.

Но самым жутким элементом зомби-натюрморта был невинный розовый бантик, аккуратно завязанный на шее у кошки. Точно такой же я видел у Мими на косичках.

– Капец, – только и сказал я.

Семён Бывалов, который заглядывал в комнату поверх мой головы, выразился значительно крепче.

В связи с тем, что все агитбригадовцы были на глазах у Гудкова, а когда он выскочил на шум к Кларе, никакой дохлой кошки у него в комнате точно не было, то шум в этот раз решили не поднимать, девчат, Жоржа и Зёзика не тревожить, пусть спят.

Бывалов, Зубатов и Гудков прошлись ещё раз по всему дому, внимательно заглядывая во все возможные места, где теоретически мог притаиться злоумышленник. Меня же отправили спать и велели никому ни слова.

А я что? Я ничего.

Когда я вернулся обратно на квартиру, Мими, как ни в чём ни бывало, сидела на сундуке, болтала ножками и баюкала куклу.

– Я сейчас спать, – строго сказал я ей, – а завтра у меня к тебе будет серьёзный разговор.

Мими ощерилась.

– Зря ты её ругаешь, – вступился Енох, – этой кошкой она сделала тебе и остальным железное алиби.

– А рыбой? – ехидно хихикнул Моня.

– Ну знаешь… – вскинулся Енох, но что там они обсуждали дальше я уже не слышал – провалился в сон.

* * *

Утром, точнее уже ближе к обеду, агитбригадовцы опять собрались. И опять всем гудков устроил головомойку. Мне повезло (или не повезло) – нужно было идти к дознавателю, давать показания, как я обнаружил трупы в Хохотуе.

Не знаю, что «лучше» – слушать гневные истерики Гудкова или давать показания дознавателю.

К мой радости, дознаватель сегодня меня долго не мучи