Союз нерушимый: Живь

Пролог

От энтузиазма прокурор подплевывался.

– Не раз был уличен в самовольной трактовке приказов. Был повышен до должности второго уровня секретности. Без подачи официального заявления, в обход необходимых процедур самоустранился, то есть, дезертировал из службы магической разведки. Обладает данными, которые могут быть использованы во вред Союзу. Сторона обвинения просит суд избрать в виде меры наказания подсудимому Павлу Васильевичу Лагожину смертную казнь.

Тишина началась с хлопка изрядно поправившейся папки – ее так откормили за последнюю неделю. До этого в ней несколько лет лежали худосочные страницы биографии и подсчеты удачных миссий. Напротив проваленных командировок стоял незаметный на фоне свежих преступлений ноль.

На взгляд судьи адвокат ответил воровато поджатыми губами. Скамья подсудимых была пуста.

Чаши весов правосудия замерли за спиной Ольги еще до того, как она подхватилась со своего места. Ситуация была совершенно возмутительная. Коридоры Медной горы наполнялись негодованием верховной судьи, перед ней расступались, особенно когда стало ясно, чью дверь она грозится сорвать с петель.

– Ба, Ольга Феликсовна! – Меншиков вскинул руки в притворном удивлении. Конечно же, он ждал ее визита. – Дверку за собой прикройте.

– Извольте объясниться, Константин Григорьевич.

Он усмехнулся ее интонации. Меншиков не вставал, зная, что Ольга будет возвышаться над ним в любом случае.

– А весь зал суда в мой кабинет прибежит? – Он устало глянул на застывшего в проеме разведчика. – Да заходи ты, Тихомиров, что встал.

Свидетель обвинения подпер собой несущую стену и сложил на груди руки – открестился от своего участия.

– Где он?

– Кто?

– Подсудимый.

– А, Лагожин. – Меншиков лениво почесал под бровью. – В отпуске. Не сказал мне, куда поехал, чтоб я не завидовал.

– Прекратите паясничать.

– Не забывайте, с кем разговариваете. – Константин Григорьевич кивнул то ли на эмблему разведки, то ли на фамильный герб.

– Не посягайте на неприкосновенность судьи.

– Тихомиров, я посягал?

– Нет, Константин Григорьевич.

– Вот видишь, Оль. Садись.

Видавший виды пуфик все это время боязливо подбирался к ее ногам. Проигнорировав предложение, Бржезинская оперлась руками о стол светлейшего князя.

– Я не могу приговорить к смерти пустой стул, это нарушение судопроизводства. Мы говорим о жизни волшебника.

– Да ты думаешь, мне больно хочется разведчиками разбрасываться? Особенно такими. Вон, Илья у него командиром был, ты характеристики читала. Лучший за много лет набора. Ему все вольности прощались.

– А теперь ты хочешь, чтоб я заочно положила его голову к тебе на тарелку.

– Коровьев тоже был лучшим. Его головы я не дождался, но будем считать, что она растворилась в пространстве.

– Причем тут Коровьев?

– Мальчишка ему нравился. Фагот хотел его к себе забрать, но не успел, предательство родины стояло в расписании раньше. – Меншиков манерничал как на чаепитии. – Я все равно Лагожина на регионы поставил, решил Коровьева посмертно уважить, а он взял и ушел по-английски.

– Если у тебя есть доказательства пособничества Коровьеву, их надо было приложить к делу. – Меншиков не поменялся в лице: для него все аргументы были неубедительны. Ольга теряла терпение. – Я есть честный суд Союза магического народа республик и не собираюсь убивать человека по твоей прихоти. Я не буду выносить приговор без Лагожина.

Меншиков вздохнул и поднял на судью потемневший взгляд.

– Бог с тобой, Фемида во плоти. Будь все по моей прихоти, я бы уже вешал ему орден Екатерины Великой. Лагожин – неблагодарная сволочь, предатель, трус и дезертир. Ему даже обоссанный угол на Франца-Иосифа не полагается. Илья его разглядел, Коровьев его разглядел, думаешь, не разглядят и другие? Вот куда он подался? В Китай? В Халифат? Да он тобой за мгновение может обернуться и отменить любой приговор. Как думаешь, с какими почестями примут наши враги такого союзного разведчика?

Ольга отстранилась и села. Откинуться было не на что, пуфику спинка не полагалась. Пришлось сильнее расправить плечи: скрещивая мечи, уступать было не положено.

– Так найдите его. Найдите и посадите мне на скамью подсудимых. Или, – она усмехнулась, – хочешь сказать, что его найти сложнее, чем Коровьева? Сомневаюсь.

– А не стоит.

– Отправьте за ним того, кто нашел вам прошлого дезертира.

– Отава в Туркменистане, – ответил за начальника Тихомиров, – ее с миссии не выдернут.

Меншиков развел руками, Ольга жест не оценила. Он наконец прекратил ломать перед ней комедию:

– Оль, ты представляешь, что значит найти метаморфа? – Она молчала. – Ты даже если его найдешь, то хер поймаешь, у него понятие о жалости чисто словарное, он любого убьет, кто его попытается притащить к тебе в суд, голыми руками причем. Сколькими я должен, по-твоему, пожертвовать? Что, Тихомир его ловить должен? Илюш, поймаешь Ольге Феликсовне Пашу? – Судья перевела взгляд на разведчика, тот не выглядел особо воодушевленным. – Я не могу гарантировать президенту, что из-за Лагожина мы ненароком не встанем на порог еще одной войны. Но если вдруг ты можешь, оправдай его, – махнул рукой Меншиков.

Петли на двери главы магической разведки оказались достаточно крепкими, хотя эхо их скрипа замолкло только на подходе к залу суда. Привычной свободы выбора будто бы не осталось, вместо этого балом правил Константин Григорьевич Меншиков.

Черная масса воды обрушилась на чашу весов. Верховная судья объявила свое окончательное решение:

– Подсудимого Лагожина суд признает виновным и приговаривает к смертной казни.

Глава 1

De chacun selon ses facultés,

à chacun selon ses besoins

На майских, в восьмидесятом, Леночка с родителями впервые побывала у Камаевых в гостях. Была у них и люстра с хрустальными висюльками, и новенький видеомагнитофон «Хитачи», и заставленная Дюма, отцом и сыном, стенка. Чай они пили из гэдээровского сервиза, ели шоколадные конфеты и торт «Рыжик» с кремом на сливочном масле. Леночка это сразу распробовала, за щечкой не чесалось.

Камаевы в Рязань переехали из Татарской АССР. Мама у Ренаты пахла «мэйд ин франс» и работала в районной администрации. Папа, вроде как, был большим ученым и на людях появлялся редко. Ни с кем из соседей Камаевы не общались, а их позвали только потому, что Леночка у Ренаты была единственной подругой. Рано или поздно леночкина мать бы сама к ним напросилась. Просто из любопытства, узнать, сколько комнат нынче выделяют академикам.

Четыре. Пять, если с кладовкой, в которой Леночка согласна была поселиться, пока не доест дефицитные банки варенки.

В кабинет отца ход открывался, когда чашки меняли на пузатые рюмки с тонкими ножками. Доживали там свой срок книжки с поломанными позвоночниками и престарелые пергаменты, полные следов куриных лапок и острых колышков. Невозможно было даже представить, сколько макулатурных талонов было угрохано в это богатство. Рената выбирала самые симпатичные страницы, хитро улыбалась круглыми глазками. Леночка тогда натягивала панамку из шитья подальше на макушку и шептала про себя даждь нам днесь, как мать научила. В следующую секунду лапки брались с колышками за руки и начинали плясать.

Они пускались выписывать восьмерки сначала по ладошке, потом по полу, плясали и на потолке, и на висюльках люстры. Они добрались бы и до Дюма, отца и сына, если бы мать не начала кричать Леночку домой. Тогда лапки с колышками укладывались обратно на пергамент, как придется, заплетаясь в ногах, падали друг на друга. Отец потом порол Ренату – перевод с аккадского обошелся ему в полдиоптрия. Рената рассказывала, что у папы лапки с колышками не пляшут, у него они с маршем встают по своим местам и рассчитываются на первый-второй.

Леночке бы на это глянуть хоть одним глазком, но вот в чем дело – не положено. Ни ей, ни кому бы то ни было не положено было знать, что Камаевы – волшебники.

Товарищи-маги.

Зачем нужно было это скрывать, Леночка так и не поняла, но тайну эту охраняла очень ревностно. Узнай мать, что у Камаевой-матери, помимо ящика с импортными колготками, есть еще и магия, на месте б умерла от зависти. Залогом ее здоровья был Брестский чулочный комбинат.

Стоило начаться школе, Ренату определили в какое-то далекое и приличное училище. Леночка осталась в Рязани. На этом из ее жизни пропали и дружба, и магия. Осталась только наука.

На биофак в МГУ дедушка ее привел в седьмом классе через парадную. В его годы солиднее было рядом со своей фамилией иметь профессорскую приписку. Он был просто «доц.» – доц. М.А. Уклейкин. Докторскую в свое время дедушка так и не защитил, потому что терпеть не мог большевистскую бюрократию, но слава богу, разглядел академика в Леночке. Как только на горизонте замаячила возможность житья в четырех комнатах с кладовкой сгущенки, Леночке это очень понравилось. Воняло в корпусе папиросами и дохлыми курами, но доц. М.А. Улейкин знал, что стенка анатомических препаратов умеет влюблять в себя пытливые умы. На весенних каникулах того же класса с Леночкой случился Ленинград, а вот любови с ним – нет. Зато Кунсткамера расхристалась во все сердце. Там и обвенчались.

В Москву мать Лену не отпустила, пришлось остаться в Рязани. Замуж за кафедру анатомии провожала ее неохотно, этот брак она не одобряла. После свадьбы из Леночки пришлось сделаться Еленой, а потом и Еленой Александровной. Затянулась семейная жизнь на без малого восемь лет, в аспирантуре отпраздновали жестяную свадьбу, да и накрылось все медным тазом. Случился громкий развод.

На второй брак мать благословляла куда охотнее. Алексей был союзным прокурором. Елена не сразу выяснила, что Союз – не советский, а магического народа республик. К тому моменту привычнее было думать, что они с Ренатой были большими фантазерками. Верилось в это легко: о Камаевых в их доме не вспоминали, будто и не было их никогда. Не находила Елена их и в телефонной книге, да и в районной администрации мать Ренаты, как оказалось, не работала. Спросить было не у кого, и тут вот оно. Волшебный мир сам за ней явился и решил прибрать к рукам, раз уж она и без того о них знала.

В этом мире, расползшемся в границах СНГ, было все: свои министерства, свой президент, своя армия, свои школы. Возможно даже свои города, целиком населенные волшебниками, но в этом Елена не была уверена наверняка. Из Рязани ей пришлось переехать в Свердловскую область, под Екатеринбург – столицу Союза магического народа республик. Таким гражданством она теперь могла похвастаться.

Могла она теперь похвастаться и большим домом с отдельной библиотекой, мозаичным паркетом, пушистыми азербайджанскими коврами, тяжелыми бархатными шторами на каждом окне и дубовыми панелями, как на заветном биофаке в Москве. Могла похвастаться двойной фамилией через дефис и родовым медвежьим гербом, смышленым сыном и тем, что после родов не располнела, только именной табличкой на двери кабинета похвастаться не могла. И даже приписки «доц.» у нее не случилось.

Наука пала жертвой любви. Кандидатская так и не написалась, все отсрочки были просрочены, а вместо кладовой со сгущенкой у нее теперь была кухня, что готовила сама по наказу падчерицы Веры. Только Елена все равно предпочитала кукурузные палочки зеленой фасоли, особенно когда работала.

Онтогенез повторяет филогенез. Это ей вдолбил в голову еще дедушка, и с этой истины Елена начала свое исследование магии. Благо, что под рукой было сразу двое подопытных.

Тихону – пять, его магии два года. Оба родителя волшебники, воспитывается матерью и дедом в магической среде, с отцом не общается. Его домагическое развитие ничем не сдерживалось, поэтому магия после проявления быстро стабилизировалась.

Мише – три, магии пока нет. Мать неволшебница, отец маг, для него это поздний ребенок. Также воспитывается в магической среде; мать понятия не имеет, как стимулировать его домагическое развитие, и надеется, что оно произойдет без ее участия.

Больший интерес для исследования представлял старший мальчик. Его магия прошла путь от неконтролируемых вспышек до произвольного орудия забав. Примерно так же развивалась речь, но ее эволюцию можно было отследить по физическому изменению речевого аппарата. Развитие магии изменениями тела не сопровождалось.

В возрасте трех лет оба ребенка прошли полное антропометрическое исследование: Елена измерила их рост, вес, окружность головы и грудной клетки, жизненную емкость легких и мышечную силу. Различия были минимальными – Тихон был длиннее. Но магия у него была. У Миши в те же три года не наблюдались даже вспышки.

Задней мыслью Елена грешила на себя. Разбавила гены. Но у нее не было достаточно данных для того, чтобы делать такие выводы. Если быть до конца честной, у нее вообще не было права делать какие-либо выводы. От ненаучности рассуждений ее первый научный руководитель наверняка вращался в гробу, как турбина, и мог осветить собой всю Рязань. Сколько бы она ни просила Алексея ввести ее в научный круг, он только виновато пожимал плечами и отвечал, что союзные ученые таким не занимаются.

Вот в Пермском исследовательском институте магических инноваций занимались энергетикой – как Елена успела понять, магам не нравилось зависеть от добычи угля и нефти. А в Екатерининском НИМИ, куда даже Алексею не давали проходку, разрабатывали новое оружие. В общем, история собственного развития магов не интересовала. Они просто знали, что просвещенное колдовство к ним завез Петр Великий, а до него колдуны и ведьмы только и делали, что прятались от церкви.

Елена даже думала найти Ренату, помнила еще, что ее отец был академиком, но вряд ли шифровал колышками военные разработки. Они не виделись четверть века, Елена ничего о ней не знала. Может, и сама Рената пошла в итоге в науку? По стопам отца, как сама Елена за дедом. Но отчего-то ей было страшно спрашивать у Алексея, знает ли он колдунью Камаеву: вдруг не только ее магии, но и самой Ренаты никогда не было.

От долгого сидения на коленях у Елены затекла спина, она еле разогнулась. Все-таки, ей уже не двадцать лет, чтобы три часа кряду ползать по библиотеке от бумажки к бумажке. Она сама не заметила, как вылезла в коридор. Надо было что-то поесть. Калораж кукурузных палочек не покрывал работу нейронных связей.

Да и дети, наверное, есть хотели?

Она была уже на полпути к кухне, когда Алексей портировался в прихожую. Траекторию движения пришлось сменить.

– Здравствуй, дорогая. – Елена получила короткий поцелуй в губы и усталую улыбку.

Мальчики чуть не снесли его с ног, Алексей подхватил их обоих и понес в столовую. Для Тихона и Миши его приход всегда был праздником. В те времена, когда она сама еще была Леночкой, она также бросалась папе на шею, когда он возвращался вечером из мастерской. Ее отец был насквозь пропитан машинным маслом, от Алексея пахло каменной сыростью Медной горы.

– Я думала, вы вместе с Верой вернетесь, – сказала Елена, когда они расселись за пустым обеденным столом.

– У нее скоро суд с Олей. – Передав жене сына, он снял мундир и закатал рукава рубашки. – Пытается вытянуть непредумышленное причинение смерти.

– А оно непредумышленное?

– Зависит от того, с какой стороны посмотреть. – Алексей заулыбался. По велению его руки дипломат влетел в столовую и опустился на соседний стул. – Прокурорчик будет тянуть на максимальный срок, но Вера его с потрохами съест, еще не оперился.

– А что за дело?

– Вера расскажет, когда выиграет. Смотри, – он открыл дипломат и бережно вытащил перемотанную бечевкой бумажную папку, – у меня для тебя есть сюрприз.

Ни цветами, ни духами «мэйд ин франс», ни шоколадными конфетами фабрики имени Крупской или ее магической конкурентки – фабрики Виты Каллаур – Елену было не удивить. Алексей это знал и по мере возможностей баловал интересными бумажками до того, как их хоронили в закрытых архивах.

– Что это? – От запаха старины кружилась голова. Елена осторожно перекладывала ветхие документы.

– Свод указов времен Петра Великого. – Алексей завязывал фартук. – Это все про магов. Ты есть будешь?

– Потом.

Муж разливал по тарелкам суп, дети стучали ложками. Елена радовалась, что мать в детстве заставляла читать Псалтирь на церковнославянском, хоть сейчас от этого была польза.

Царским указом было велено разыскать колдунов и ведьм, чтобы те создали школу для обучения юных магов из дворянского сословия по подобию европейских академий. История становления института магии в Российской империи никак не помогала ей понять, откуда эта магия все-таки взялась. Восторг в ее взгляде медленно угасал.

– Петр I создал школу. – Елена разочарованно отложила бумаги.

– Лучшую школу! Хаптай-Агдун несколько веков выпускает самых сильных магов в мире. В сороковые кучка школьников в одиночку справилась с генералом магической армии Гитлера.

– И где они теперь?

Алексей поджал губы.

– Почти все погибли.

Елена печально усмехнулась. Ей очень не хотелось в одиночку перепахивать это научное поле, а встать на плечи предшественников не представлялось возможным. Предшественников не было.

Решено было стать первопроходцем.

Глава 2

Женские тела так сильно отличались от мужских. Изгиб от ребер до тазобедренных костей, полные икры, тонкий контур рамки яремной впадины и упавшая от смерти грудная клетка. Ольга всматривалась в снимки судмедэксперта уже глубокой ночью.

Светильник не щадил и резал по глазам. Ольга убавила яркость, свет подсветил бледное лицо. Спектакль давали в ее голове. Прописанной была лишь финальная сцена, жирная точка в замысле драматурга – убийство. А вот завязка и кульминация вышли смазанными и неубедительными, несмотря на грамотно выстроенную защиту Голицыной-Мартыновой. Адвокат настаивала на непредумышленном. Причинении смерти, конечно, как бы смешно это ни звучало.

Обвинение и защита в этот раз играли не на равных: у Боброва это был уголовный дебют, а Вера легко крутила фактами прямо перед его носом. Приходилось разбираться во всем самой, вплоть до каждой авторской ремарки. Заседание поставили на утро.

Сон садился на плечи, свешивал ноги и заставлял ниже склоняться над столом. Ольга опрокинула в себя стакан воды, магия внутри едва заметно отживела и потекла от горла к рукам, согревая замерзшие от полудремы пальцы.

Набрасывая поверх рабочего костюма чернобурковую шубу, Ольга думала о том, что действует вне законодательства и самовольно вмешивается в ход процесса. В этой постановке у нее должно было быть минимум реплик. Сказать честно, она была не против просто не мешать Вере делать свою работу. Таких подсудимых у нее было тринадцать на дюжину, но второму дню суда никто не возразил – в Медной горе дотошность судьи Бржезинской была делом привычным.

Привычным делом был и поиск правды. Она не могла позволить себе вынести неверный приговор. За эту ошибку приходилось платить: если не живым, то так мертвым. Иметь дело с последними было запрещено, вот только перед живыми они имели одно безусловное преимущество – мертвые никогда не врали.

От ночных портаций в Хаптай-Агдун предостерегали, особенно когда до жути хотелось спать – не вовремя прикрыв глаза, можно было так и остаться в вакууме пространства, а не попасть на другой конец страны. Вот только совет, пусть и директрисы – не закон, и Ольга легко могла себе позволить его нарушить.

На счастье, она не промахнулась и оказалась в какой-то деревне. В последнее время пошла мода называть это поселками городского типа, но стоящая перед ней халупа выглядела уж больно удручающе. Калитка висела на одной хлипкой петле, трухлявый забор держался из последних сил, а двор застыл в вечной стройке – в России, как известно, заканчивать ремонты было не принято.

Она выпустила перед собой шар света. Внутрь вошла, когда он облетел все комнаты. Было пусто, но не страшно. Только зябко. Ольга засунула руки в карманы: хоть регистраторы магии и сняли, когда стало понятно, что Федотову в любом случае грозит тюрьма, она бы не рискнула здесь серьезно колдовать. Магии в округе не было на много километров, даже жилище подсудимого отдавало ее духом едва-едва.

Внутри находиться было приятнее. Смертью в доме совсем не пахло, зато воняло раскатанной в три слоя эмалью с суриком. В материалах дела было сказано, будто Федотов так перепугался, что не только протащил девушку по свежевыкрашенному, допер до леса и закопал ее там, но и успел посокрушаться по поводу испорченного пола и быстро все исправить. Ольга внимательно вгляделась себе под ноги: крови тут никогда и не было.

Она с недоверием осмотрела заявленное место преступления. По показаниям подсудимого, он нанес жертве семь ножевых после того, как та заявила, что забеременела от него. Убитая, по меткому комментарию прокурора Боброва, была последней проституткой на деревне, а по неохотным свидетельствам односельчан – непроходимой тупицей, мозгов которой хватало только на то, чтобы брать еду в обмен на раздвинутые ноги. Своего жилья не имела, семьи тоже. Следователь по делу честно признавался, что был готов запрашивать ордер на извлечение показаний сразу из памяти, настолько сильно не хотели все местные бабки добровольно рассказывать об этой несчастной. Но в итоге выяснил, что девочку в полуторагодовалом возрасте оставили у местной церкви после неудачной попытки утопить, поп взял ее к себе на воспитание, а когда девчонка оформилась, сам же ее и оприходовал, сам же и объявил шлюхой, сам же и выгнал. С тех пор без малого восемь лет несчастная шаталась от порога к порогу, от мужика к сердобольной старухе, пока не обрела покой в той самой единственной на весь сруб комнате с косыми стенами и низким потолком. По крайней мере, так заявлял подсудимый. Также он заявлял, что каждое из семи ножевых ранений пробило насквозь по одной крупной артерии совершенно случайно. Ольга в такие случайности верить не собиралась.

Обходя дом, она едва дышала, прислушиваясь к сухой морозной тишине и собственным ощущениям. Ольга точно знала – здесь никого не убивали, но это не значило, что ее не найдут здесь убитые. Чужое незримое присутствие прошлось у нее холодком по позвоночнику. Она застыла, не решаясь обернуться.

– Ты можешь рассказать мне, что здесь случилось? – Вместе со словами изо рта выходили облака пара.

– Меня здесь любили, – ответил ей скрежет. Первое ножевое нанесли по горлу, связки были повреждены.

– Любили? – Слишком созвучно с «убили».

– Он был другой. Он не бил меня. Не издевался. Заботился.

– Он убил тебя? – Бржезинская не ожидала услышать оправдания.

– Я не знаю, в чем я провинилась. – Ольга скосила глаза: для той, кого убили так недавно, мертвая выглядела жестоко изуродованной. – Я сделала все, как он говорил.

– Что он тебе говорил?

– Что не надо бояться. – Блеклые очертания девушки, как рентгеновский снимок, которых Ольга насмотрелась на парах по судмедэкспертизе, пока училась на юридическом, бесшумно приближались, заставляя руки покрываться гусиной кожей. – Он говорил, что я вернусь.

– Откуда вернешься?

– Из леса. – Ольга напряглась: показания не сходились. – Он обещал, что я вернусь через три дня. И что я стану умной. И самой красивой.

– Расскажи, что он сделал.

– Он положил меня. Велел зажмуриться. Потом стало больно, вот тут. – Полусгнившей рукой девушка указала на горло, из раны, как штык, торчала сломанная гортань. – Я хотела кричать, но не могла. Потом он еще раз ударил, вот здесь. – Из солнечного сплетения в приветливых объятиях раскрывались ребра. – И тут. – Матка ошметком свисала из раны, Ольга невольно прикрыла глаза: физическое тело погибшей было в куда более лицеприятном состоянии. – Потом были плечи, – которые сейчас торчали круто вверх, напоминая вставшие на дыбы погоны, – и бедра. – Нервно сглотнув, Ольга заставила себя приглядеться: все тело девушки, казалось, было насажено на бедренные кости, как на колья, а выломанные назад колени придавали ей вид болотной птицы.

– Он это здесь с тобой сделал?

Убитая слишком глубоко погрузилась в воспоминания о своей смерти:

– В земле было тихо. Зачем меня вытащили?

– Ты можешь мне показать, где он с тобой это сделал?

– Верни меня обратно в могилу! – Бесплотные пальцы сомкнулись на руке Ольги весьма ощутимо, она вздрогнула от неожиданности. Обезумевшая от страданий душа смотрела на нее тупым стеклянным взглядом, с которым было бесполезно спорить.

– Веди меня к своей могиле.

Они шли против природы. Оставляя на рыхлом снегу факсимиле, Ольга следовала за убитой, в момент нарушая не только кодекс непредвзятого судейства, но и главную заповедь мира магов: дел с мертвыми не имей. Говорили, что Смерть играет со скрещенными пальцами, так что, даже приняв ее правила, можно было потерять гораздо больше, чем только свою жизнь.

Оправдать себя Ольга могла лишь тем, что мертвые сами ее находили. Разрешения они не спрашивали; не планировавшие попадать под руку убийцы или несчастного случая находили ее и дома, и в Медной горе, и даже в скверах Екатеринбурга. И все, как один, для упокоения просили правосудия и справедливого наказания. Задать вопрос по-достоевски было некому, поэтому Ольга сама разрешила себе не отказывать тому миру в просьбах.

Рентгеновский силуэт блек в полутени голых веток. Чем дальше они уходили в лес, тем сложнее узнавались места с фотографий следователя. Ольге было не по себе. Убитая не собиралась останавливаться, хотя тот овраг, что в деле числился местом захоронения, уже остался позади. Они спускались с высокого берега вниз, огни деревни давно потонули за горизонтом, путь освещал лишь тусклый могильный свет бесплотной тени.

Деревья стали редеть, земля вязко проседала под шагами – неподалеку слышался тихий ход воды. Мертвая застыла посреди прогалины, неотрывно глядя себе под ноги.

– Тут, – хрипло произнесла она, указав распухшим от гниения пальцем на землю.

Ольге пришлось приглядеться. Чернозем был весь в неглубоких, но четких рытвинах. Их не засыпал снег, не размыла грязь, в них не набежала вода. Каракули по почве будто расчертили спиртовыми чернилами. Судья присела на корточки и, сняв перчатку, растерла между пальцами землю. Для такого плодородного района она была слишком сухой, рассыпалась в мелкую крошку и пахла так странно, но так знакомо, что натянулись все жилы. Ольга поднесла ладонь ближе к лицу: тяжелый железистый запах залепил ей пощечину, она резко выпрямилась и вытерла руку о брюки.

Несколько верхних рытвин сложились в кривой ромб. Ольга разглядывала его, как в галерее, каждый мазок, каждая светотень была важна для понимания замысла художника. Она поняла, что ходит по начерченному кругу. Это значило лишь одно – Бобров был недалеким полудурком.

Здесь провели ритуал.

Ольга подумала об этом слишком громко. Мертвая скрипуче повернула шею в ее сторону, но ничего не сказала. Она молча легла навзничь, макушкой и большими пальцами ног касаясь линии – диаметр круга был точно выверен под нее. Все рытвины неожиданно тоже приобрели свое значение. Гортань, плечи, солнечное сплетение – вершины четырехугольника, матка и бедренные кости соединялись в куриную лапку какой-то руны. Пульс замедлился сам собой. Ольга дышала ртом и вдыхала в себя речной туман, он оседал на верхнем небе. Вода делилась с ней памятью, вкус у нее был однозначный. Вкус смертной казни за практику некромантии.

– Ты видишь? – Мертвая приподнялась. – Могила не принимает меня. Почему я не могу вернуться назад? – Полупрозрачными ладонями она долбила по земле. – Я хочу за ворота. Отведи меня туда!

– Я помогу тебе. – Слова застряли в пересохшем горле, но были услышаны.

Мертвая замерла – глаза у нее некогда были тускло-синими, а вот тупой взгляд всегда смотрел в никуда – и кивнула. Обдав холодом сквозь мех, она проковыляла мимо, к реке, и слилась с наваристым туманом.

Хотелось осесть наземь, но еще больше хотелось выпить что-нибудь горячее, разогнать застывшую от страха кровь. Привыкнуть к мертвым не получилось даже за несколько лет. Почему они приходили именно к ней, Ольга не знала. Она училась на Воронах, как и все там, черпала силу из неживого. В один момент неживое само стало тянуться к ней. Списать это на стихийную магию не удавалось. Неволшебники такое называли талантом, а маги поддакивали лишь с той оговоркой, что этот талант сидит внутри с самого рождения и проявляется с первой попыткой колдовства. Ольга в детстве играла с водой, а мертвых не видела, не то бы спросила у матери, как обратить на себя внимание отца. Она стала судьей – тогда они и пришли.

За свой то ли талант, то ли фантасмагорию умирать не хотелось, вот Ольга и молчала. Некромантия нарушала все мыслимые законы мироздания, вмешиваться в ход вещей не имела права даже директриса де Руа, хотя многие считали, что она за этим ходом и следит, его и останавливает по собственному желанию. Баек вокруг ходило много, но правду не знал никто. Искать дорогу в тот мир позволялось исключительно заядлым теоретикам в научных институтах, ученым с особым разрешением, типом магии и только под надзором министерства образования, службы магической разведки и президента лично. Все остальные тоже могли постичь тайны смерти, вот только поведать о них не успевали – их лишали магии и казнили.

Выносить приговор по обвинению в некромантии было верхом лицемерия, хотя Федотов, вне всяких сомнений, заслуживал казни. Надежда была только на то, что Бобров выбьет у Голицыной-Мартыновой предумышленное убийство, и пожизненных каникул в тюрьме будет достаточно для того, чтобы бедная девушка успокоилась. Но, судя по тем материалам, что ей предоставили перед судом, прокурор грозился проиграть дело совсем всухую, а душа несчастной – так никогда и не найти упокоения. Судья Бржезинская не любила заключать сделки с совестью. Сейчас иного выхода у нее не было: даже если она не могла вменить в вину некромантию в силу невозможности предоставить доказательства, то, по крайней мере, она могла заставить подсудимого глубоко пожалеть о том, что он вообще решился пойти на это.

***

– Протестую, к материалам дела не относится.

Бобров выглядел жалко, но судье пришлось поддержать адвоката.

– Протест принят. – Голицына-Мартынова сияла, будто именинница. Любую попытку прокурора свести дело к предумышленному убийству она разбивала в пух и прах, Ольге даже придраться было не к чему. – Марк Борисович, если у вас кончились существенные доказательства, я передам слово стороне защиты.

– Прошу прощения, ваша честь. – Боброва трясло, но вряд ли от гнева, скорее от отчаяния. Сил на то, чтобы испытывать к нему жалость, у Ольги не было. – Сторона обвинения предоставление доказательств закончила.

– Для предоставления доказательств со стороны защиты приглашается адвокат подсудимого.

Вера, конечно, была очень похожа на своего отца, и Ольга на каждом совместном суде сокрушалась, что старшая из дочерей Алексея выбрала другую сторону. Таких прокуроров им не хватало. Голицына-Мартынова поднялась со своего места и подошла к столу Боброва. Ольга невольно отвернулась: смотреть на то, как разорвут на кусочки прокурора, ей совсем не хотелось.

– Сторона защиты в качестве доказательства представляет запись свидетельских показаний. – Папка, которую Вера держала в руках, отправилась в свободный полет на стол судьи, освобождаясь от стесняющих ее застежек. – Гражданка Смолякова А.И., 1940 года рождения, соседка подсудимого Федотова. – Судья надела очки и пробежала глазами по протоколу беседы следователя со свидетелем.

– Принимается. – Вера кивнула, и зал заполнился хриплым голосом старухи:

– На эту шалаву? На эту шалаву заявление о пропаже писать?

– Да.

– Да все рады были, когда ее три дня не видно, не слышно было, прости Господи. Ментов вызвали и то потому, что кому-то примерещилось, что он там деньги закапывает, ну.

– В деревне ее не любили?

– Эт токмо городские блядей любят.

– А сами с погибшей как давно говорили?

– Говорила. Недели за три до всего этого.

– И о чем говорили?

– А о чем с ней говорить-то можно, дружок? Пригрел на груди своей Герка шалаву, я ей и сказала: «Недолго музыка играть-то будет, милая, надоест – выгонит, ток если не залетишь».

– А она что?

– Да ничего, что. Оскалилась, мол, «он не такой, не такой». Да какой не такой, как будто от тебя есть другой толк, на то только и годилась всем кобелям, чтоб тебя трахать.

– А про Федотова что сказать можете?

– Да жалко его. Хороший мужик, рукастый, помогал мне часто. А тут…

– Ну, ежели рукастый, так и что, убить не мог?

– Да отчего ж не мог, Герка с характером.

– Это что значит?

– Да я малым его помню, к бабке его свозили, чтоб в городе не мешался, дрался со всеми, хоть ты ему слово поперек скажи. Вот и эта, видать, довела, не рассчитал. Слушай, его ж посадят, наверное?

– Да уж, наверное.

– Вот зря он с ней связался, я ему говорила…

– Спасибо, гражданка, очень помогаете…

– Ваша честь, материалы не имеют отношения к делу! – Бобров отдышался и собрался брать реванш.

– Протест принимается. Адвокат, обоснуйте причастность материалов.

– С удовольствием, ваша честь. – Голицына-Мартынова повела рукой, и материалы из увесистой папки поднялись в воздух, готовые ассистировать. – В данном фрагменте свидетель Смолякова упоминает два крайне важных для торжества справедливости факта. Первый – подсудимый Федотов с раннего детства отличался вспыльчивым характером, показания свидетеля подтверждаются справкой из начальной магической школы №2 по московской общине, где обучался подсудимый, а также свидетельствами классных руководителей Федотова периода его обучения в доме Коней в стенах Всесоюзного училища основ колдовства и высшей магии имени Н.К. Крупской. – Документы по очереди подлетали к глазам Бржезинской, после чего лениво лавировали до стола Боброва и возвращались обратно в папку. – Уже по этим свидетельствам без дополнительной экспертизы суд может сделать вывод, что подсудимый Федотов крайне склонен к неконтролируемым вспышкам гнева…

– Протестую, ваша честь! – Марк вскочил так резко, что опрокинул свой стул. – Апеллирование к состоянию аффекта невозможно в силу характера орудия убийства, мы говорим о волшебнике!

– Протест отклонен, дайте адвокату закончить мысль.

– Спасибо за замечание, господин прокурор, я как раз собиралась переходить к этой немаловажной детали. – Вера повернулась, со стола взлетел большой кухонный нож, заявленный в качестве орудия убийства и признанный таковым экспертизой. – Прокурор Бобров совершенно справедливо заметил, что мы говорим о волшебнике, но я подчеркну, что мы говорим о волшебнике, который отказался от своего магического гражданства, живет в обычном немагическом поселении и ведет обычную немагическую жизнь.

– Протестую, к делу не относится!

– Протест отклонен. – Ольга не на шутку раздражалась. – Прокурор, прекратите протестовать в каждую паузу на вдох и на выдох. Вера Алексеевна, продолжайте.

– Спасибо, ваша честь. Марк Борисович, спасибо и вам тоже, так мило с вашей стороны предоставлять мне дополнительные доказательства невиновности моего подзащитного. – Ольга покосилась на Боброва: его цвет лица с багрово-томатного сменился на пепельный. – Для нас с вами, кто родился и вырос в магической среде, более естественно откликаться на внешние раздражители своей магией, что и сделали вы, Марк Борисович, прямо сейчас, когда обдали меня волной своей гневной энергии. Но мой подзащитный, – теперь Вера обращалась непосредственно к Ольге, – родился в смешанном браке, рос без отца-волшебника, его воспитывала мать, которая не была колдуньей, и все по тем же свидетельствам из учебных учреждений нам известно, что подсудимый Федотов с самого раннего детства был более склонен к проявлению физической, а не магической агрессии. Так что, господин прокурор, ваша честь, тот факт, что подсудимый совершил убийство гражданки Ушаковой при помощи обычного разделочного ножа и без посредства своей магии, является прямым доказательством непреднамеренности его действий. Сторона защиты ходатайствует о переквалификации действий обвиняемого и прекращении уголовного дела.

– Ваша честь! – Ольга уже боялась, как бы ее собственная магия не вышла из-под контроля, но ограничилась строгим взглядом поверх очков. Бобров застыл на полуслове.

– Ну?

– Ваша честь, я протестую. В представленной записи свидетель Смолякова сообщает, что подсудимого в детстве часто отправляли гостить к другой родственнице, значит, его воспитанием занималась не одна мать. – Бржезинская перевела взгляд на Веру, та еле заметно улыбалась.

– Благодарю за вопрос, Марк Борисович. Действительно, в возрасте с четырех до семи лет подсудимый часто бывал у своей бабушки по отцу – Федотовой Прасковьи Макаровны.

Перед глазами у Ольги встало свидетельство о смерти двухлетней давности. Краем глаза она заметила очередное шевеление за столом прокурора, но даже ее терпению был предел:

– Сидеть.

Бобров вжал голову в плечи под ее шипение и решил не рисковать. Вера продолжала:

– Прасковья Макаровна, как и ее внук, магического гражданства не имела, даже его не получала. Единственным свидетельством того, что бабушка подсудимого была колдуньей, является запись из начальной магической школы №7 по московской общине. – Очередная бумажка всплыла перед Ольгой, но она уже не имела сил в них всматриваться, победа Голицыной-Мартыновой в этом раунде была очевидной. – В училище колдунья Федотова не обучалась, так что нет ни единого основания полагать, что она могла привить внуку привычку использовать волшебство в повседневной жизни. В доказательство этому предположению можно привести отсутствие свидетельств соседей о каких бы то ни было странностях в поведении и быту Федотовой или ее внука.

В зале повисла махровая тишина. Бобров нервно зыркал на Ольгу, но та молча рассматривала материалы адвоката, сжимая пальцами виски. Заседание нужно было переносить.

– Вера Алексеевна, вы говорили, что в записанном фрагменте свидетель упоминает два важных для процесса факта.

– Так и есть, ваша честь.

Вера верила в свою победу и имела на это полное право. Чего таить, если бы Ольга не знала наверняка, она бы давно решила удовлетворить ходатайство стороны защиты. Но она знала, как и знала, что если вынесет приговор по заявленной прокурором статье, да еще и даст Федотову полный срок, ее судейская карьера на этом может закончиться. Она кивнула Голицыной-Мартыновой, та продолжала.

Вторым важным для процесса фактом, по мнению Веры, был пустой лист экспертизы энергетических следов. Эту экспертизу обычно назначали в бракоразводных процессах, когда подозревали одного из супругов в измене, или в делах о сексуальном насилии.

– На что я смотрю? – Бржезинская недоумевала. – Здесь ничего нет.

– Так и есть, ваша честь. – Вера выдержала паузу, позволив Боброву ознакомиться с материалами. – Потому что между моим подзащитным и убитой Ушаковой не было сексуальной связи.

– Изъясните свою мысль, Вера Алексеевна. – Ольга хмурила брови, Бобров за своим столом сидел в полубомороке.

– Ваша честь, если позволите, я бы хотела перейти к допросу подсудимого. Это позволит суду лучше понять значимость представленных доказательств.

– Сторона обвинения не возражает? – Марк покачал головой, пялясь перед собой в одну точку. Уже смирился с позором. Короткий удар молотка о подставку заставил прокурора выйти из оцепенения. Ольга поджала губы: Боброва она знала со студенческой скамьи, но даже не подозревала в нем такую бестолочь.

Федотов Герасим Трофимович из Липецкой области, село Горлово, был угрюм, под стать своему имени. Его допрос забрал у Ольги последнюю надежду на обвинительный приговор: в день убийства Федотова уволили с работы, на аванс дали пакет мясных обрезков, денег не было, рвал и метал, напился. Неужто несчастная и правда неудачно попала под руку?

– Нарвалась она. – Ольга с трудом не верила в его слезы. Так хорошо врать не умел даже Меншиков, но она точно знала, что Федотов врал. Или не врал? – Не хотел я.

– Герасим Трофимович, что было между тем, как пришла гражданка Ушакова и тем, как вы нанесли ей первый удар?

– Вы же знаете про Олесю? – Федотов поднял на судью свои тяжелые бетонные глаза. – Ее ж мать утопить пыталась, не смогла. А она это… ну, в общем, слабоумная выросла. Доверяла всем, за чистую монету все. Ее и пользовали, кому не лень было. Хоть кормить кормили, мрази.

– Протестую, ваша честь, подсудимый не отвечает на вопрос.

– Протест принят. Федотов, отвечайте на вопрос адвоката.

Герасим тряхнул головой.

– Гражданка Ушакова пришла где-то к часу, хотя я говорил ей, чтоб она не шастала ночью. Журить начал. Ну, – подсудимый облизнул губы, – ладно, орать начал. Последняя капля уже была. – Федотов ни на кого не смотрел, не искал поддержки у Веры, не заискивал перед Ольгой. Бржезинская такой взгляд в себя хорошо знала, но если обычно он ей красноречивее всех речей защиты говорил о невиновности, сейчас этот взгляд лишь сильнее запутывал. Мертвые ей никогда раньше не лгали. – Ну, я сказал ей, что раз она не может ради крыши над головой, еды и нормальной жизни одно простое правило исполнить, то пусть катится на все четыре стороны. А она возьми да и ляпни, что того… что беременна. Ну тут я с катушек слетел, говорю, «а ну веди, что за мразь тебя?», нож сжал, думал, урою мудилу. Уж сколько она от них бед натерпелась, еще этого не хватало. А Олеська… гражданка Ушакова, простите, она возьми да и ляпни, что от меня. Как громом к земле прибила. Я заревел. Замахнулся рукой, а в ней нож. Ну и в горло. – Герасим умолк и замер. Ольге было не по себе: она верила в его слова, но что-то не давало ей верить в раскаяние. Он говорил об убитой, но дрожь в голосе адресовалась будто бы не ей.

– Что было потом? – Голос судьи прозвучал слишком резко, Федотов вскинул на нее голову и смотрел так, будто первый раз видел.

– Она повалилась, а меня как с цепи сорвало. Я ее одну, бедную… ее за всех бил. А когда понял, что натворил, уже поздно было. Из нее крови, как из поросенка натекло. Мертвая была уже. – Мужик хлюпнул носом и утер щеки.

– Герасим Трофимович, почему слова о вашем отцовстве вас так разозлили?

– Да потому что не спал я с ней. Ни единого раза. А она, небось, испугалась, что залетела от кого-то из этих, шакалов, а ей сказали, мол, не теряйся, скажи Герке, что его, он тебя и не выгонит. – Подсудимый ощутимо злился от этих рассуждений. – Да только дуры, старухи эти. Они-то, стервы, думали, что она у меня как подстилка живет, а я ее не трогал ни разу. Научили на ее голову, а я сорвался…

Избыток вкуса убивает вкус. Ольгу мутило от лжи, настолько густо приправленной настоящими чувствами, что даже она не учуяла запаха гнили. Федотов лгал, ей следовало принять это за аксиому, и тем отвратительнее была эта ложь, чем искуснее он выдавал ее за чистую правду. Тишина паузы чрезмерно затянулась, убийца поднял глаза на судью и, видимо, увидел что-то на дне ее взгляда, что заставило его испугаться. По-настоящему испугаться. Но уже в следующее мгновение наваждение рассеялось, Ольга смотрела в по-прежнему глухие и шершавые бетонные глаза, полные скорби и раскаяния, но теперь она была уверена – эта скорбь была не по убитой, не в ее смерти Федотов раскаивался, а, значит, отмстить ее могла лишь высшая мера наказания. Молот взметнулся в воздух и опустился на подставку:

– Суд откладывает заседание, так как дело не может быть рассмотрено в текущем процессе.

К ней тотчас ринулись оба – Вера и Бобров.

– Ольга Феликсовна, в чем дело? – Голицына-Мартынова явно рассчитывала уже сегодня почивать на лаврах. Судья наспех выдумывала причину:

– В материалах ничего не было о слабоумии Ушаковой, и экспертизу энергетических следов проводила только одна сторона. Не стоит думать, Вера Алексеевна, что если вы Боброва можете подловить на незнании процессуального кодекса, то это сработает и со мной.

– Да я не думала…

– Уведомление о новой дате отправлю вам обоим вечером. – Вера была ошарашена, и Ольга понимала, почему – дело было кристально чистым, зачем рассматривать его еще день, было неясно. Никому, кроме самой Ольги. – Бобров, у тебя три минуты, чтобы занести в мой кабинет материалы по делу.

Едва дверь закрылась, Ольга опрокинула в себя целый графин воды. Ей полегчало: удушливая тошнота отступила, сердце перестало сдавленно биться о дно желудка, и мысли снова текли в голове размеренно и ровно. Лицемерие или нет, но Федотов убил человека. Ольга никого не убивала. Ни сама, ни за себя, ни для себя, только для них. И сейчас одна из них нуждалась в справедливости, вероятно, больше, чем кто-либо другой на ее памяти. Это дело она спустить не могла.

– Ольга Феликсовна? – В дверной проем влезла модная стрижка Боброва. – Извините, задержался. – Прокурор аккуратно водрузил на ее стол все папки, но верхняя все равно сползла и стремглав полетела к полу.

– Садись. – Ольга поймала на лету папку и отправила к остальной башне. Дверь послушно закрылась, щелкнул замок.

– Я хотел поблагодарить вас, Ольга Феликсовна. – Марк нервно растирал потеющие ладони. – Если бы не вы, она бы меня совсем размазала…

– Бобров, я не ради тебя это сделала. – Он прикусил язык. – Это не суд сегодня был, это позор. Твой позор. Понимаешь? – Зеленые глаза прокурора поникли за стеклами прямоугольных очков. – Ты где учился, Бобров?

– Тут. – Марк сутулился, пытаясь занимать как можно меньше места. – На курсах при министерстве.

– И все? – Он кивнул. – А лет тебе сколько?

– Двадцать девять. – Бржезинская с трудом представляла, насколько ужасный у него сегодня день, и насколько еще более ужасным она сейчас его делала. Этот урок должен был пойти ему на пользу. Но сейчас он всеми силами стремился плотнее скукожиться в своем пиджаке.

– Куда ты там в пол вжимаешься, все равно не провалишься.

– Извините.

– Бобров, ты когда получал это дело, ты хоть что-нибудь дальше первой строчки читал? Ты знал, что у тебя Голицына-Мартынова оппонентом будет?

– Знал.

– И что, петух не клюнул, что готовиться надо?

– Да мне дело простым показалось, я не думал… – Он пожал плечами.

– Вот именно. – Бржезинская расстегнула ворот мантии. – Ты не думал. А Вера думала. А еще Вера училась в МГУ на юрфаке, а потом еще в Гарварде, а потом еще здесь на курсах. А еще Вера наизусть УПК знает, а еще каждый вечер за чаем с отцом сложнейшие процессы разбирает. Кто ее отец ты хоть знаешь?

– Министр юстиции наш, – промямлил Марк. – Генеральный прокурор, Алексей Петрович.

– Спасибо на этом. – Ольга налила себе еще стакан воды и откинулась на спинку кресла. – Так что ты не удивляйся, что она тебя раскатала. Ты лучше соберись и думай, как тебе дело выиграть.

– Да никак, видимо.

– Чего? – Ольга даже поперхнулась.

– Да он ее, кажется, правда не специально убил. Непредумышленное, все-таки, чего тут давить. Человеку жизнь портить.

– Бобров. – Ольга пыталась подобрать цензурные слова, но ей на это потребовалось почти полминуты. – Ты не Бобров, ты Дятлов. Голову свою четланскую включи уже. У тебя улик – во, – она показала ему ноготь мизинца, – а у Голицыной-Мартыновой материалов – во. – Марк без энтузиазма осмотрел руку судьи от плеча до кончиков пальцев. – Но что-то мне подсказывает, что дело не в том, что больше доказательств вины нет, а в том, что ты их не искал. Ты что про Федотова знаешь?

– Учился на Конях, восемь курсов окончил, – изучал некромантию, добавила про себя Ольга, но не озвучила, – в Перми жил, – второй магический центр Союза, – потом от гражданства отказался, в свою Липецкую область переехал, бабку выхаживал.

– И что, прям просто взял и от гражданства отказался? И случайно «забыл» зарегистрироваться как гражданин СССР? – Бобров нехотя пожал плечами. Он даже не задумывался, как это дело попало к ним в суд, если Федотов уже не был гражданином Союза, убил неволшебницу да еще и обычным ножом. – Значит так, Марк Борисович. Я ставлю заседание через десять дней. Это значит, что через неделю ты должен принести мне все, что нароешь. Начиная с того, с кем Федотов в детском саду дружил, заканчивая анализом почвы на его болотных ботинках. Прочеши всю деревню, весь лес, всю реку. Ханжина подними, чтобы везде с тобой ходил и записывал.

– Ханжин пошлет…

– Ханжин следователь, Бобров, а ты – прокурор. Он тебя по званию послать не может, понимаешь?

– Понимаю. – Он поднялся, но мешкал выходить. – Ольга Феликсовна, а если Вера права?

– Если Вера права, то ты докажешь то же самое, что и она. – Об этом прокурор вряд ли подумал. – У вас одна цель, Марк, найти правду. Иди давай, Бобров, грызи землю.

– Хорошо, Ольга Феликсовна…

– И со мной сразу свяжись, если что-то отроешь.

– Понял.

– И не смей никому взболтнуть, что я тебе помогаю.

– Понял, Ольга Феликсовна, спасибо. До свидания.

Бобров откланялся, и Ольга позволила себе уронить голову. Воспаленные бессонной ночью глаза саднило, но стоило их прикрыть, как тотчас перед ними вставал образ изувеченной души гражданки Ушаковой. Сил о ней думать у Ольги уже не было, так что было решено вернуться к этому делу, когда Бобров достанет хоть какие-то стоящие улики. Судья плотно зажмурилась, по темноте поплыли пятна. Мысленно сфокусировав внимание, Ольга позвала своего секретаря:

– Настя, что еще сегодня?

– На три часа предварительное слушание по делу об убийстве Мироновой. – Бржезинская едва удержалась, чтобы не сматериться: любили ей глухарей спихивать, суди, мол, Оленька, если не ты, то никто. Ну, никто, так никто.

– Переноси.

– На какое число, Ольга Феликсовна?

– После Нового года. И уведоми стороны.

– Будет сделано. – Настя еще училась на курсах, но уже была одной из лучших студенток. Ольга не сомневалась, что когда-нибудь ее секретарь еще задаст жару тому же Боброву. – Что-то еще?

– Если кто-то будет искать – меня нет. – Судья обессиленно стягивала с себя мантию. – Говори всем, что я дома, болею.

– И Константину Григорьевичу тоже?

– Константину Григорьевичу можешь сказать, что я умерла. – За последний месяц присутствие Меншикова в этом кабинете стало настолько чрезмерным, что Ольга невольно начала его избегать.

– Перенаправлять вам звонки?

– Нет. – Ольга поднялась с кресла и позволила шубе умоститься на свои плечи. – Если только Кожемяко звонить будет.

– Как скажете. – Ольга вышла из своего кабинета, и голос секретаря резко срезонировал внутри и снаружи ее головы.

– Портируй ко мне все, что на столе лежит. – Бржезинская настолько устала, что не имела сил нести в руках даже свою сумку.

Своды Гумешевского рудника, закрытого для штизелей1 под предлогом риска обвала, отзывались шагам верховной судьи глухим эхом. За ту половину века, что в этих штольнях обживалось правительство Союза, Медная гора совсем не утратила свою холодную пугающую загадочность: то тут, то там в малахитовых узорах чудился чей-то тяжелый строгий взгляд, от ощущения которого многим становилось не по себе. Ее саму незримое присутствие «хозяйки» всегда воодушевляло. Гора следила за порядком в делах и мыслях колдунов, порядку служила и Ольга.

Хаптай-Агдун тоже следил за порядком глазами мадам де Руа, но в школе все было «по-маленькому». Наказания директрисы, которые тогда казались кошмаром, были детским лепетом по сравнению с тем, что можно было получить за нарушение порядка здесь. За воровство здесь. За превышение полномочий здесь. В Медной горе все было по-взрослому, по-настоящему.

Суровость наказания соотносилась с тяжестью преступления, а Ольга и высшая справедливость наконец-то воевали на одной стороне.

«Горнорабочий, помни, что все сокровища земли отдала тебе Октябрьская революция!»

На остром крае битого окна красной тряпкой болтался советский плакат. Магия толкнула ржавые двери нерабочей администрации рудника, они распахнулись, приглашая в грязную зиму окраины Екатеринбурга. Из-под смешанного с песком снега опасливо выглядывал прилипший к асфальту лед. Стараясь не изгваздать замшевые сапоги, Ольга безболезненно преодолела этот зимний пляж и вышла на чистый переход.

– Эй, дамочка! – крикнул ей в спину розовощекий от боярышника дворник, но заниженную девятку уже заносило в противоположную от нее сторону. Магия дала большой крен, девятка пузом села на тротуар. – Ой-й, едрить твою переядрить…

– Глаза разуй! Баран тупой…

Водила пытался справиться с дверью, пока Ольга пересекала проезжую часть.

– Еб твою мать, я из-за тебя машине дно продрал!

– Какая, блять, досада. Рулить научись, козлина!

– Слышь, стерва, гони мне компенсацию! – Мужик полоумно зыркнул на нее сверху вниз. Растопырился, как петух, упер в бока руки и преградил путь. – Ты в курсе, сколько на ремонт уйдет?

Слабый толчок магии чуть не лишил его равновесия, водила попятился, давая Ольге возможность встать на тротуар. Она нависла над ним грозовой тучей.

– Я тебе такую компенсацию устрою, что ты не только свою девятку, права свои до конца жизни не увидишь.

– Да че ты?..

– Да ничего, резина голая, скоростной режим превысил. Радуйся, что гайцов не вызвала.

– Да ладно-ладно, че ты начинаешь?

– Я еще даже не начинала, – процедила она. Задерживаться в такой компании Ольга не планировала, так что оставила непутевого мужика наедине с его корытом, хотя могла снять авто с мели одним движением руки.

Фонарь около подъезда в припадке моргал, на весь квартал он последний остался в живых. Добраться домой до темноты у нее не вышло, даже если бы этот шумахер в качестве моральной компенсации прокатил ее на своем хламовозе. На то, чтобы идти сегодня на плавание, сил не было, равно как и сил забить холодильник свежими продуктами. В ход пошел стратегический запас пельменей, который сам собой варился, пока Ольга переодевалась и смывала с себя тяжелые сутки.

К бумагам, которые Настя любезно портировала на ее стол, Бржезинская не притронулась ни в тот вечер, ни во все последующие. Ее персона была популярна посезонно – когда убийств было, как Зайцев в Хаптай-Агдун, и когда от ее решений хлеб шел министерствам. По этим двум причинам разбираться в деле Мироновой у нее не было никакого желания. Ольга не собиралась прикрывать правом незаконные желания, чьи бы они ни были, хотя прекрасно осознавала всю их необходимость и важность. Закон у нее был для другого, для тех, кому больше рассчитывать было не на что. Прям как жестоко убитой Ушаковой Олесе, чья последняя надежда на справедливость не выходила на связь целую неделю, но отозвалась в сознании Ольги поздним воскресным вечером:

– Ольга Феликсовна, я нашел.

– Что ты нашел?

***

Федотов держался спокойно, даже когда прокурор начинал откровенно переигрывать. Подсудимый утверждал, что после магического училища помотался туда-сюда, да и решил от греха подальше красную корочку вернуть, паспорт обычный.

Но Бобров все десять дней добросовестно рыл носом землю: сразу после училища Федотов устроился в Пермский исследовательский институт магических инноваций и проработал там шесть лет, что для конца восьмидесятых было отнюдь недурно. К двадцати пяти он уже был младшим научным сотрудником в одной из ведущих лабораторий маго-военных технологий. Как всего этого добиться, не используя магию?

– Давайте попробуем ответить на вопрос еще раз, Герасим Трофимович: по какой причине вы, успешный молодой ученый на пике карьеры, решили отказаться от магического гражданства?

– Мне надоела эта работа. – Федотов уже цедил сквозь зубы. – Я понял, что не смогу в ней реализоваться.

– Вот как? – Бобров зашелестел бумажками. – И поэтому после Пермского ИИМИ вы подали свое резюме сразу в пять других исследовательских институтов? В том числе Екатерининский научно-исследовательский магический институт при правительстве Союза, в Дальневосточный НИМИ имени Романовой и даже в закрытый Северный НИМИ на земле Франца-Иосифа. Такие амбиции… С трудом верится, что вы собирались уходить из профессии. Может, все-таки скажете суду правду?

– Ваша честь, протестую. Какое отношение к настоящему делу имеет прежняя карьера моего подзащитного?

– Принимается. – Ольга понимала, как сильно хочется Боброву развернуться со всеми уликами, которые он нашел, но процессу это представление вредить не должно. – Прокурор, ближе к делу. Даю вам еще две попытки. – Очень не хотел�