Сборник рассказов о судьбах
© Вадим Сазонов, 2024
ISBN 978-5-0064-2965-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Тот, кого ты ищешь
Если ты ищешь, чтобы воздать благодарность, того, кто принес тебе счастье и покой, если ты ищешь, чтобы плюнуть в глаза, того, кто обрек тебя на несчастье, отчаяние и разочарование – подойди к зеркалу и вглядись в лицо того, кого ты ищешь.
Свободное такси
Был дождливый октябрьский вечер.
Он стоял на ветру, пытаясь укрыться от хлесткого дождя поднятым воротником. Торопился на день рождения к приятелю, предстояла отличная пьянка.
Первым остановилось такси, на заднем сиденье которого сидела женщина. Следом ехало пустое такси. Решив, что терять время на то, чтобы сначала довезти попутчицу, даже если это окажется дешевле, не стоит, и махнул первому водителю рукой, мол, езжай.
Он так никогда и не узнает, что, если бы он сел в первое такси, то выяснилось бы, что водитель словоохотливый и уже ведет разговор с пассажиркой, что он бы и сам втянулся в разговор, повернувшись к ней с переднего сиденья, что вышел бы вместе с ней, что через год у них родился бы первый ребенок, что всего у них было бы трое детей, что после положенного количества лет появились бы внуки, что умерли бы они в отведенный судьбой срок, что их могилы были бы всегда ухожены и убраны, а память о них жила бы.
Но он сел в свободное такси.
Жизнь металась между случайными связями и приятелями. Умер он в отведенный одиночеством и водкой срок. Через пару месяцев никто его уже не вспоминал, а могила поросла сорняками.
Шанс
Глава 1
Несмотря на моросящий дождь и прохладу, в воздухе уже чувствовалось дыхание весны. На оголенных отступающими остатками слежавшихся сугробов островках земли робко пробивался зеленеющий оттенок несмелых травинок, на вознесенных к небу ветвях куста около больничного крыльца набухли уже готовые вот-вот лопнуть почки.
Я посмотрел на небо, кое-где серые тучи прохудились, их истонченное полотно там и сям приобретало светлый, золотистый оттенок, солнце требовало свидания с землей.
– Ты уж не забывай, заглядывай, – голос бабы Клавы отвлек меня от созерцания природы.
– Обязательно, – я обернулся.
Она стояла в дверях больницы, накинув на голову пуховой платок, придерживая его концы под подбородком. Поверх белого халата был надет видавший виды ватник защитного цвета.
– С Богом, крестник! – она тепло улыбнулась, взяла меня под локоть и слегка подтолкнула к ступеням, – Иди, Лешка вон ждет уже.
– До свидания.
Я неспеша спустился по скрипучим деревянным ступеням и зашагал к полицейскому УАЗику, у открытой дверцы которого покуривал Алексей.
– Собрался? Готов? – спросил он.
– Мне и собирать-то нечего, – улыбнулся я в ответ. – Готов.
– Садись.
Когда автомобиль, надрывно взревев, начал, раскачиваясь и дергаясь, преодолевать рытвины и лужи больничного двора, я обернулся на черневшее сырой, некрашеной, местами прогнившей вагонкой двухэтажное здание районной больницы, где прошли последние месяца полтора моей жизни.
«Моей ли?» – промелькнула мысль.
От кочегарки – пристройки красного кирпича, возле которой возвышалась куча угля – за машиной засеменил Петрович.
– Погоди, – попросил я.
Алексей притормозил, я вылез.
Петрович обнял меня за плечи:
– Давай, Ванька, не пропадай, а то зазнаешься там на новом-то месте. Целый начальник теперь будешь, – он похлопал меня по спине, отпустил, отступил. – Бывай.
– Пока, Петрович, не на край света еду, – засмеялся я, – на соседнюю улицу.
Забравшись в машину, помахал ему и всему больничному двору сквозь забрызганное грязью окно дверцы.
Начиналась новая жизнь.
Точнее началась она более месяца назад, когда, видимо, закончилась предыдущая.
Некоторые подробности этого перехода из одной в другую я знал только с чужих слов.
Меня, чудом не замерзшего насмерть, нашли в бескрайнем поле под насыпью железной дороги местные мужики, которых туда что-то случайно занесло.
Как говорил Вениамин Сергеевич – местный главный, а по сути, единственный врач – я представлял собой весьма печальное зрелище: тяжелейшая черепно-мозговая травма, нанесенная, как записано в протоколе, «тяжелым, тупым предметом», множественные ссадины и синяки, полученные при падении с поезда, все это изуродованное тело было прикрыто только рубашкой и брюками, будто я вышел на прогулку в летний, знойный день, а не в холодную мартовскую ночь.
– Счастливчик вы, милостивый государь, – говорил Сергеевич, поправляя очки, сломанная дужка которых была прихвачена изолентой. – Вы просто морж, я бы сказал. Несколько часов на морозе и без последствий. Я уж не говорю о том, что вы умудрились выдержать такой удар…
– Не выдержал, как видите.
– Я о физических последствиях, милый мой, о физических. Что касается памяти, то тут уж как будет Всевышнему угодно, может скоро вернется, а может и вообще…
Так я – искалеченный, без одежды, без документов, а главное без каких-либо даже туманных воспоминаний о своем прошлом – попал в этот райцентр, который, как позже выяснил можно было неспешным шагом пересечь менее чем за час.
Кто я?
Откуда я?
Эти вопросы не имели ответов.
Когда мне разрешили вставать, я спустился на первый этаж, где в конце коридора была умывальня – комната с несколькими железными раковинами, давно требующими покраски, и ржавыми кранами, из которых с большим трудом сочилась ледяная вода. Над одной из раковин висело маленькое мутное зеркало, в которое я и вглядывался, пытаясь оживить в мозгу хоть какие-то ассоциации, глядя на покрытое щетиной лицо, на мешки под глазами, ввалившиеся щеки, бритый череп, еще обмотанный бинтом, с любопытством постороннего заглядывая в глубину серых глаз.
Попыткой ответа на эти же вопросы был озабочен и местный участковый – капитан Алексей Еремин – энергичный, похоже никогда не унывающий парень лет тридцати пяти.
– Я ездил в область, ничего. Отпечатки ваши по нашим базам не проходят.
– Даже не знаю, плохо это или хорошо, – усмехнулся я в ответ.
– Проводницы не заявляли, что кто-то из пассажиров пропал. Никаких брошенных вещей или документов они не обнаруживали. И нет никаких заяв по поводу, чтобы кто-то пропал. Там только несколько девиц.
– Нет, даже при своем беспамятстве могу уверенно утверждать, что девицей я никогда не был!
– Тебе… Вам смешно…
– Не напрягайся, если привык говори «ты».
– У нас так уж тут принято, но вы… Вы не местный и вы же мне в отцы годитесь.
– Откуда знаешь? Может мне двадцать лет, никто ж не знает. А может я тебе в деды или прадеды гожусь, может мне сто пятьдесят лет. Может меня уже давно занесли в книгу рекордов Гиннеса. Там не проверял? Нет там моего фото?
– Вам бы все смеяться, а я серьезно. Сергеевич говорит, тебе… вам лет шестьдесят. Да и так видно, хотя такой – подтянутый. Что мне с вами делать?
– Ничего не делай. Все что надо со мной уже сделали.
– Документы-то надо какие-то, а то как? Как без документов? Это не положено, невозможно.
Еще из местных я общался с бабой Клавой, которая работала в больнице и медсестрой, и уборщицей.
Я, как и все, называл ее именно бабой Клавой, хотя, судя по всему, она, если и была меня старше, то не на много.
Пока я был лежачим, то не проходило и часа, чтобы она не заглядывала ко мне, проверяла не надо ли чего. Она же и кормила меня, пока я еще был совсем слаб, она же и обмывала меня, меняла белье, кряхтя придвигая к моей соседнюю кровать, помогая мне на нее перебраться, она же мне и имя придумала.
– Негоже как-то без имени-то, вон и всякая шавка кличку имеет. Надо и тебе наречь как-то. Думаю, Иван будет правильнее всего.
– Почему?
– Потому как имя это такое без всяких принадлежностей.
– Как это?
– Оно такое равное. Были и цари Иваны, были и простые Иваны.
– А что? Верно говорит, – поддержал Клаву Петрович.
Он тоже стал завсегдатаем моей палаты. Скучно ему было, жил при больнице после того, как по пьянке спалил свой дом. В кочегарке, где и работал, выгородил себе угол, поставил топчан, переехал, как он это называл. Других постоянных пациентов в больнице не было, не лежалось им здесь, чуть полегче и перебирались домой. А если кто и задерживался, то к нему родные ходили.
А я – целый аттракцион – человек без памяти, без прошлого, чистый лист для фантазий Петровича.
– Давай будем логически рассуждать, – начинал он каждый вечер, садясь на табуретку рядом с моей кроватью и дыша на меня тяжелым перегаром. – Памяти у тебя нет, но надо мыслить. Мозги-то есть. Вот я мыслю, что смотри: руки у тебя чистые, ногти ровные. Значит ты не уголь грузил. Может ты как-то с этим, с искусством был связан. Ну-ка напой чего-нибудь.
– Что?
– Ну, не знаю. Что-нибудь такое известное. Давай «Катюшу».
Я попытался петь.
– Нет! Нет! – замахал руками Петрович. – Не трави душу, не погань хорошую песню. Ладно, музыканта из тебя не получилось.
В следующий вечер он, таинственно оглядываясь, вытащил из-за пазухи чью-то медицинскую карту:
– Ну-ка почитай тут всякие умные названия. Может ты доктором был.
Видимо, вид у меня был достаточно тупой, когда я пытался правильно произносить термины, которые мне ни о чем не говорили.
– Да, опять промашка вышла. Не катит, – тяжело вздохнул Петрович. – Завтра попрошу у бабы Клавы, чтобы она от внука своего краски принесла. Может ты художник на худой конец.
Как-то он притащил калькулятор.
– Думаю, ты какой-то ученый. Давай умножай тысяча двести тридцать девять на шестьсот сорок пять, – пряча от меня экран калькулятора, он с нетерпением ждал ответа.
– Не знаю.
– Так, ученый тоже не вышел. Замучил ты меня вконец! Совсем ничего что ли не помнишь? Учился чему? Может работа какая помнится? Ну нельзя же так!
Как-то раз, когда я уже стал выходить на улицу, Петрович затащил меня к себе в кочегарку, за выгородку. Усадил на какой-то ящик и торжественно вытащил из-под топчана бутылку водки.
– Знаешь, что это?
– Знаю, – рассмеялся я.
– Вот, хоть какой-то просвет. Любишь?
– Не помню.
– Сейчас поставим опыт, – он налил мне в чайную чашку, – пробуй.
Я выпил, поморщился.
– Хороша? – с любопытством спросил Петрович.
– Нет. Я уверен, что я ее не любил. Не понравилось.
– Ну вот! – разочарование было искренним и нескрываемым.
Формулировку «я уверен» я изобрел для себя, когда понял, что не могу использовать слова «я помню».
Например, я был уверен, хотя и не помнил их, что у меня были родители и именно с ними я провел свое детство.
В это я окончательно поверил, когда во сне мне стали являться очень неясные, без определенных черт силуэты, скорее тени, от которых исходило такое тепло и нежность, что я просыпался со слезами на глазах, еще не проснувшись понимая, что это только сон, но наполненный такими чувствами, что отчаянно хотелось, забыв обо всех законах мироздания, оказаться там, в далеком, вычеркнутом кем-то из моей памяти детстве. Никаких сомнений, я был уверен на все сто процентов, что оно у меня было абсолютно счастливым!
Странно, но во снах мне никогда не являлось никаких намеков на более поздний возраст, как будто даже подсознание не имело доступа к тем кладовым, где хранилась память обо всем, что следовало за детством.
Поделился этим открытием с Петровичем.
– Дык у тебя просто появился новый шанс, – обрадовался он.
– Какой?
– Считай, Ванька, у тебя ныне шанс начать жизнь сызнова. Типа, ничего, кроме детства, нет. Как новый человек родился. Вот она какая мысль-то! Ничто не тянет в сторону, все в новинку. Строй из себя, что захочешь. Во как!
Странная потеря памяти у меня образовалась. Я прекрасно помнил, что сейчас две тысячи девятнадцатый год, помнил много исторических фактов, помнил, что происходило в стране и мире в последнее время, помнил какие-то анекдоты, помнил какие-то фильмы, но вот когда, где и с кем я их смотрел было для меня полной тайной. Получалось я помнил декорации своей жизни, но не помнил ее.
Но вот у тела память, похоже, не пропала.
Сначала поймал себя на том, что когда на ужин давали кашу с сосиской, то рука непроизвольно искала нож, который в больнице никогда и не водился.
Как-то, бродя по двору, увидел перекладину, прибитую к двум растущим рядом деревьям.
Воровато оглядевшись, помня слова Сергеевича: «никаких физических нагрузок, милостивый государь. Пока, пока никаких», подошел, подпрыгнул, ухватился за перекладину и, ощутив приятное напряжение мышц, подтянулся один раз, второй… Через пару дней тело само уже вспомнило, видимо, привычный по прошлым годам комплекс упражнений, который я теперь стал повторять ежедневно, чувствуя, что уставшая от бездействия мускулатура возвращается к привычной жизни.
Не бросал меня и участковый, частенько заходил с отчетами:
– Тут мимо нас во все концы поезда проходят. Так что я в области договорился, там по нашей системе разослали про тебя информацию, может где-то тебя ищут.
Через несколько дней:
– Тебя уже скоро выписывать можно, Сергеевич сказал. А тут у нас в школе место завхоза пустует, я поговорил с директрисой, она может тебя взять. Вот только с документами кранты. Пока будет выписывать зарплату на своего зама, а отдавать тебе. Потом уже, когда документы появятся, она тебе оформит, все чин-чинарем будет.
– Откуда же документам взяться?
– Я в области почти договорился. Тебе справку оформят пока, будто утеря паспорта.
– На какое же имя.
– Ну имя-то тебе баба Клава дала, а уж фамилию и отчество я придумал.
– Какие?
– А ты угадай? – Алексей заливисто засмеялся. – Иванов Иван Иванович. Как тебе?
– Подойдет. Спасибо.
– Там при школе есть комната, даже с сортиром. Но ремонт надо делать, там окна вставить, еще кое-что. Пока, когда выпишут и ремонт идет, у меня поживешь.
– Удобно ли?
– Ерунда! Жена ушла, один живу, а дом у меня хороший, будет у тебя своя комната.
– Спасибо тебе, Алексей, даже не знаю, как отблагодарить.
– Ерунда! Я же здесь закон, а я думаю, что закон нужен, чтобы хорошим людям помогать. Мужик ты, видать, хороший. У нас тут все одно мужиков не хватает, вот я и борюсь за пополнение.
– Куда же они делись?
– Спиваются. Бабы-то дольше живут. Вот так скоро одни и останутся.
Мне нельзя было пожаловаться на отсутствие внимания.
Ежедневный обход – Вениамин Сергеевич обязательно присядет рядом с моей кроватью, уделит минут десять для неспешной беседы, ободряющих слов о силе моего здоровья.
Почти ежечасный визит бабы Клавы – не надо ли чего?
Как-то раз задремал днем, проснулся от того, что кто-то по голове гладит. Глаза открывать не стал, сквозь почти сомкнутые веки увидел Клаву, сидит, гладит меня и что-то бормочет. Так и не признался, что проснулся, пока она не ушла.
Вечером сказал Петровичу:
– Какая у вас баба Клава заботливая, везет вашим пациентам.
– Баба Клава – чудо! Думаешь, это только Сергеевич тебе вытащил. Не-а, я-то видел, когда ты еще в бессознанке лежал, она приходила, возле тебя сидела, молилась.
После этого разговора я стал сильно робеть в присутствии бабы Клавы, будто чувствовал перед ней какую-то вину. Даже не знаю, откуда это чувство возникло, будто напроказивший малец, про проказы которого родители не знают, хвалят его, а он-то вину чувствует, но не признается.
Всякий раз теперь, встречаясь с ней глазами, ощущал, что где-то в глубине рождаются какие-то важные слова, которые я не мог для себя сформулировать, но обязательно хотел их произнести, если бы знал, как они звучат и что они значат.
За пару дней до моей выписки баба Клава сказала:
– Уж очень ты, Ванечка, на моего Мишеньку похож. На мужа моего. Пять лет назад его схоронила, не хватает, ох как не хватает мне его! – слеза скользнула по ее щеке.
УАЗик остановился у невысокого забора, через который доверчиво свешивались ветви яблони.
– Приехали, – Алексей первым вылез из машины, – возьми там на заднем сиденье тюк. Это тебе Клава собрала кое-какую одежду. Пижаму-то, халат и телогрейку надо назад будет в больницу сдать.
В небольшом деревянном домике, спрятавшемся в гуще яблоневого сада, Алексей показал мне мою комнату.
– Пока располагайся, а я сейчас. Сегодня мой день с сыном сидеть, съезжу привезу. И нам веселее будет, он парень общительный.
Вернулись они уже через полчаса.
Сын Алексея – Колька – оказался пареньком лет пяти, веселым, курносым, с таким же, как у отца, непослушным чубом, который у участкового никак не хотел прятаться под форменной фуражкой.
Пока хозяин ушел на кухню, готовить ужин, мальчишка с любопытством присматривался ко мне.
– А ты кто? – наконец не сдержался он.
– Не знаю, – честно ответил я.
– А кто знает?
– Никто.
– Да ну!
– Точно. Что будем делать?
– Мне папа читает вечером. А ты умеешь читать?
– Умею.
– Почитай.
Я подошел к книжной полке прибитой возле двери комнаты, просмотрел корешки: «Повесть о настоящем человеке», школьный сборник произведений Гоголя, Толстого, «Как закалялась сталь», еще что-то, и вдруг в моем сознании появились слова, которые я и начал произносить вслух:
«– Том!
Ответа нет.
– Том!
Ответа нет.
– Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка! Том, где ты?
Ответа нет.
Тетя Полли спустила очки на нос и оглядела комнату поверх очков, затем подняла их на лоб и оглядела комнату из-под очков. Она очень редко, почти никогда не глядела сквозь очки на такую мелочь, как мальчишка; это были парадные очки, ее гордость, приобретенные для красоты, а не для пользы, и что-нибудь разглядеть сквозь них ей было так же трудно, как сквозь пару печных заслонок. На минуту она растерялась, потом сказала – не очень громко, но так, что мебель в комнате могла ее слышать:
– Ну погоди, дай только до тебя добраться…»
– Что это? – удивленно спросил Колька.
– Это Приключения Тома Сойера. Эта книга, которую я очень любил в детстве. Мне ее читали мои родители, я в этом уверен.
– И ты так здорово помнишь? – в голосе ребенка звучало сомнение.
Я был уверен, что мне ее читали родители, я не помнил, как они это делали, но с удивлением обнаружил, что помню текст дословно, будто мозг перекрыв путь к кладовым, где хранилась информация обо мне, открыл путь к дальним подвалам, где чудом сохранились чужие тексты, навсегда связанные с теми невозвратными годами.
Я продолжал читать, глядя в грязные обои чужого дома.
Глава 2
В этот день Алексей отвез меня в областной центр, где надо было сфотографироваться для документов, посетить паспортную службу и еще какие-то учреждения.
– Алексей, не заморачивайся, я на автобусе поеду.
– Ерунда! Мне тоже надо в область, отчеты отвезти. Так что все нормально. А уж назад, как повезет.
Закончив все дела, я прогулялся по центральной улице, зашел в книжный, купил томик Марка Твена, пусть и Алексей почитает Кольке про приключения Тома и Гекельберри Финна.
На автовокзале выяснил, что нужный мне рейсовый отправляется через два часа, решил размяться и пошел пешком, рассчитывая сесть на автобус уже на выходе из города.
Подходя к остановке, услышал скрип тормозов, рядом остановился полицейский УАЗик:
– Эй, турист, не желаете прокатиться? – Алексей, как всегда, сиял улыбкой.
– Не откажусь.
Когда уже выехали из города нас со свистом обогнал огромный черный Мерседес.
– Во, Свиридов на фазенду покатил, – кивнул ему вслед участковый.
– Кто это?
– Хозяин города. Раньше был так – мелкий бандишка. А теперь крутой стал, бизнесмен. Поговаривают, отжимает он наш областной комбинат у питерских хозяев. И не боится же – хозяева-то люди ой какие серьезные. Хотя нет, боится, как началась эта эпопея с комбинатом, пересел на этот бронированный Мерс, да и с охраной стал ездить. Раньше-то в демократа играл, сам за рулем ездил на обычной Бехе. Зато благодаря ему сейчас опять время сэкономим.
– Это как?
– Он тут отремонтировал дорогу к своей фазенде. По ней можно срезать путь, автобус-то по шоссе идет, кругалем, а мы напрямки через лес, мы по ней и сюда ехали.
– И он терпит, что мимо него ездят?
– А мимо него никто особо и не ездит, не любят, да мне-то плевать.
За пригородными полями, когда въехали в лес, Алексей свернул с трассы на грунтовку.
Я листал книгу, проверяя свою избирательную память, когда за одним из поворотов машина резко затормозила.
Поднял голову.
Посреди дороги валялся труп огромного пса, мерседес с покореженным передним бампером развернуло или от удара, или от резкого торможения, задние колеса завязли в придорожной грязи. Водитель, опустив стекло, газовал и покрикивал здоровенному блондину, который пытался, уперевшись руками в багажник тяжелого седана, вытолкать его на дорогу. Высокий худощавый мужчина в длинном кожаном плаще нетерпеливо прохаживался в стороне по обочине.
– Эх, бандиты, а водить-то не умеют, – Алексей выскочил из УАЗика, подошел к Мерседесу. – Эй, мужики, у меня трос есть. Есть за что цепляться-то?
Блондин вылез из грязи, стряхивая ее с ботинок, сильно топая по полотну дороги:
– Есть, тащи.
Алексей направился к своей машине и крикнул мне:
– Иван, вылезай, поможешь.
Я послушно открыл дверцу и вышел наружу. Встретился взглядами с блондином, в глазах которого мелькнуло неподдельное изумление, а в следующую секунду он уже направлял на меня пистолет.
Еще даже не успев осознать, что происходит, я понял, что присел, одновременно пытаясь отступить назад, за дверцу. Пуля со звоном ударила в капот УАЗика.
– Что за херня! – заорал Алексей, вытаскивая из кобуры свой пистолет, пока он передергивал, блондин успел еще раз выстрелить, пуля пробила стекло дверцы.
Участковый стрелял почти не целясь, пуля попала блондину в грудь, бандит шагнул назад и упал. В тот же момент, не вылезая из автомобиля, к перестрелке присоединился водитель. Алексей со стоном, выронив пистолет, сполз спиной по крылу своей машины, зажал рану рукой, привалившись спиной к колесу.
Моя рука действовала автоматически, казалось не руководимая сознанием, и как только я обхватил рукоять полицейского ПМ-а, с моей памяти слетел занавес, память вернулась вся и сразу, как происходит, когда просыпаешься – помнишь все: с малолетства до вчерашнего вечера, ты это не вспоминаешь, просто ты абсолютно точно знаешь, что все это помнишь. А первая мысль, которая приходит в голову, когда уходит сон – это мысль о главном на сегодня.
Так произошло и со мной, я не сомневался, что до мелочей помню свою жизнь, и поэтому абсолютно точно знаю, что для меня главное на сегодня.
Сначала я выстелил в лоб водителю, потом вернулся к главному на сегодня, забытому на полтора месяца сна.
Спокойно направил ствол пистолета на Свиридова, который растеряно пятился от меня. Прицелился, стрелял в голову, хотя вряд ли он ездит на дачу в бронежилете, но лучше было не рисковать, слишком высоки ставки.
Встал.
Алексей продолжал стонать.
Я подошел к блондину – теперь я точно помнил, что это именно он вышел за мной из вагона-ресторана в том поезде, который вез меня сюда, он шел за мной по вагонам, это он ударил меня в тамбуре – наклонился, взял его пистолет.
Сюжет, который я сейчас разыграю, в секунды сложился в голове
– А ты живучий оказался, – сквозь зубной скрип процедил блондин.
– Ты вряд ли таким окажешься, – равнодушно ответил я, прилег рядом с бандитом и из его пистолета выстрелил в Алексея, нет я его еще не убил, по моему сценарию, рана должна была позволить ему прожить еще минуту-две.
Поднялся, вернулся к участковому, присел рядом с ним, и из его пистолета добил блондина.
Думаю, что местным экспертам я нарисовал достаточно ясную и достоверную картину с правильными траекториями пуль.
Обошел УАЗик, достал из-под водительского сидения тряпку, протер пистолет бандита, вернулся к Мерседесу, вложил оружие в руку блондина, потому ту же операцию провел и около Алексея. Тот уже и не дышал.
Огляделся, вроде, все сделано.
Плохо, что в первый раз в жизни оставляю ментам свои отпечатки и фото, но зато они безымянны, да и никто не видел, что я садился в машину к участковому, это я точно помнил.
Вернулся к блондину, похлопал его по карманам, достал, обмотав руку тряпкой, телефон, набрал питерский номер, тот, который всегда был у нас на крайний случай. Когда пошли гудки, нажал единицу, дождался ответа и сказал:
– Привет. Это я.
– Вадя, ты! Какого черта! Где ты…
– Помолчи. У меня были проблемы. Но не сейчас. Заказ выполнен, даже лучше, чем ожидалось, с нами не свяжут.
– Ты всегда был лучшим! Я же говорил: профессионал. Пытались уже организовать повторную операцию, но где такого спеца, как ты, найти!
– Потом. У меня нет документов и денег. Пришли кого-нибудь за мной. Этот номер забудь. Я сейчас доберусь до областного центра, куплю телефон, сообщу номер. Жду. И еще главное – у нас протекает, крыса завелась. Меня здесь ждали. Они знали кого ждать. Встретили еще на подъезде.
– Разберемся, Вадим.
– Все, отбой. До связи.
Я стер из списка вызовов только что набранный номер, убрал телефон в карман блондина. Даже если менты пробьют биллинг, они выяснят, что звонили на некий незарегистрированный номер, который находился в огромной промзоне Питера. Мы использовали этот номер, как коммутатор, отследить реального абонента будет очень нелегко, да и кому это понадобится, картина случившегося слишком очевидна.
Подошел к телу Свиридова. Также с помощью тряпки вытащил его лопатник, отсчитал несколько купюр, остальное положил на место.
Еще раз огляделся, спрятал тряпку в карман и пошел через лес в сторону города.
Город двух вокзалов
1.
Впервые о Городе двух вокзалов я услышал много десятилетий назад от своего прадеда.
Да, именно, тогда.
Но вот что удивительно, вспомнил об этом только теперь, точнее, вчера вечером, когда, засыпая, очень отчетливо обнаружил себя в этом Городе. От неожиданности, вернее, от яркости картинки сразу проснулся, открыл глаза, увидел все тот же подсвеченный пробивавшимся сквозь жалюзи окон светом уличных фонарей потолок больничной палаты, услышал похрапывание знаменитого соседа и отчетливо представил тот давний-давний день, когда меня – маленького мальчишку – привели в клинику Академии наук.
Прадед дожил до очень почтенного возраста, был деятелен почти до конца, но больничной койки не избежал, как и я теперь.
Когда меня родители подвели к нему, он лежал с закрытыми глазами, потом вздрогнул и сначала повернул голову в мою сторону, и только тогда уже поднял веки:
– Ой, какой у меня сегодня гость! – голос у него немного дребезжал. – Здравствуй, мой родной! Как твои дела?
– Хорошо, – я был растерян и немного напуган незнакомой обстановкой, непривычной слабостью голоса прадеда. – Ты спал?
– Нет. Я был в Городе двух вокзалов.
– Где это?
– Когда-нибудь узнаешь. Главное, чтобы очень-очень нескоро.
– А это красивый город?
– Он у каждого свой… Но для каждого прекрасен и неповторим, точнее, должен быть для каждого таким, иначе…
Этот эпизод из далекого детства почти стерся из памяти, я никогда не воскрешал его в своих воспоминаниях, но вчера, стоя на центральной площади Города двух вокзалов, отчетливо вспомнил слова своего предка.
2.
Мою утреннюю дрему нарушила медсестра:
– К вам сын пришел.
Я открыл глаза, увидел за ее спиной Егора в накинутом на плечи белом халате:
– Здравствуй.
– Здравствуй, папа. Как ты?
– Спасибо. Все хорошо.
– Я вот тут фруктов принес.
– Спасибо. Положи на тумбочку. Рад тебя видеть.
Он неопределенно пожал плечами. Спросил:
– Тебе надо что-нибудь?
– Нет. Как мама?
– Спасибо, нормально.
Он явно маялся, стоя здесь.
– Ты иди, – сказал я, – торопишься, наверное.
– Да, еще на работу надо.
– Пока.
– До свиданья, – он развернулся, обошел соседнюю кровать и скрылся за дверью.
– Сын? – спросил Николай, мой сосед по палате.
– Да.
– Что-то вас несильно часто навещают. У вас только сын?
– Нет, есть еще и внуки. Взрослые. Со дня на день правнуки пойдут. Но я – фигура самодостаточная, – усмехнулся я.
К соседу поток посетителей был неиссякаем. Он несколько лет назад являлся одной из звезд бесконечных сериалов про милицию или полицию, короче, про ментов. Многих из тех, кого я привык видеть на экране, имел возможность теперь лицезреть вживую. Не радовал меня их вид, на экране все было намного краше, да и речь их по сценариям была намного приятнее и правильнее, чем естественная, им самим свойственная.
Я закрыл глаза, отключился, перестал быть здесь…
3.
На центральной площади Города двух вокзалов было многолюдно, все куда-то спешили, казалось, только я растерянно стою в этой снующей толпе, озираюсь, пытаюсь понять, зачем, почему я здесь?
Оба вокзала своими фасадами выходили на площадь.
Понимал, не знаю, как, но отчетливо понимал, мне надо пойти к одному из них. Но как выбрать? Что выбрать? И надо ли выбирать? Может, лучше просто дождаться, когда медсестра разбудит меня, заберет отсюда…
Почувствовал легкое прикосновение к плечу, обернулся.
Предо мной стоял молодой человек в незнакомой униформе и фуражке, на кокарде которой я разглядел два скрещенных молотка.
– Вадим? – голос у незнакомца был тихий, но отчетливо слышимый в окружающем гудении и шуме.
– Да.
– Я за вами, нам туда, – он указал на один из вокзалов, – наш поезд скоро отходит.
Он мягко взял меня под руку и увлек за собой, умело лавируя между людьми.
Зал вокзала был высок и монументален, пройдя через него, вышли к платформам, их было не счесть, у каждой мерцали электронные табло с расписанием прибытия и отбытия.
Мой провожатый уверенно направился к одному из перронов, помог мне подняться в вагон, где уже сидели несколько десятков пассажиров разного возраста.
Поезд вздрогнул и тронулся.
За окном потянулись современные городские районы, но постепенно в их облике что-то стало меняться, нерезко, но заметно.
На первой станции сошли несколько молодых людей.
– Нам долго? – спросил я.
– Не очень. Поезд быстрый, – ответил мужчина в униформе.
– Как вас зовут?
– Я просто сопровождающий. Я назначен ответственным за ваше пребывание здесь. Имя не имеет значения. Зовите меня, как хотите, например, Иван.
Я опять посмотрел в окно. Все изменилось. Исчезли небоскребы, да и просто высокие дома, архитектура стала более однообразной, все больше напоминавшей то, к чему я привык в молодости, да и машины на улицах явно тянули на звание – ретро.
Количество пассажиров с каждой остановкой уменьшалось.
Вскоре в вагоне остались только я с Иваном и еще несколько человек на вид старше меня.
– Нам пора, – провожатый встал, – следующая станция ваша. Дальше нельзя.
– Почему? – удивился я.
– Таков порядок. Дальше вам никак, поезд не тронется, пока вы не выйдете. Извините, порядок.
Я послушно прошел в тамбур, а когда со вздохом открылись двери, ступил на платформу.
Дыхание перехватило, Боже мой!
Вдаль от станции уходила улица моего детства: мокрый после дождя асфальт, на тротуаре расчерчены «классики», вот и продуктовый магазин номер три, за ним бочка с квасом – крупные красные буквы, липы шуршали листвой, медленно полз львовский автобус, где-то репродуктор объявлял, что с нами опять программа «В рабочий полдень», потом голос Трошина пел о Подмосковных вечерах…
Я стоял не в силах сделать шаг, чувствуя, что по щекам сбегают слезы.
В сознание ворвался вкрадчивый голос Ивана:
– Для каждого возраста своя конечная станция, нельзя уехать за пределы собственных воспоминаний. Таков порядок. Я вас оставлю, вы можете идти, можете делать, что хотите. Если понадобится, я вас найду.
– Почему понадобится? – я обернулся к нему, стерев ладонью непрошенные слезы.
– К вам могут приехать. Могут приехать те, кто не имеет возможности добраться до этой станции, чьи воспоминания не распространяются на этот период времени. Нам придется вернуться на какое-то время… расстояние назад, в сторону вокзала. Чтобы вы могли встретиться.
– Понятно, – хотя мне было совершенно не понятно.
Он ушел, а я, аккуратно ставя ноги на стертые, сбитые ступени старой лестницы, спустился с платформы.
– Вадик! Ты?
Обернулся.
Ко мне шел старый мужчина в соломенной шляпе, тяжело опираясь на трость.
– Не узнаешь?
– Нет, – честно признался я.
Он рассмеялся:
– Так и знал, – взял трость подмышку, порылся в кармане пиджака, вытащил сложенную фотографию, расправил ее и ткнул пальцем в верхний левый угол, – смотри, теперь узнаешь.
Опустив глаза, увидел снимок нашего шестого «а», палец мужчины указывал на веселую физиономию Федьки Осипова.
– Федор? – я оторвал взгляд от фотографии и посмотрел в морщинистое улыбающееся лицо собеседника.
– Ага! Поди, изменился немного? Ха! Поэтому и таскаю с собой фото. А то встретишь кого из наших, долго объяснять, кто я есть. Ты давно сюда наведываешься?
– Первый раз.
– Понятно. Не пугайся. Все мы изменились. Ты тоже не… Короче тоже изменился. Я тебя больше по общему облику узнал, да и по шраму, – он кивнул на след моих подвигов юности, так и оставшийся на лбу на всю жизнь. – Какие планы?
– Никаких, – честно ответил я.
– Понятно. Ладно, поброди, осмотрись, обвыкни. Если что, меня можно на школьном стадионе найти, люблю там сидеть. Помнишь же?
– Что? – я никак не мог сосредоточиться, до конца поверить в то, что происходило.
– Ну ты даешь! Не помнишь? Я же был баскетбольной звездой нашей школы!
– Точно! Я и забыл. И как?
– Что?
– Чего добился?
Он поморщился, тяжело вздохнул, опять оперся на трость, опустил лицо, спрятав его под полями шляпы:
– Ничего. Так просто сижу там. Все, пошел. Бывай! Заходи, – и он, сильно хромая, ушел во двор седьмого дома – самая короткая дорога к школе.
А я побрел по улице, всматриваясь в лица редких прохожих, но никого не узнавая, хотя может и знавал когда-то.
Заглянул в продуктовый, не смог себе отказать, попросил булочку в виде сердечка за двенадцать копеек, по привычке полез в карман, но продавщица рассмеялась:
– Не надо. Ешьте на здоровье.
Бабка в белом халате у бочки протянула мне маленькую кружку, ту, что за три копейки.
Я сделал глоток и чуть не закричал от восторга – вкус детства, он ни с чем не сравним!
– Вадик?
Сухая, сгорбленная женщина с аккуратно подстриженными и уложенными седыми волосами стояла напротив меня:
– Не узнаешь?
– Марина? – мелькнуло неожиданное озарение.
– Да.
Я поставил кружку на черное металлическое крыло над большим колесом бочки, туда же положил булочку, сделал нерешительный шаг вперед:
– Как? Ты здесь?
– Ты же тоже здесь. Почему удивляешься? Мы все возвращаемся в Город двух вокзалов, возвращаемся в надежде…
– Но ты же тогда уехала. Совсем уехала…
– Да, так я и сейчас там живу.
– С Серегой?
– Да, мы там, на Дальнем востоке так и остались. Прижились. Как ты?
– Хорошо.
– Дети? Внуки?
– Да. Сын, два внука, уже большие. А ты… а вы?
– Не сложилось. Одни.
Она уже несколько раз будто пыталась шагнуть ко мне, но получались только неуверенные движения, наконец решилась, шагнула и обняла, припала щекой к моей груди, мои руки сами, без команды, обняли ее, прижали, задрожали…
Я не знаю, сколько времени мы так простояли, чувствуя друг друга, как тогда…
… – Вадик, что ты так губы сжимаешь, когда целуешься? – смеялась Марина.
– А как?
– Глупый!
Я обнимал ее, прижимая к себе…
– Пойдем, – Марина взяла меня за руку, – я уже не наделась. Столько времени тебя тут ждала.
– Я первый раз здесь.
– Вижу. Вижу, что еще не обвыкся. Я уже давно сюда приезжаю. Уже даже без провожатого отпускают. Обвыклась. Я уже полгода в реанимации. Все боялась, что тебя не дождусь, или что опоздала.
– Куда опоздала?
– Сюда. Вдруг ты уже…, уже не придешь.
– Я Федора встретил, он тоже здесь, – зачем-то объяснил я.
– Я знаю, видела. Был еще Толик, но уже нет, мы его на второй вокзал проводили.
– Зачем?
– Так сложилось. Сердце у него остановилось. Это еще месяц назад было. Ну идем же, что ты так медленно?
– Куда мы?
– Ко мне.
Вот и ее дом, почти в притирку к спортзалу школы. Ничего не изменилось, та же скрипучая, расхлябанная дверь парадной, та же обтянутая металлической сеткой шахта лифта, та же синяя с желтыми цифрами бирка с номером на квартире тридцать пятой…
Марина провела меня в свою комнату, указала на кровать:
– Ляг.
Я послушался, аккуратно, чтобы не вызывать боли в спине лег поверх покрывала, она легла рядом, положила мне руку на грудь, прижалась, уткнувшись лицом в шею:
– Все, свершилось. Мы здесь, мы одни. Теперь уже ничто не важно…
– Но…
– Молчи, просто лежи и молчи. Ты мой, только мой. Ты не понимаешь. Это мечта, она сбывается…
– Ты мне тогда ничего не позволяла…
– Какой ты тупой! Как и все вы! Ты не поймешь! Никакой оргазм не сравнится с этим… С этим, как помнишь, в детстве говорили, с кайфом! Нет ничего прекраснее просто чувствовать тебя рядом, просто чувствовать, просто… Я так и любила тебя всю жизнь. Теперь об этом можно просто сказать. Я так мечтала об этом моменте, хотя, конечно, мечтала, чтобы он случился не в Городе двух вокзалов. Но хотя бы так…
– Ты же сама Серегу выбрала.
– Я отдала долг. Я всю жизнь об этом думаю. Он пожертвовал собой ради меня, нас, он сломал себе жизнь… Я была обязана… Но я верю, что там… в вечности никто нас с тобой не разлучит.
Я лежал и молчал, хотя хотелось во всю мощь заорать: «Это я сломал ему жизнь! Я сломал ему жизнь, чтобы остаться с тобой! А в результате сломал наши жизни!»
Вспомнились слова прадеда о Городе: «…для каждого прекрасен и неповторим, точнее, должен быть для каждого таким, иначе…». Очень похоже, что в моем случае оказалось «иначе», хотя нет, чувствовать Марину рядом, обнимать ее, как тогда – это прекрасно и неповторимо…
…Серега появился в нашей школе уже в выпускном классе, их семья переехала из другого города. Он сразу же свел с ума всех девчонок – высокий спортсмен с великолепной фигурой, красивым лицом, чем-то похож на Алена Делона, по которому в те годы все одноклассницы сходили с ума.
Но он выбрал только Марину, явно начал за ней ухаживать.
Мой мир пошатнулся, я испугался так сильно, что ночами не спал.
В те времена еще не мог представить своей дальнейшей жизни без нее. Я и теперь не представляю, просто уже прожил ее.
Тогда я стал мнительным, постоянно казалось, что Марина отвечает взаимностью неожиданно появившемуся сопернику, хотя сейчас, оглядываясь назад, понимаю – все это только мои фантазии были.
Но в то время я был готов на все, чтобы отстоять свою любовь…
Случай подвернулся неожиданно.
Наша школа находилась на стыке интересов двух, как это теперь называется, хулиганских группировок, носивших названия в честь улиц, на которых они главенствовали – Шателеновских и Пархоменских. Большинство последних учились в нашей школе, поэтому мы больше опасались встреч с жителями улицы Шателена.
Одна из таких встреч состоялась, когда я, Марина, Сергей и еще несколько наших одноклассников и одноклассниц возвращались поздно вечером из кинотеатра, куда удалось попасть на поздний сеанс фестивальных французских фильмов.
Драка была неминуема, сомнений не было. Кое-кто из наших будто растворились в темноте, сбежав не стесняясь. Первым бой принял Серега, вмешался и я, крикнув Федьке, чтобы уводил девчонок.
Тогда я и заработал свой шрам на лбу.
Но шрам – это шуточки, а вот дело могло закончиться для нас совсем плохо, Шателеновские были в подпитии, настроены серьезно.
Ситуация переломилась, когда Серегу сбили с ног, и под руку ему попался длинный кусок арматуры, которым он и вырубил главаря нападавших, сломав тем самым боевой настрой двух других, бросился даже их преследовать, а я остался один на один с лежавшим противником, с ужасом глядя на него, понимая, что он уже не живой.
Дальше все произошло, кажется, без вмешательства моего сознания.
Отчетливо вспомнил, как, глядя вслед Сереге, увидел, что тот, не догнав преследуемых, широко размахнулся и закинул арматурину в густой кустарник, а сам убежал в сторону дома.
Долго я в темноте шарил в кустах, пока не нашел то, что искал. Натянул на ладонь рукав куртки, схватил металлический прут, вернулся и бросил орудие убийства рядом с бездыханным телом недавнего противника.
На суде Сергей про меня не упомянул, сказал, что все тогда, кроме него, сбежали.
Марина уехала за ним…
…В дверь позвонили.
– Лежи, я открою, – Марина встала и вышла, вскоре вернулась, – Это к тебе.
Вышел в прихожую и увидел Ивана:
– Вадим, к вам приехали. Придется вернуться на пару десятилетий к вокзалу…
4.
Пока мы ехали я поинтересовался:
– А что происходит с теми районами, в которые уже некому вернуться, куда уже никому не полагается попасть?
– Все просто, они исчезают за невостребованностью. Город двух вокзалов постоянно как бы расползается, стирает невостребованные районы-времена, их замещают более поздние и так постоянно. Как в жизни. Все естественно.
На платформе в районе города времен, когда я окончил Университет меня поджидал Егор.
– Здравствуй.
– Здравствуй, папа. Вот, ты хотел встретиться.
– Я?
– Да. Так сказали. Нет? Тогда я пойду.
– Подожди. Что ты все время торопишься. Здесь-то нет спеха.
– Ты что-то хотел?
Я помолчал, внимательно глядя ему в глаза, потом решился, что ж стесняться – это же Город двух вокзалов:
– Я тебя чем-то обидел?
– Нет. С чего ты взял?
– Ты со мной, как со случайным прохожим.
– А ты не случайный?
– Ты о чем?
– О жизни вашей с мамой. Ты же ее никогда не любил. Разве нет?
– Мы хорошо прожили почти всю жизнь…
– Хорошо – это не ответ. Хорошо живут с соседями. Хорошо – с коллегами. Хорошо… Ну не знаю. Ты как будто не понимаешь, о чем я.
– Но…
– Не надо, я же живой человек. Я прожил с вами, я же видел. Давай по-честному, напрямую?
– Давай.
– Мама любила… любит тебя, это видно невооруженным взглядом. А ты? Знаешь, что я думаю, ты позволял себя любить. Нет, никаких претензий. Ты честно исполнял роль мужа и отца. Я про то, что ты нас содержал, выполнял свои обязанности, но… Знаешь, ты никогда не любил меня, потому что не любил женщину, которая меня родила. Есть мужчины, которые любят детей, как продолжение любимых женщин. Я же стал тем, чем тебя привязали к этому дому. Надолго… Но я же вижу, как ты расцвел, если можно так сказать, когда ушел… Как я тянулся к тебе, но не было ответного тепла, души не было. Формально у меня нет к тебе претензий, я благодарен тебе за обеспеченность, за образование, за поездки на море, за все, кроме того, что ты так и не смог мне дать… А именно это наиболее важно. Но это мое личное мнение. Я не обижен на тебя, я просто всегда был лишен… Не знаю, смог ли объяснить. Ты же за этим меня сюда вызвал. Ну все, мне пора, да и у тебя, наверное, есть более важные дела, ты же хочешь в чем-то разобраться раз забрался в Город двух вокзалов. Телефон мой есть. Если что-то понадобится, звони, я не откажу тебе в каких-то делах, помощи, как и ты не отказывал мне. Но не больше, ты так приучил. Пока.
Он вошел в вагон поезда, направлявшегося в сторону вокзала.
5.
Я вдруг почувствовал, что мне не хватает воздуха, тяжело опустился на скамейку.
Подскочил Иван:
– Пора.
Он почти втащил меня в очередной поезд.
На вокзале появились еще пара человек в униформе, перевели меня через центральную площадь во второй вокзал, где была всего одна платформа и одно табло, только с информацией об отправлении.
Они не сели со мной в поезд.
Я ехал в вагоне один, довольно быстро за окнами исчез город, все вокруг заполнила темнота, приближалась пустота, но сознание успело нашептать: «Не будет никакой вечности, не будет там Марины, Егора, друзей…, ничего не будет, все надо было успевать здесь, ты упустил свой шанс, который был дан однажды. Единожды!…»
Сказка о покидающих Берег
Удивительно красивые места создает порой природа.
Есть такое, очень мной любимое, и в этой небольшой, небогатой европейской стране, которой повезло расположиться так, что по утрам, щурясь от восходящего солнца, она любуется раскинувшимся у ее юго-восточных границ морем.
На западной оконечности ее побережье гористое, отчаянно срывающееся почти отвесными скалами в набегающие волны.
Но здесь, в том уголке, где я так люблю проводить свой отпуск, горы отступили вглубь берега, образовав на протяжении пары десятков километров изумительный песчаный пляж, отделяющий от воды небольшую уютную долину, переходящую в пологие взбирающиеся вверх предгорья.
Сочетание зелени горных лесов, выгоревшего на солнце почти до полной белизны песка и морской лазури, в штиль украшенной легкой зеленоватой подсветкой – что может быть прекраснее?!
Смотришь на эту красоту, отвлекаясь от внесенных в нее современностью изменений, и веришь, что есть у природы врожденное чувство прекрасного.
Глава 1. История Берега
Никто не знает, когда здесь появились первые поселенцы, но точно известно, что к середине девятнадцатого века поселок уже насчитывал около сотни домов.
Жили люди, практически, натуральным хозяйством, потому что с ближайшим Городом, находящимся севернее, за перевалом, тогда их соединяла лишь узкая горная тропа.
Кормили обитателей берега в те времена только море, леса гор, поля долины и виноградники предгорий. Но все же необходимый инвентарь, кое-какую домашнюю утварь и прочее приходилось возить из Города, выменивая на городском рынке все необходимое на свежую рыбу и вино.
Для этого были приспособлены специальные узкие повозки, которые протискивались по тропе, изнуряя запряженную лошадь и помогающих ей людей – нескольких наиболее сильных представителей мужской части прибрежных жителей.
В те годы можно было по пальцам перечесть счастливцев, которые видели Город и знали, что за перевалом тоже существует жизнь, для остальных же вся Вселенная сводилась к приморской долине, а население мира для них составляли только члены их семьи и семей соседей. Тогда эта прибрежная кромка земли называлась просто Берег, при этом сие название было принято как среди жителей самого Берега, так и среди обитателей Города.
Лишь во второй половине двадцатого века к слову «Берег» официально добавилось прилагательное «Золотой», тогда-то среди местных жителей и зародилась мода покидать Берег. Окончательный исход завершался уже, можно сказать, на моих глазах в начале века двадцать первого, что я и решился описать во второй главе этого текста.
Изучая историю своего любимого уголка Европы, я пришел к выводу (на его правильность не претендую), что начало его, так сказать, разгерметизации положил в одна тысяча восемьсот семьдесят четвертом году священник – Отец Филипп – присланный после смерти Отца Николаса на Берег из самой столицы. В те годы Церковь страны только-только обрела свою юрисдикцию, оставаясь в канонической зависимости Константинопольского Патриарха.
Святой Отец спустился в поселение с горной тропы в сопровождении нескольких человек, как носильщиков, тащивших на плечах и носилках имущество нового служителя местной церкви, так и двух старших братьев нового ответственного за души жителей Берега.
Братья к церкви отношения не имели – средний был профессором в столичном университете, старший представителем зарождавшегося тогда в стране класса предпринимателей. Они финансировали, говоря современным языком, переезд младшего на другой край страны, вдаль от столицы, куда он был сослан за «неблагонадежность» и своенравность.
Большую часть имущества Филиппа, перетащенного по горной тропе через перевал, составляла библиотека художественной литературы.
Братья, пробыв несколько дней, помогли обустроиться священнику в маленьком домике, притулившемся за задней стеной деревянного здания церкви, а носильщики оборудовали в храме множество полок, заполнив их книгами.
Перед отъездом один из братьев сказал Филиппу:
– Я вернусь. Ты пробовал их вино?
– Да.
– Ты понимаешь, что это за товар? Нужна дорога, я заполню этим вином Город и не только его.
Дорога должна была соединить Берег со всем миром, но прежде, чем до нее дошло дело, Филипп начал это объединение, открыв в церкви класс для местных детей. Те с изумлением стали понимать, что предметы, людей, приключения, саму жизнь можно спрятать на листах бумаги, нанеся на них определенные значки, а научившись распознавать эти значки можно оказаться в любой точке мира, не покидая комнаты. На других уроках узнавали, что иные значки могут помочь заранее понять, сколько надо срубить деревьев, чтобы построить новый дом.
Взрослых же священник увлек идеей возвести каменный храм.
Не только церковь, но и все дома в поселении Берега были деревянными, поэтому каменщиков среди местных жителей не было.
Строили храм исходя из своих взглядов на архитектуру, своего умения, точнее его отсутствия, и того, что удалось Филиппу вычитать в книгах. Использовали валуны с берега и предгорий. Сооружение несколько раз рушилось, разваливалось, поэтому при каждой следующей попытке принимались строить здание меньшего размера.
В конце концов удалось создать что-то устойчивое – сооружение в виде небольшой круглой башни с одним помещением внутри площадью не более тридцати квадратных метров. Стены получились не вертикальные, в середине диаметр больше, чем внизу и наверху. Крышу сделали деревянную в виде конуса, на макушку водрузили крест. Если смотреть на здание со стороны, то за счет выпирающих округлых боков валунов оно напоминало гроздь винограда с черенком в виде креста. На мой взгляд, по всем инженерным законам этот шедевр не должен был выдержать и первого порыва ветра, но, дело в том, что, потеряв из своих стен несколько камней и покрывшись мхом, оно стоит в глубине долины и сегодня, только креста нет и крыша, прогнив, провалилась.
Вот такой памятник Филиппу остался на Берегу.
Но он внес свое слово не только в местную архитектуру, но и в традиции.
Одна из таких – отсутствие имен у местных жителей. Нет, не поймите меня неправильно, у каждого жителя было имя, данное при крещении и записанное в церковной книге, позднее имена стали вносить и в государственный реестр. Но ими никто не пользовался.
А началось все с первых книг, которые Филипп давал читать детям, уча их грамоте. Книги были в основном приключенческими, что ж удивляться, что дети стали играть в индейцев, пиратов, рыцарей и прочих героев литературных произведений. Играя же, они присваивали друг другу соответствующие прозвища, которые приживались, дети взрослели, продолжая называть друг друга как и в детстве, это становилось привычкой, а данные родителями имена постепенно стирались из памяти.
У тех детей, что учились у Филиппа, рождались свои, которые читали те же книги, потому что никто не пополнял библиотеку даже после смерти священника, и играли в те же игры, придумывая друг другу новые прозвища, и так из поколения в поколение.
Конечно, если спросить какую-нибудь мать, как зовут ее сына или дочь, она, напрягая память, вспомнит имя, которое придумывала еще до рождения ребенка, но первой реакцией у нее будет – озвучить прозвище своего отпрыска.
Так Филипп расширял кругозор местного населения, формировал их мировоззрение, представление об устройстве мира, не вывозя за пределы приморской долины.
Но и старший брат священника не отказался от своей идеи вывести Берег в свет, вернее объединить их, чтобы заработать на прекрасном местном вине.
Несколько раз он появлялся на Берегу, беседовал с местными жителями, объясняя им преимущества свободной торговли перед натуральным хозяйством, привлекал к беседам и Филиппа, брал с собой местных виноделов с образцами напитка в Город, знакомил с владельцами ресторанов, купцами, демонстрировал какие блага можно приобрести на деньги, вырученные от продажи вина, сначала долго объясняя суть денег.
Наконец в мозгу жителей Берега что-то сдвинулось, они решились, и началось строительство дороги с двух сторон – со стороны города строителями на деньги брата Филиппа, со стороны Берега руками местных жителей.
Стартовала эта великая стройка в одна тысяча восемьсот восемьдесят первом.
Строительство сводилось к вырубке леса, корчеванию пней, подсыпке, мощению горными камнями – лишь бы могла проехать полноценная телега, а в сезон дождей полотно не смывало бы.
Через восемь лет дорога была построена и Берег перестал быть, что называется, островом, полностью примкнул ко всей стране.
Это событие было омрачено смертью брата Филиппа, которого по настоянию священника похоронили у того места, где дорога, спускаясь с гор, приводила к границе виноградников и поселения.
Отмечу, что Филипп пережил брата всего на пять лет, после него на Берегу было еще несколько священников, но память народа сохранила только его имя. Вот как странно организована память поколений – они помнят только того, кто начал процесс их уничтожения.
Тем временем, потекли по новому пути полноценные телеги с бочками вина и ящиками со свежей рыбой с Берега в Город, началось налаживание торговых отношений прибрежных семей с владельцами ресторанов, у некоторых жителей Берега появились рыночные перекупщики, готовые сами приезжать за продукцией.
Тогда на Берег пришла и мода на черепичные крыши, которые местные жители видели в Городе. Это было дорого и требовало перестройки стропильной системы, чтобы она выдерживала тяжелый настил из обожженной глины. Кто же тогда мог подумать, как трагически эта мода может отразиться на ком-то из их потомков.
На Берегу начался процесс материального расслоения – кто-то удачно торговал и имел возможность позволить себе крышу из красной черепицы, кто-то не был так трудолюбив и удачлив. К началу одна тысяча девятисотых крыша дома на Берегу стала внешним атрибутом, символизирующим материальное положение хозяев дома.
Первая война двадцатого века почти не коснулась ни Города, ни Берега, она отгремела далеко, докатившись до южного края страны лишь гробами с останками ее жителей, отдавших свои жизни за чьи-то интересы где-то там за сотни, а то и тысячи километров.
Конец войны ознаменовался тем, что на Берег впервые приехал автомобиль, купленный владельцем одного из ресторанов. Смешивая морской воздух с вонью выхлопных газов, он подъехал к одному из домов с черепичной крышей, в кузов загрузили бочки, хотя члены семьи винодела опасались приближаться к ревущему чудовищу. По традиции не все жители Берега ездили в Город, как и раньше, когда повозку сопровождали самые сильные мужчины, теперь на несколько дворов был один-два представителя, отвечающие за перевозку и продажу вина и рыбы, поэтому для остальных то, что для горожан уже стало обыденным, являлось чем-то сверхъестественным. Честно говоря, только после второй войны Берег потерял свою отгороженность от мира в полной мере.
Вторая война для Города и Берега тоже началась тихо, просто в какой-то момент улицы, магазины, рестораны Города заполнили солдаты и офицеры в чужой, непривычной форме, зазвучал на улицах чужой язык, на административных зданиях появились чужие флаги с, как говорили жители Берега, сломанными крестами.
На Берегу спрашивали тех, кто регулярно ездил в Город:
– Опять война?
– Вроде, нет. Кто-то говорит, оккупация, кто-то – союзники. Не поймешь.
Это «не поймешь» докатилось до Берега в виде двух мотоциклов с пулеметами на колясках, спустившихся с дороги через перевал. Солдаты в пилотках с незнакомыми кокардами, лопоча на незнакомом языке, толкая двери стволами автоматов, улыбаясь заглянули в несколько домов, пытались что-то спросить, но, видя изумленные взгляды ничего не понимающих местных жителей, забрали пару бутылей вина и укатили.
Вторая война начала заканчиваться лет через пять.
Заканчивалась она тяжело, канонада была слышна даже на Берегу, Городу досталось – его осаждали почти месяц, потом несколько дней уличных боев, а потом флаги со сломанными крестами сменились красными флагами, сменился и язык солдат, заполонивших Город, он стал более понятен, хотя остался чужим.
– Конец войне? – спрашивали на Берегу у тех, кто ездил в Город.
– Не поймешь. Кто-то говорит, освободители, кто-то – оккупация.
Эта оккупация или освобождение затянулись на долгие почти пятьдесят лет. Нет, чужие солдаты ушли через год, но власть и жизнь изменились основательно.
Рестораны стали отказываться покупать вино и рыбу, теперь они получали все это по какой-то разнарядке от самого государства, магазины тоже закрыли двери перед рыбаками и виноделами Берега – государственная монополия.
Но вскоре жизнь начала налаживаться, в магазинах продуктов не хватало, горожане потянулись на рынок, куда и перенаправили свою продукцию жители Берега.
На Берегу закрыли церковь. Но