Дело для двоих

Дело для двоих.

Книга 1. Хроники Воина Силы.

Вместо предисловия.

1 августа 1974 года, 10:00. Нью-Йорк, США.

Офис исполнительного директора Трёхсторонней комиссии Збигнева Бжезинского.

Утро не предвещало ни чего необычного. Рутина: – Почта. – Доклады и извещения референтов. – Пресса.

В одиннадцать прибыл курьер, но в отличии от прошлых посещений, он не отдал пакет секретарше, а потребовал принять лично, и вскрыть пакет в его присутствии.

В пакете были три аудио кассеты, папка с документами перевязанная и опечатанная личной печатью Дэвида Рокфеллера и сопроводительное письмо, которое посыльный просил прочесть при нём. Письмо было написано от руки, чернильной ручкой, лично Дэвидом Р.

Dear friend! This is absolutely confidential information. If this is not fiction or fake, then the materials contained there may have enormous geopolitical significance. I want to know your expert opinion. And an absolutely reasoned confirmation or refutation of the authenticity of the documents. I cannot leave these materials to you, and I do not even have the right to allow you to copy or make any recordings. My trusted man, who performed the role of courier, will be with you all the time until you give your conclusion. I think it is unnecessary to warn you about the need to keep a complete secret of everything you have seen and heard, as well as the very fact of the availability of such materials.

David R.

Перевод с английского.

Дорогой друг! Это абсолютно конфиденциальная информация. Если это не вымысел и не фальшивка, то содержащиеся там материалы могут иметь гигантское геополитическое значение. Я хочу знать Ваше экспертное мнение. И абсолютно аргументированное подтверждение или опровержение подлинности документов. Не могу оставить Вам эти материалы, и даже не имею права позволить Вам копировать, или делать какие-либо записи. Мой доверенные человек, что выполнил роль курьера, будет находиться рядом с Вами всё время пока Вы не дадите своего заключения. Я думаю, что излишне предупреждать Вас о необходимости сохранять полную тайну всего увиденного и услышанного, а так же сам факт наличия подобных материалов.

Дэвид Р.

– Мистер Бжезинский, – заговорил курьер, когда Збиг закончил читать письмо, –

Вот магнитофон с наушниками, ваш корреспондент не рекомендовал вам пользоваться своей аппаратурой. Я не посвящён в курс дела, и поэтому прошу пользоваться наушниками.

Сказать, что Збигнев был заинтригован, нет, он был ошарашен такими мерами предосторожности. Ну, и, конечно же, его разрывало любопытство.

– Меган, зайди, – сказал Збигнев секретарше по телефону, и когда Меган зашла: – меня ни для кого сегодня нет. Приготовь кофе, обед мне и этому джентльмену сюда в кабинет, закрой нас в кабинете, а откроешь только тогда, когда я позвоню. Напоминаю, меня, и вообще, никого здесь нет.

Збигнев вскрыл пакет и погрузился в чтение.

Документы были отпечатаны на машинке, через копировальные листы, и у Збигнева были далеко не первые экземпляры. Это были стенограммы или расшифровки допросов какого-то Александэра Ноймана. Вели допрос два капитана, по всей видимости, какой-то израильской спец службы. То, что это не начальные листы документов, было понятно из первых же строк. И Збигневу сложно было уловить нить, и цель вопросов. Поначалу вопросы и ответы были похожи на беседу врача психиатра с больным тяжёлой формой шизофрении. Но после второго и третьего листа, после упоминания некоторых ошеломляющих фактов, которые могли быть известны только особо ограниченному кругу лиц, стало понятно, почему эти материалы попали именно к нему, и что хотел узнать у него Дэвид.

Всего было более ста листов машинописного текста, и три аудио кассеты, общей продолжительностью более четырёх часов. Збигнев призадумался.

– Сэр… – Збиг замешкался, не зная, как обратиться к своему „надзирателю”.

– Мистер Смит, сэр, – отрекомендовался „надзиратель”.

– Ну да, конечно, Мистер Смит. – «Иметь фамилию Смит, в Америке, это всё равно, что не иметь никакой», – подумал Збиг, и продолжил: – Тут материалов, только для беглого прочтения, не меньше, чем на восемь часов. Какие вам даны указания на этот счёт?

– Предельно чёткие и конкретные, сэр. Если вам необходимо сделать перерыв, то все материалы, в моём присутствии, вы складываете в этот кейс и опечатываете своей личной печатью. Я остаюсь в вашем офисе, в этой комнате, столько, сколько нужно, а вы свободны. И так пока вы не закончите свою работу.

– Благодарю за пояснения. Я уже дал распоряжения, всё необходимое нам доставят сюда.

Збигнев не стал складывать документы в портфель „надзирателя”, он вообще, вторые сутки никуда не уходил. И его верная, и преданная Меган, тоже, столько же, оставалась в офисе.

На второй день „сидения”, Збиг написал отчёт для своего покровителя. Вот небольшой отрывок из его отчёта:

… Из текущих политических прогнозов, самым ближайшим событием, могла бы стать отставка Никсона. Но, на сегодня, 3-го августа 1974 года, это уже ожидаемое событие. Хотя, если учесть, что запись была сделана задолго до прогнозируемого события, то это событие переходит из разряда возможного, в область невероятного. Далее, в сентябре, прогнозируется роспуск 45-го, а в октябре всеобщие выборы 46-го парламентского собрания Великобритании. Это и другие политические события, невероятны. И если они произойдут, то можно сказать, что в части политических предсказаний, этот документ требует предельного внимания и тщательного изучения. Вот в части геополитических предсказаний, вероятность избрания президентами США таких уважаемых джентльменов, как: Джеральд Форд (1974) (ну это само-собой разумеется), Джимми Картер (1977), Рональд Рейган (1981), Джордж Буш (1989), Билл Клинтон (1993), и опять Джордж Буш (2001), негр Барак Обама – (первый негр президент!), это требует очень внимательного изучения. В тоже время, в СССР: Брежнев, будет править до 1982 года, затем, не на долго, его сменит Директор Кэй-Джи-Би Андропов и, затем, партийный функционер Черненко. Предлагаю обратить особое внимание на партийного функционера, некого Горбачёва. В настоящий момент, он не входит даже во второй, и даже в третий эшелон…

Тут Збигнев мечтательно призадумался и стал грызть кончик авторучки «PARKER». «Дурацкая привычка», – подумал он и украдкой посмотрел на своего „надзирателя”.

– «Вот только не надо быть снобом, так легче думается. Даже если эти материалы, чьё-то провокационное послание, но золотое зерно истины в нём есть. Теперь, я точно знаю, как свалить СССР. В моём грандиозном плане „декоммунизации” не хватало несколько ключевых точек опоры. И самое главное, не хватало „знамени” борьбы с коммунистическим режимом. Кароль Войтыла! Если этот поп станет новым папой, то за ним пойдёт подавляющее большинство поляков. Вот Знамя, вот недостающее звено, в цепи доказательств необходимости долгого, методичного, планового разрушения, казалось бы незыблемого, коммунистического строя.

Я думаю, что со временем, мы сможем окончательно закрыть советскую проблему, не сразу, а через десять-пятнадцать лет, но это уже обозримые сроки. Надо свалить их в кризис, потом – размягчить, и уже следом – выпотрошить. А раз мы можем закрыть эту проблему, то и должны. Это наша главная стратегическая задача. И Польша сейчас – это ведущая сувальда всего советского замка… Если мы возьмём под контроль Варшаву, то сможем стучать тараном прямо в ворота Кремля.

Теперь можно и к «Сильным Мира» сего идти, и представлять свой план…».

Книга 1. Хроники Воина Силы.

Пролог.

25 декабря 2024 года, среда, 09:30.

Санкт-Петербург, угол Благодатной ул. и Московского пр.

Меня разбудил телефонный звонок.

Мы договорились встретиться незамедлительно, в ближайшем к моему дому кафе на Московском пр., недалеко от м. Электросила.

Небольшое уютное кафе в Викторианском стиле. Пахло свежей выпечкой и завораживающим кофе. „Капитан Петров” сидел спиной к выходу и сосредоточенно помешивал ложечкой в кофейной чашке.

– Ты не пунктуален, – сказал он, не оборачиваясь и не отрываясь от своего занятия.

– Виноват. Исправлюсь, – отрапортовал я. Он встал, и мы крепко обнялись, как это бывает при встрече старых и очень близких друзей.

Капитан… Он так и остался для меня капитаном, как в том далёком 1987 году, когда его избитое тело бросили в нашу яму, зиндан, на краю кишлака Шаргари, провинции Забуль на юге Афганистана. Затем был наш дерзкий побег. Дерзкий и кровавый. Из семи пленников только я, сержант медслужбы Бондарь Алексей Сергеевич и он капитан ВДВ Петров Михаил Владимирович, остались в живых, и добрались, доползли до своих.

– Ты давно в Питере, – спросил я, когда утихла эмоциональная волна первых минут встречи.

– Только что. Утром. В семь утра прилетел. А ты?

– У меня отпуск. Пока отпуск. А там дальше видно будет.

Миловидная официантка, девушка лет двадцати, прихватив поднос, направилась к нашему столику.

– Здравствуйте, – тихим мягким голосом поздоровалась она. – Заказывать будете.

– Девушка, нам бы за встречу… – многозначительно не закончил я фразу.

Она улыбнулась.

– Ещё очень рано, бар пока закрыт, – она немного приблизилась к нам: – могу предложить коньяк или ликёр, его нам для кофе выделяют. А через полчаса придёт бармен.

– Тогда по коньячку. Ты как, не против?

– И чашечку кофе, – вдогонку добавил я.

Официантка отошла, а я сел за столик лицом к выходу. Мой друг сидел напротив, не проронив ни слова. Сколько его помню, он всегда был не многословен. Только глаза у него лучились искренней радостью.

– Сколько же мы не виделись. Не считая недавней встречи возле госпиталя, под Авдеевкой, – спросил я.

– Наверное, лет двадцать, или даже больше. Ну да, в двух тысячи первом. Ты тогда в Москве, в Бурденко работал.

– А ты к нам с осколочным из под Центароя прибыл. Я, как раз на твоём случае кандидатскую писать начал. Ну и как теперь, без последствий.

– Всё согласно возраста.

– Полковником стал?

– Да нет. Так подполканом и ушёл. Точнее меня ушли…

– Значит „товарищ капитан” мы теперь в одинаковых званиях, подполковники, – сказал я, и добавил: – В отставке. А под Авдеевкой, на передок ты гуманитарку привозил. От кого же, если не секрет?

– Да какой там секрет. От себя и привозил. Скидываемся с сослуживцами да с коммерсами, что по активнее, собираем, закупаем, и я везу. Две три машины за одну ходку. По одной ходке в месяц. Вот так и воюем.

В это время к нам подошла наша официантка. На её подносе элегантно и абсолютно симметрично были расставлены две пузатые рюмки с коньяком, чашка кофе, сахарница и блюдце с круглыми ломтиками лимона. Девушка с грацией примы Большого театра и с завораживающей улыбкой Мадонны стала расставлять содержимое подноса к нам на столик. Картинка. Мы, как два старпёра, два престарелых ловеласа были поглощены созерцанием этого юного прелестного создания.

Металлический щелчок и лёгкий выхлоп запальной трубки я пропустил мимо ушей. Рука в кожанке от входной двери метнула в нашу сторону какой-то предмет.

– Граната, – выкрикнул Михаил и со сноровкой голкипера парирующего штрафной удар метнулся в сторону девушки.

Через мгновение он всем своим огромным телом накрыл официантку. Гранаты я не видел, но команды и действия моему подсознанию было достаточно, что бы перевернуть стол и укрыться за ним. Три секунды задержки взрывателя. Раз, два, три… Много это или мало. Что бы что-то предпринять, катастрофически мало, а вот, что бы перед глазами промелькнула череда мыслей… Это кому прилетело, мне или ему? От кого? Кто кроме нас есть ещё в зале? Может это для них? Раз, два, три…

Взрыва я не слышал. Просто наступила тишина…,

Оглянись, незнакомый прохожий,

Мне твой взгляд неподкупный знаком

Может, я это, только моложе -

Не всегда мы себя узнаём.

Глава 1

… но в этот момент нечто, несущееся навстречу, больно ударило сверху и в лоб, вышибая сознание. Последнее, что ощутил, – задирающиеся вверх ноги и неловкое падение в какой-то провал.

С начала я не чувствовал и не видел ничего. Была просто пустота. Но я её ощущал. Потом в этом ощущении пустоты ко мне пришло осознание того, что я живой. Я мыслю, значит я живу. Мысленно приступаю к осмотру пациента. Как могу. Изнутри себя. Дыхание. Дыхание ровное спокойное, ритм умеренный. Сердце. Сердцебиение равномерное, 60-70 ударов в минуту. Пульс уверенный ровный, наполнение хорошее. Мышечный тонус. А вот тут проблема, как проверить мышечный тонус, если ничего не чувствуешь. Нет, пожалуй я чувствую, а точнее я знаю, что хочу в туалет. А может мне это только кажется, и всё это галлюцинации умирающего сознания.

Время. Я могу просчитать время. По дыханию, по пульсу. Вдооох… Выдооох… Вдооох… Выдооох… Время идёт, а мои мысли не улетучились, не испарились.

Прошло ещё некоторое время, как я осознал себя мыслящим существом. Мой пульс с каждым ударом, с каждой секундой становился всё конкретнее и явственнее. И теперь каждый удар сердца я чувствовал у себя в голове. Так постепенно, удар за ударом, пришла боль.

Свет. В глазах появился свет. Точнее не тот дневной свет, что мы видим, а кроваво-красный свет с черными прожилками. Такой, каким мы видим яркий свет сквозь закрытые веки. Дурень, открой глаза, может что и увидишь… Открыл.

Яркий свет больно ударил по сознанию. Боль в голове усилилась до нетерпимости. Передо мной высоко яркий белый свет хирургической световой головки. Вдруг в этот яркий белый свет вплыло лицо. Я шевельнулся и свет, и лицо, и потолок, и стены, всё зашаталось и закружилось, исчезло…

25 декабря 1974 года, среда, 08:45.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.

– Бош! Какого х… ты влез в наши тёрки с этим г…. Это наша школота и мы её трясём.

– Да делайте вы что хотите, только не в стенах нашей школы.

– А кто так порешил. Ты Бош, не нарывайся. Уроем мы тебя. И взбзднуть не успеешь.

– За…(замучаетесь) пыль глотать, – сказал высокий и атлетически сложенный парень, закинув сумку-портфель за спину, – Я на урок, а ты можешь п…ть(говорить) здесь сколько хочешь, – сказал он и направился вниз по лестнице в гардероб.

Сильный удар пришёлся сзади и по голове. Вниз по лестнице тело летело ещё в сознании, но приложившись головой об ступеньки, сознание отключилось окончательно.

Машина скорой помощи приехала очень быстро. Минуты через три или четыре. Врач и фельдшер работали слаженно. Пациента осмотрели, кровотечение остановили, рану затомпонировали и перевязали. Парня на носилках вынесли водитель скорой помощи и трудовик. Вокруг носилок суетились завуч и старая директриса. Врач на четвертинке тетрадного листка написал свою фамилию и номер бригады, и протянул листок директрисе.

– Состояние крайне тяжёлое, открытая черепно-мозговая, осколки задели мозговое тело, если довезём живым, это будет чудо, – сказал он директрисе, и, повернувшись к водителю: – везём в ЦРБ, это ближе.

С сиреной и мигалками «РАФик» скорой помощи выехал по аллее со школьного двора.

В тот же день, 09:30.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.

Яркий свет больно ударил по сознанию. Боль в голове усилилась до нетерпимости. Передо мной высоко яркий белый свет хирургической световой головки. Вдруг в этот яркий белый свет вплыло лицо. Я шевельнулся и свет, и лицо, и потолок, и стены, всё зашаталось и закружилось, … не давая сознанию сориентироваться, где верх, где низ, где право и лево.

– Борис Сигизмундович, он очнулся, – голос был женский, молодой. Но звучал он неприятно из-за невыносимой громкости, которая била по мозгам, по моим многострадальным отбитым мозгам. Сильно пахло медикаментами и лизолом. И очень болела голова. А ещё голове было неимоверно тесно. На ней ощущалась жёсткая бинтовая повязка, выполненная не столь умело, как это сделал бы я, или как я учил это делать своих учеников, курсантов ВМА. А пи́сать, очень хочется. Ооо!.. Очень. Но описаться мне никак нельзя, тут как новобранец в казарму, только зашёл и обосцался, быть тебе до дембеля сцикуном. А тут ведь рядом женщина и к тому же молодая. Я хоть и старпёр, но не сцикун.

– Сонечка, ослабь-ка молодому человеку завязку, смотри, как она врезались. Ты так не кровотечение остановишь, а задушишь его. – Голос мужчины был ровный и спокойный, но звучал так же громко и звонко, прямо по мозгам. Надо мной хихикнули и в поле зрения появилось милое личико в белой медицинской шапочке.

– Мм… – промычал я, и с трудом разлепил слипшиеся сухие губы.

– Пи́сать, – прохрипело моё тело, явно не моим голосом.

– Он и в правду очнулся, – сказал врач в полголоса, щадя мои мозги. – Сонечка, позови сюда санитарку. И утку пусть прихватит.

– А утка и здесь, под столом имеется. Да и я, что ли не справлюсь.

– Как скажешь, голубушка. – Тихонько проговорил врач.

– Мм… Не-е… – протестующее промычал я. Но был явно непонят. И под столом застучала, загремела эмалированная посуда. – Аа… – заныл я, как от зубной боли.

Мою ногу бесцеремонно приподняли, согнув в колени, к телу прижали холодный эмалированный металл, цепкие пальцы ухватили моё причинное место и одним движением направили куда надо.

– Оо… – выдох облегчения тихо расслабил мою плоть.

Под столом опять звонко звякнул металл об кафельный пол.

– Сонечка, всё равно, позови сюда санитара и пусть этого голубчика опять везут на рентген. Посмотрим, как мы с вами вправили его черепные осколочки.

Сестричка ушла. А через пару минут в открытую дверь хирургического отделения с лязганием и грохотом вкатили больничную каталку. Санитар и врач, ухватив меня за плечи и ноги, вознамерились переместить на каталку.

– Не-е, я сам. – запротестовал я.

– Лежать, молодой человек. С такой травмой, да при таком ушибе головного мозга, первые сутки, ни каких перемещений, полный покой и постельный режим.

– Лежу, лежу, – высказался я, – только, какой же это ушиб, коллега. Там, должно быть, открытая минно-взрывная, в крайнем случае, открытая черепно-мозговая.

– Вы правы „коллега”, открытая, но не черепно-мозговая, а проникающая черепная. Вам повезло, даже оболочка не задета. Только с каких это пор падение с лестницы квалифицируется как минно-взрывная. И откуда такие „глубокие” познания в области военно-полевой медицины, а „коллега”.

Сарказма в голосе врача я не уловил, особенно на слове коллега. И продолжил.

– Моей первой диссертацией как раз и была тема по минно-взрывным травмам. В особенности по травмам головного мозга.

– Так-так, ну а если продолжать в нашей логике дальнейший разговор, то каковы были темы ваших последующих диссертаций, а „коллега”.

На этот раз я уловил сарказм и насмешку врача. Да и другие свидетели нашего разговора, давившие смех как могли, не выдержали и разразились хохотом.

Ни чего смешного я не уловил и не понял причины их хохота. Я вытянулся на каталке и твёрдым голосом скомандовал:

– Везите.

В тот же день, 09:45.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.

Любые школы, в любые времена на переменах похожи одинаково. Шум, гам, визг, возня, беготня, но только не сегодня и не в школе № 9. Известие о несчастном случае распространилось моментально. Нет, на переменках не стало совсем тихо, но школа стала похожа на пчелиный улей в дождливый день, жужжит, жужжит, а движухи нет.

Следствие по несчастному случаю было проведено силами учителей быстро и качественно. Так, что ко времени прибытия объединённой группы, состоящей из инспектора милиции по делам несовершеннолетних, представителя ГорОНО и дежурного из городской прокуратуры, была сформирована основная версия происшествия, выявлены причины, и назначен виновник. И это был далеко не истинный виновник.

На первой перемене экстренно и в обязательном порядке все, абсолютно все, учителя, как предметники, так и учителя младших классов были собраны в учительской. Инструктаж был короткий, но ёмкий: в школе произошло ЧП, на лестнице у гардероба обнаружен учащийся девятого класса с проломленной головой, необходимо немедленно опросить всех учеников в своих классах и найти свидетелей или очевидцев происшествия. Всех кто, что-либо знает, слышал или видел необходимо немедленно, прямо на уроке, доставить в учительскую.

В учительскую доставили всего пять учеников: три мальчика и две девочки. Завуч школы опрашивала каждого ученика отдельно, тщательно и не торопясь. Самое существенное и значимое она записывала в свою толстую коричневую тетрадь. К концу второго урока в учительскую вошла секретарь школы Альбина, девушка молодая, очень высокого роста, умеренно некрасивая, но со сногсшибательно выдающимися формами.

– У Елены Леопольдовны, сердечный приступ, я дала ей валокордин и вызвала „скорую”.

Это сообщение не вызвало у присутствующих ни вздохов, ни охов, ни тем более паники. В последнее время самочувствие шестидесяти пятилетней директрисы очень сильно ухудшилось. Болела она за этот год три раза и не меньше, чем по месяцу. А мелкие больничные, по три-четыре дня, никто уже и не считал. Ей бы уйти на пенсию и сидеть дома, но она очень хотела довести до выпуска своих последних первоклашек, свой любимый 10А. С первого сентября 1929 года и вот уже сорок пять лет она, Заслуженный учитель РСФСР Бланш Елена Леопольдова, проработала в этой школе. От учительницы младших классов и до директора школы, из года в год, без перерывов и даже в годы войны, она беззаветно любила всех, своих и не своих, а просто детей, прилежных и нерадивых, тихих и шумных, и даже всех повзрослевших, а иных и постаревших учеников и учениц её школы.

Завуч спокойно и с достоинством первой леди королевства встала и вышла из учительской.

Вернулась она так же спокойно и невозмутимо. Опрос очевидцев происшествия был продолжен и вскоре окончен.

Группа из представителей руководящих, надзирающих и карающих органов прибыла в школу после третьего урока. Они закрылись в кабинете директора школы, долго, что-то обсуждали с завучем, а затем стали по одному вызывать учеников из числа очевидцев. Так к концу рабочего дня был сформулирован протокол комиссии, в котором был сделан без альтернативный вывод: что ученик 9Б класса Петров, упал со ступенек лестничного пролёта, зацепившись за развязавшийся шнурок ботинка, и в результате падения нанёс себе открытую черепно-мозговую травму средней тяжести. То, что у Петрова были импортные ботинки на застёжке „молния”, никто даже не подумал проверить. И только у дежурного помощника прокурора из городской прокуратуры, а точнее помощницы прокурора – девушки лет двадцати пяти, были вопросы, которые она планировала задать самому потерпевшему, разумеется, когда он выздоровеет, или хотя бы поправится.

В тот же день, 10:40.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.

В палате нас было трое, я, ещё один мужчина лет пятидесяти и мужик алкоголичного вида с фингалом под глазом и с забинтованной рукой.

– Пацан, ты куревом не богат, – с надеждой в голосе спросил меня алкоголичный мужик.

– Уважаемый, во-первых, я вам не пацан, а во-вторых, я не курю.

– Ну и палата досталась, одна интеллигенция подобралась, – с досадой сказал алкоголик и направился к выходу.

В палату вошла средних лет медсестра со штативом и системой для капельниц.

– Так молодой человек, ручку правую вытягиваем и кулачком поработаем.

– Ну вот, опять меня молодым человеком назвали, – пробурчал я.

– А как же иначе, согласно возраста, – сказала она.

– Да я, пожалуй, старше вас буду.

– Вот только не смешите меня, молодой человек. Мне бы ваши годы, – сказала медсестра, нисколько не смутившись, закрепила катетер, отрегулировала скорость введения и удалилась из палаты.

Меня упорно называют молодым человеком, возможно при взрыве у меня сильно повредилось лицо, и все окружающие его не видят. Нет… не может быть, тогда бы повязка была бы и на лице. Или я, хотя бы чувствовал какие-либо повреждения.

– Уважаемый, – обратился я к соседу по палате. – Давайте, что ли знакомиться, раз уж оказались в одной палате для интеллигенции.

Мужчина отложил газету, кряхтя встал и, опираясь о спинки кроватей, подошёл ко мне.

– Лев Борисович Аверин, – отрекомендовался он. – Инженер-конструктор.

– Бондарь Алексей Сергеевич, врач нейрохирург Военно-Медицинская Академия.

– Шутить изволите, молодой человек, – обиженно сказал Лев Борисович и стал медленно разворачиваться, что бы уйти.

– Лев Борисович, Лев Борисович, – заторопился я, – простите, если обидел, чем. Но я действительно не понимаю некоторых особенностей поведения окружающих меня людей. Может причина во мне. Меня сегодня, а может и не сегодня, изрядно контузило. Вот это обстоятельство, скорее всего и наложило свой отпечаток на моё поведение. Но, простите бога ради, я ума не приложу, что я такого сказал.

– А вы молодой человек, в зеркале своё отражение давно видели.

Эта фраза меня сильно напрягла и озадачила. И тут мне на глаза попалась газета, отложенная Львом Борисовичем, Это была газета „Труд” за… 24 декабря 1974 года.

– Лев Борисович, А какое нынче число, – осторожно спросил я.

– 25 декабря, среда, а год – семьдесят четвёртый. А вы чего-то иного ожидали. – Он посмотрел на меня в упор и с большим недоверием.

Сказать, что я удивился, лучше вообще ничего не говорить. Это был шок…Стоп. Не может такого быть. Это шутка. Розыгрыш моих коллег или сослуживцев. Они хотят увидеть мою реакцию на искажённую действительность. Ну, что ж давайте поиграем в ваши игры. Сделаю вид, что я поверил.

– Да, вы правы, я не видел себя в зеркале с самого утра. Но в данный момент не могу этого сделать по двум причинам: во-первых, мне врач строго настрого запретил вставать с постели, а во-вторых, я привязан к капельнице. Но если у вас в хозяйстве найдётся хотя бы маленькое зеркальце, я, с вашего разрешения, им воспользуюсь.

Лев Борисович не проронив ни слова, медленно, держась за спинки кроватей, направился к своей тумбочке. Покопавшись в ящике для мелочёвки, он достал небольшое прямоугольное зеркало и протянул мне. Я посмотрел и…

В зеркале отразился парнишка лет шестнадцати с забинтованной головой, с синюшными отёками под глазами и с лицом невероятно похожим на „капитана Петрова”. Моё сознание помутилось, всё вокруг поплыло и растворилось, меня как будто накрыло белой пеленой, белым туманом. Сколько времени я находился в таком состоянии, не знаю. Но, из далека, из белого тумана, стала проявляться девичья фигура. И очень знакомое лицо, лицо девушки официантки.

Девушка шла по белому туману как по облаку, и её изящная фигура, её плавно округлые бёдра, одетые в короткое чёрное платье, плотно облегающее фигуру, мерно раскачивалось в такт шагу. Она подошла ко мне, и туман рассеялся, растворился. Позади, виднелся зелёный луг или поле, но чёткости не было, зелень была как бы размытая, как не чёткое, не контрастное изображение. Подойдя почти вплотную, она изящно присела на, возникшую словно “ниоткуда”, высокую подставку и заговорила:

– Алексей, постарайтесь, как можно спокойнее услышать и принять мою информацию. От того, как вы примете и отреагируете на всё услышанное, будет зависеть вся ваша дальнейшая судьба и даже ваша жизнь.

Лицо девушки выражало полное спокойствие. Это вселяло в меня уверенность и надежду. Ах, да чего же красива эта девушка.

– Произошла спонтанная „темпоральная трансэкспортация”, и сейчас ваше сознание интегрировано с телом Михаила. Теперь вы управляете этим телом. Ваши с Михаилом биоэнергетические поля очень похожи, можно сказать идентичны. Произошёл перенос, откат в исходную временнýю точку функции Михаила. Он выполнял очень важную миссию, он был нашим Воином. А сейчас, в сложившейся ситуации, эту функцию придётся исполнить вам. Что это за функция и в чём она заключается, теперь уже ваша… – она замолчала, как бы задумалась и продолжила: – об этом расскажу немного позже. А сейчас, прослушайте начальные установочные данные. Вы – Михаил Владимирович Петров, 25 мая 1959 года рождения, ученик 9Б класса средней школы №9 города Химки, Московской области… (далее шла информация о биографических данных, составе семьи, друзьях, привычках, увлечениях и разное другое…).

В результате системной ошибки при „трансэкспортации”, в вашем теле будут сосуществовать одновременно два типа сознания. Ваше, Алексея, сознание определяет вас как личность. В подсознании, на уровне инстинктов, ваше тело будет управляться специфическими навыками Михаила. Но доминировать, всё же, будет ваше сознание.

Первое время, примерно год, в вашей памяти будут всплывать картинки из жизни Михаила. В период адаптации это будет для вас значительным подспорьем. Также, примерно лет пять, вы будете помнить все события прожитых вами лет. Далее послезнания будут нивелироваться текущими событиями и, скорее всего, они престанут быть для вас актуальными.

Михаил был не обычным человеком, даже чисто физиологически. Вы это сразу поймёте, ощутите на себе. Так как его тело это теперь ваше тело. Скорее всего, его паранормальные способности сохраняться, и перейдут к вам. А может быть, вы приобретёте какие-то свои, исходя из ваших предыдущих знаний и навыков.

И далее, девушка подробно рассказывала о каждой способности, которой владел Михаил. И до мельчайших деталей описывала, так сказать, правила их использования. Некоторые способности казались настолько фантастическими, что я даже не поверил, посчитал, что девушка меня разыгрывает, или так неуместно шутит. Вот, например: – он мог смотреть сквозь непрозрачные предметы или живую плоть и видеть, что там внутри; – он мог только одним взглядом из чужой памяти извлекать нужные ему знания. Фантастично… не реально фантастично! Но некоторые способности были вполне реальными, и даже удобными. Так, он владел гипнозом, очень сильным, колдовски сильным гипнозом.

– Наличие способностей не значит их немедленное и безусловное применение. Чтобы ими пользоваться, нужны навыки, и сопутствующие знания, а это результат многократных тренировок, – рассказывала девушка. – А теперь, можете задавать мне ваши вопросы, нас никто не слышит, весь этот разговор происходит на уровне подсознания. Для сторонних наблюдателей вы находитесь в бессознательном, вегетативном состоянии.

Девушка мило улыбнулась, её изображение исказилось, заколыхалось и немного отдалилось. Захотелось встать, и тут я почувствовал, как моё тело приподнялось и переместилось в вертикальное положение. Я не чувствовал ни боли, ни тяжести, ни чего, просто наступило состояние лёгкости и невесомости. И первое, что я подумал: – «Это сон такой, или я уже умер».

– Вы правы, Алексей Бондарь умер в 2024 году, а вы, точнее, ваша память, ваше сознание сейчас интегрированы с Михаилом. Сегодня, Михаил тоже мог умереть от травмы головного мозга, но, его нейромодуляторы, остановили процесс отмирания клеток головного мозга. А сейчас, они завершают процесс восстановления организма в исходное состояние, и помогают интеграции вашего сознания в теле Михаила.

Я попытался возразить на всё услышанное, но, не успев даже сформулировать свою мысль, тут же получил ответ:

– Ваши знания врача-невролога, знания того уровня, на котором основана вся медицина современности, противоречат сказанному. Но уровень знаний человечества находится на первоначальном, минимальном уровне. Вы даже не знаете, как происходит процесс мышления, у любого, даже самого примитивного, биологического субъекта. Вы почти ничего не знаете о механизме биологической памяти, способе приёмо-передачи информации между отдалёнными биологическими объектами, вы это называете телепатией, и очень, очень много чего другого о человеке. Так, что, вам придётся, всё мной сказанное воспринимать просто как информацию, и не надо пытаться переосмыслить это критически с уровня имеющихся у вас знаний.

«А что такое – „нейромодуляторы”» – только подумал я, как тут же прозвучал ответ, от этого милого создания.

– Нейромодуляторы – это такие белковые соединения, которые в своей структуре имеют специальные макромолекулы, напоминающие молекулу ДНК. Но, их функциональные возможности на много больше, чем у ДНК. Именно, наличие в вашем организме нейромодуляторов и обеспечивает вам такую выживаемость.

От всего услышанного, в голове гудел рой, одна мысль сменяла другую, каждая последующая тут же сменяла предыдущую. Я никак не мог сосредоточиться и задать внятный вопрос.

– Парень, что с тобой, – голос Льва Борисовича вывел меня из ступора. – Может тебе врача позвать.

– Спасибо, не надо.

– Тебе точно не нужен врач.

Я осознал ту действительность, в которой оказался. Говорить, и даже думать не было сил.

– Я полежу немного. – Только и смог выговорить я.

Через некоторое время белый туман опять поглотил меня. И тот же образ, девушки официантки, молча, с лёгкой улыбкой на лице, снова смотрел на меня.

«Как к вам обращаться, как вас зовут, милое создание», – спросил мысленно я.

– Можете называть меня женским именем Ия. Я принимаю самый яркий образ сознания в последние мгновения жизни донора. Вы видели девушку в кафе, и теперь её образ всегда будет сопровождать вас. А сейчас задавайте вопросы по существу.

Я напрягся и сосредоточился: – «Какую функцию выполнял Михаил, и что должен буду делать я». – Наконец выдал я чёткий вопрос.

– Всё, что делал, как жил, Михаил до 2024 года, в настоящий момент не имеет значения. Теперь это ваша жизнь. И только от вас зависит, как вы её проживёте. Никто не обязывает вас выполнять или не выполнять какие-либо действия. Все решения вы принимаете самостоятельно, сообразно тем ситуациям и тем обстоятельствам, в которых вы будете находиться. Я даю вам только информацию, так сказать исходные данные, а вы сами принимаете решения. Вот начальные установочные данные… – и далее, я услышал такое!

Ваш Мир и вся ваша Вселенная, это микроскопическая элементарная частица, одна из бесконечного множества других Миров. Все вместе они составляют Совокупность Миров. Известные вам физические законы не везде и не всегда одинаковы среди разных Миров Вселенной. Но существует только один общий для всех Миров закон: – «физически и материально Миры не могут соприкасаться и пересекаться, они строго параллельны». Физические законы для всех объектов и субъектов в каждом, отдельно взятом, конкретном Мире – одинаковы. Но, в параллельно существующих Мирах могут быть совершенно разные физические законы. Вот, например: – в вашем Мире первичным является „Объект”, а „Информация” вторична. Не существует „Информации” без „Объекта”. А рядом могут находиться Миры в которых всё наоборот: „Информация” – первична, а „Объект” – вторичен. И если, хотя бы в одном из Миров, вдруг, будут нарушены или изменены эти законы, то возникнет ситуация, что Миры с разными, противоречащими друг другу физическими законами пересекутся или даже столкнутся. А это «Парадокс». Такого не может быть, так как противоречит единственному общему для всех Миров закону: – «Миры не соприкасаются и не пересекаются». Как только, хоть где ни будь, наступит состояние «Парадокса», тут же произойдёт аннигиляция всей материи, всех Миров – одномоментно. Материя исчезнет – останется только Энергия.

Но, в нематериальной области, параллельные Миры могут контактировать, и могут пересекаться. В частности: – в области знаний, в области информации, в области мышления субъектов, населяющих эти Миры. Это свойство «Биоинформационного поля». Так, информация, из одного Мира, по каналам «Биоинформационного поля», проникнув в любой другой Мир, и взаимодействуя с материальными объектами этого, иного Мира, может опосредованно воздействовать, и изменять этот новый Мир. Тогда в Мире, где начались не естественные, не свойственные этому Миру изменения, возможны, так же, и изменения его физических законов. А это «Парадокс». Такого не должно быть. И никакого защитного механизма от такого рода «Парадокса» не существует.

Так, однажды, самые высокоразвитые интеллектуальные объекты в Совокупности Миров создали, управляемый и контролируемый ими механизм, который отслеживает возможные предпосылки возникновения «Парадокса». Эту структуру мы называем Защитная Сила Всех Миров, коротко – Защитная Сила. В настоящий момент, ваша цивилизация очень близко подошла к научному осознанию и определению явления «Биоинформационного поля». А это первый шаг для подключения к «Информационной Матрице». Появление таких возможностей у цивилизации на вашем уровне развития чревато необратимыми последствиями для всей Совокупности Миров. Это равносильно тому, что люди в первобытно общинном обществе стали бы обладателями ядерного оружия.

– «А в чём конкретно опасность», – задал я мысленно вопрос.

– В вашем Мире есть человек, который в будущем приобретёт уникальную способность входить в «Информационную Матрицу» только за счёт своих личных способностей и без контроля со стороны Защитной Силы. Но в этом была бы не велика беда, велика беда в том, что используя эту способность он создаст систему приборов и устройств позволяющих делать это регулярно любому пользователю. Для вашей цивилизации, на вашем уровне развития, обладание такими возможностями, чрезвычайно опасно для Всех Миров. При существующей в вашей цивилизации непримиримой и бесконтрольной конкуренции групп элит, всегда будет очень большой соблазн использовать ресурсы «Информационной Матрицы» и попытаться изменить своё будущее. Что неизбежно повлияет на состояние других Миров и локально изменит физические законы вашего Мира, а это, неизбежно, приведёт Вселенную в состояние «Парадокса». И тогда, произойдёт аннигиляция всей материи, и переход её в первичное состояние. Это конец Всем Мирам.

– А что такое «Информационная Матрица», – подумал я.

Ия замолчала, как бы обдумывая ответ на мой вопрос.

– «Информационная Матрица», – через некоторое время продолжила Ия, – это как Интернет, только во Вселенском масштабе. Туда стекается вся информация, все знания всех существ во Вселенной, даже самых примитивных существ. Там всё это объединяется, исключаются уже известные знания, факты и события. И, имея техническую возможность доступа, оттуда можно черпать любую информацию. Опасность заключается в том, что в нескольких из известных нам Миров не существует хронологических ограничений. Это Многомерные Миры. Там «Время» – это один из векторов, наряду с длиной-высотой-шириной, как у вас. И понятие времени – там величина не линейная и не последовательная, как у вас. Из их Мира, они видят любые события в иных Мирах – одномоментно. То есть, в «Информационной Матрице» отображается и их видение вашего Мира в прошлом, в будущем, в настоящем – одномоментно, в режиме реального времени и с учётом текущих воздействий. В вашем Мире все события происходят последовательно, и по этому, любые текущие события в вашем Мире, непосредственно и жёстко связаны с уже свершившимися, произошедшими событиями, и хронологическая перестановка – невозможна! Если сместить, переставить, замедлить, или ускорить какие-либо события в вашем Мире – то может наступить состояние «Парадокса».

«А как же я, всё произошедшее со мной, разве не является нарушением этого закона нашего Мира. Ведь я из будущего, и вольно или не вольно, я могу его изменить», – задал я вопрос.

–Вы, Алексей Бондарь, только как личность, а физически, телесно вы Михаил Петров. В тело Михаила интегрированы ваши знания, умения и навыки, и плюс к этому, некоторые сверхспособности. Так же, у вас на подсознательном уровне „зашиты”, специфические навыки Михаила, которые он приобрёл в течении своей, той…, жизни. В данном случае вы можете пользоваться только памятью Алексея Бондаря, а знания о возможных или, точнее сказать – вероятных событиях в будущем, которые в той жизни не знал Алексей, вы будете получать от «Информационной Матрицы», по каналу связи, который контролируется нами, Защитной Силой Вселенной. И вы не сможете, без контроля с нашей стороны, использовать ваши знания будущего, для таких глобальных изменений, чтобы это могло повлиять на физические законы Вашего Мира. Но прежде, чем предоставить вам даже такие знания, эта информация будет анализироваться специалистами в Многомерных Мирах. И, только когда они дадут заключение, что запрашиваемая вами информация не может повлиять на глобальные изменения во Всей Вселенной, только тогда она попадёт к вам. А если предпринимаемые вами действия всё же будут приводить к недопустимым изменениям, опасным для всей Вселенной, то в тот же момент канал связи с «Информационной Матрицей», нами будет прерван. А вы, потеряете свою способность получать знания из «Информационной Матрицы». Но если вы и дальше будете предпринимать действия, наносящие прямой или косвенный ущерб всем обитателям Всех Миров, то ваше тело будет отключено от жизни или переведено в анабиоз. Такие ситуации, когда требовалось прервать канал связи уже были, и даже недавно, с вашим предшественником. А вот ваш будущий объект наблюдения, явление абсолютно уникальное. Он приобретёт свои сверхспособности, совершенно не мыслимым, не известным нам способом. Его мозг будет способен входить в «Информационную Матрицу» напрямую, и не подконтролен нам. К счастью, сейчас он ещё не знает о своих возможностях.

«А может его просто физически устранить, – подумал я. – Как сказал однажды наш бывший вождь, нет человека – нет проблемы. Я не кровожаден, но если стоит вопрос выживания ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ!.. То…». – Я не успел закончить свой вопрос, как Ия усмехнулась, и весь её вид сказал: «Ну вот, началось!».

– Я думаю…, нет, я просто уверенна, что вы на это никогда не согласитесь, зная, кто он такой. К тому же, вы не первый кому пришла именно такая мысль. И это однажды уже сделали. Но как вы сами уже убедились, что биологическая смерть тела, не всегда заканчивается физической смертью сознания. Однажды он уже сменил тело, случайно, и именно Михаил потратил почти всю свою жизнь на поиск человека в чьё тело переселилось это явление. И чтобы остановить надвигающуюся катастрофу, нам, прежде всего, необходимо узнать, что или кто стоит за таким явлением, с такими уникальными способностями. Как я уже говорила, ни один простой человек, не может получить такие сверхспособности, без внешнего воздействия. Значит, физическое устранение уже известного нам человека может ещё больше усугубить ситуацию. А стоящие за ним Силы, найдут другого реципиента. А может быть и так, что после физического устранения, его интеллектуальные способности найдут другое, новое тело, о котором мы ещё не знаем. И чтобы лишить его возможности входить в «Информационную Матрицу» необходимо прервать цепь его „трансэкспортаций”.

«Кто он», – задал я вопрос.

– Это, пока, преждевременная для вас информация. Знание его имени сейчас, только помешает вам на начальном этапе вашей миссии. Условно, мы называем его Предиктор. Установить контроль над Предиктором, это не сиюминутная, а генеральная задача. Именно эту задачу и выполнял в течении всей своей жизни „капитан Петров”. А сейчас ваша первоочередная задача, это вжиться в новом вашем теле и социализироваться, не вызвав, своим появлением, сильнейшего потрясения в обществе. В идеале, было бы не плохо, если бы резкое, моментальное изменение Михаила, вообще бы никто не заметил. Но такое практически не возможно. Самое сложное – найти себя и своё место в этом, новом, для вас, Мире. Редко кому удаётся успешно адаптироваться после „темпоральной трансэкспортации” и занять не последнее место в вашей социальной иерархии. Но это возможно! Боритесь, дерзайте! Так, по опыту предыдущих „трансэкспортаций”, самые успешные Воины, действовали исключительно в команде соратников и единомышленников, в команде которую создавали сами. Теперь вы тоже наш Воин Защитной Силы.

Но! Вы ещё не успели появиться в этом Мире, а у вас уже есть очень серьёзные проблемы. Меньше года назад, мы провели „трансэкспортацию” с таким же как и вы молодым человеком. Он, как и Михаил, родился и вырос в городе Химки, но ещё в детском возрасте репатриировался в Израиль. А потом, почти всю свою сознательную жизнь прижил в Европе и в Америке. К сожалению, он получил начальную информацию: о цели его миссии, об объекте наблюдения и о вас. Мы планировали, что он станет для вас успешным помощником и проводником в мире капитала. Но, долгая жизнь в обществе неуёмного потребления наложила на его личность неизгладимый отпечаток. Вместо того, чтобы заниматься своей адаптацией и созданием базы для вашей основной миссии, он использовал свои способности в личных, корыстных целях. И тогда спецслужба Израиля обратила на это пристальное внимание. Этот Воин попал в руки служащих Шабака и рассказал об источнике своих сверхспособностей. Но, прежде, чем мы успели отключить его от «Информационной Матрицы» и перевести в анабиоз, он выдать им, некоторую, хотя и весьма искажённую, информацию и о цели его миссии, и о вас, как основном Воине Силы. А, что известно Израилю, неизбежно, становится известно ЦРУ. И теперь, все ведущие спецслужбы мира будут разыскивать вас и вашего поднадзорного, Предиктора.

Полученной информации от девушки с необычным именем – Ия, было слишком много, и её требовалось переварить. Мои мысли галопом неслись от одного факта к другому, а я не мог сосредоточиться и сформулировать хоть какой-то вразумительный вопрос. И ту я заметил, что видения больше нет. Я в сознании и просто смотрю в потолок…

В тот же день, 12:30.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.

В приёмный покой первой городской больницы быстрым шагом вошла, нет, скорее вбежала, пожилая женщина, без шапки, в старом драповом пальто, одетым прямо на домашний халат и в сапогах с не застёгнутой „молнией”.

– Миша. Миша Петров. Он здесь. Что. Что с ним. – Быстро и очень волнительно заговорила она.

Служитель от медицины, за много лет работы в этой системе, повидал всякое и, теперь, ни какие эмоции родственников пациентов не способны повлиять на его текучий размеренный образ жизни. Он с невозмутимостью лорда палаты общин, медленно взял журнал регистрации, раскрыл на странице заложенной специальным шнурком, и спросил:

– Когда поступил.

– Сегодня. Сейчас. Только что.

Перевернув ещё страницу, „лорд приёмного покоя” сказал:

– Есть такой. Поступил три часа назад. С подозрением на черепно-мозговую травму. Сейчас в неврологическом. Приёмные часы сегодня с 16 до 19. Сменную обувь иметь обязательно.

На последовавший град вопросов и причитаний он или вовсе не отвечал, или отвечал:

– Все вопросы к лечащему врачу в приёмные часы.

Примерно через пятнадцать минут подобных вопросов и ответов, женщина с нерешительностью направилась к выходу.

Там же, в тоже время.

Врач с недоумением рассматривал рентгеновские снимки, то на свет специальной лампы, то на свет от окна, то, хватаясь за ручную лупу, то за очки. За всю свою лечебную практику, а это более тридцати лет, врач хирург невролог Разумовский Борис Сигизмундович, никогда ничего подобного на рентгеновских снимках не видел. На первом снимке, до операции, чётко видно место пролома и расходящиеся осколки черепных костей. А на втором… Вместо травмированного черепа, был просто снимок нормального, здорового, без каких-либо следов от травмы, черепа.

– Голубушка, Сонечка, позови, пожалуйста, сюда врача рентгенолога, срочно.

Сонечка ушла, и, через насколько минут, вернулась с врачом-рентгенологом.

– Мария Моисеевна, вы, эти снимки делали, – спросил Борис Сигизмундович, женщину лет сорока, высокую и слегка полноватую.

Мария Моисеевна, нацепила очки на нос и мельком взглянула на два снимка.

– А шо не так? Карточки без дефектов, контрастные, картинка не смазана. Шо вы хочите сказать? Ну таки конкретно, шо тут не так?

– Вот этот, второй снимок, вы случайно не перепутали, это снимок того же пациента?

– Не, ну вы скажите, где я вам возьму другого пациента, когда за всё утро у меня была только одна рука, одна нога и одна голова, но дважды?

– А не сегодня, может это снимок остался от предшествующего пациента.

– Я ж вам не магазин, под полой дефицит не прячу. Нема у меня ни снимков, ни пациентов от прошлых разóв. Если шо з вашим пациентом не так, то и разбирайтесь з пациентом, и не делайте мне больную голову.

Мария Моисеевна демонстративно развернулась и вышла из процедурного кабинета. А Борис Сигизмундович, внимательно стал рассматривать оба снимка, сравнивая их между собой, что бы самому убедиться, что оба снимка одного и того же черепа. И не найдя ни малейшего повода усомниться, отложил снимки в сторону, обратился к Соне:

– Сонечка, узнай, пожалуйста, в которой у нас палате Миша Петров. Нет, нет, постой. Вместе к нему сходим.

Борис Сигизмундович вместе с процедурной медсестрой вошли в палату, где лежал их пациент, Миша Петров. В палате было тихо. Миша лежал на спине, уставившись в потолок. На входящих он не реагировал.

– Миша. Михаил, – тихо спросил врач, – как вы себя чувствуете, а голубчик.

Пациент не реагировал. По нему было видно, что он не спит, но его мысли далеко, совсем далеко, отсюда.

– Он так уже два часа лежит, – сказал сосед по палате.

– А до этого. До того как замолчал, он говорил, что-либо.

– Говорил, и даже неплохо говорил, но потом спросил какое сегодня число и как посмотрел на себя в зеркало – замолчал.

Врач поводил перед лицом Миши своим молоточком, пощёлкал перед глазами пальцами, прикрыл и открыл ладонью его глаза, провёл торцом молоточка по стопам и по локтевым сгибам, и сказал:

– Сонечка, организуй, пожалуйста, каталку. И доставь его срочно в процедурный кабинет.

В процедурном кабинете, лёжа на хирургическом столе, Миша Петров в очередной раз подвергся всем стандартным медицинским манипуляциям. Измерены были температура, давление, сделана кардиограмма, и все показатели были в норме. Прямо совсем, классически в норме. Кроме одного, пациент никак не реагировал на внешние раздражители. Как будто его нервная система жила, но где-то отдельно, а центральная нервная система вообще не подавала признаков жизни.

– Апаллитический синдром, – заключил врач. – Но, что самое удивительное, ни внутричерепной гипертензии, ни субарахноидального кровоизлияния я не наблюдаю.

Сонечка, сними с больного эту повязку, я думаю, что обильного кровотечения больше не будет.

Процедурная сестра разрезала завязки повязки „чепца”, сняла и удалила остатки бинта и ахнула.

– Борис Сигизмундович… – пауза. Сонечка на мгновение остолбенела. – Борис Сигизмундович, вы только посмотрите, рана… её нет.

Врач осмотрел место травмы и удивился не менее. На месте раны была тонкая розовая полоса со следами зелёнки по краям, а нитки хирургического шва просто лежали поверх бывшей раны.

К больному в экстренном порядке была вызвана главврач больницы.

– Вера Васильевна, этот пациент поступил к нам сегодня. В 9:30 сделана ПХО. Больной пришёл в сознание. Для открытой проникающей черепной состояние было стабильным средней тяжести. Сделано два снимка. Вот первый, до операции. А вот второй, после… И как видите, результаты удивительные. Но самое поразительное… Да вы сами посмотрите на состояние шва. – Борис Сигизмундович говорил сбивчиво и сумбурно. – И это через три часа после ПХО.

Главврач была женщина в возрасте, далеко за шестьдесят. Но в свои годы сохранила подвижность в теле и живость ума. И главное, чувство юмора.

– И что, сейчас он в вегетативном состоянии.

– В вегетативном, – подтвердил Борис Сигизмундович.

– И вы утверждаете, что на месте этого свежего рубца, три часа назад была рваная рана.

– Да. И первый снимок это подтверждает.

– Чудеса, да и только, – искренне удивилась Вера Васильевна. – Заживает, прямо как в сказке, не по дням, а по часам.

– Так может мы его, как в сказке, живой водой окропим, – тихонько и робко подала свой голос медсестричка.

– А попробуйте, если у вас есть такая, живая вода. Хуже не станет, – толи в шутку, толи в серьёз, сказала главврач.

Сонечка взяла со стола графин, плеснула в свою чудную ладошку немного воды и взбрызнула на лицо Миши. Дыхание пациента на мгновение приостановилось, затем он сделал глубокий вдох и моргнул ресницами.

Удивления у присутствующих не было предела. Теперь ступор наступил у медперсонала. Тем временем больной шевельнул рукой, головой и попытался приподняться.

– Лежите, лежите, – сказала главврач. – А вы, милочка, отдайте содержимое этого графина на экспертизу, вдруг там и, правда, живая вода.

– Михаил, как вы себя чувствуете.

Миша, кажется, не понимая, где он сейчас находится и что это за достойное собрание вокруг него.

– Нормально я себя чувствую, – удивлённо произнёс он. – А что это со мной было.

– Вы что ничего не помните, или если что помните – расскажите.

– Да, помню, утром зашёл в школу, разделся, а дальше всё… я здесь.

Тут в процедурный кабинет вошёл, а точнее вбежал, молодой парень в белом врачебном халате и марлевой маске спущенной на подбородок. Вбежал, увидел главврача и остановился, как от неожиданного явления.

– Ну, что у вас, Денис Сергеевич, – спросила Вера Васильевна, после непродолжительной, но не ловкой паузы. – Вы чего затормозили, меня не ожидали увидеть. Так если я лишняя, я выйду.

– Нет, нет, Вера Васильевна, я тут заключение принёс… – парень явно смущался, или чего-то боялся.

Главврач сама взяла из рук начальника лаборатории листок и прочитала.

– А-а а! Анализы крови Петрова, как раз кстати, – и вчиталась в текст. – А что, перед операцией анализ крови Петрова не делали? – как бы мимоходом спросила она.

– Делали. Вот заключение, – сказал Борис Сигизмундович. И потянулся к истории болезни.

– Это я делал, – сказал начлаб. – И первый, и второй раз. Первый раз делал экспресс методом, по стандартным сывороткам, группа крови по системе АВ0 соответствовала АВ– отрицательная, сами понимаете, редкая группа. И по этому, второй раз, для подтверждения, я проверил методом с цилоклонами анти-А и анти-В. И вот…

От слов лаборанта «АВ– отрицательная», меня аж передёрнуло. У меня, Алексея Бондаря, была А– положительная, одна из трёх самых распространённых в мире групп крови. А дальнейший разговор медперсонала, вообще, поверг меня в шок…

– Так, вы хотите сказать, – Вера Васильевна напряглась от своей, неожиданной догадки, и по её телу пробежал лёгкий холодок. Да так, что это стало заметно всем присутствующим. – Вы хотите сказать, что группа крови не подтвердилась?

– Да.

– А переливание делали, – обратилась она к врачу.

– Нет, не делали. Не было необходимость. Давление, сердечный тонус были в норме.

– И что там с группой, теперь, – Вера Васильевна облегчённо выдохнула, обратившись к начлабу.

– У него пятая! группа крови.

– Что!!! – этот вопрос прозвучал в три голоса.

– Точнее, одновременно определяются все четыре группы крови. Как будто это не кровь одного пациента, а коктейль, смесь всех групп крови. Причём, нет ни каких признаков взаимного отторжения. И это при отрицательном Резусе.

– Что? – этот вопрос прозвучал от Бориса Сигизмундовича. – Мало нам такого сверх быстрого заживления, так ещё и пятая группа крови…

– А может в этом и есть разгадка нашего феномена? – спокойно и загадочно сказала главврач. – А вы, Денис Сергеевич, напоминаю, что вы обязаны соблюдать врачебную тайну. Никогда, и ни кому не рассказывайте, что сейчас узнали. Повторяю – ни где!, ни кому!, и ни когда! Всё, идите.

И когда за начальником лаборатории закрылась дверь, Вера Васильевна рассказала:

– Однажды, я столкнулась с пациентом, точнее с пациенткой, у которой так же не определялась группа крови. Но от неожиданности, и от непонимания, я поделилась этим с коллегами. С девочкой, в конечном итоге, было всё нормально. Но, в последствии, в этой семье случилась большая трагедия. И я до сих пор себя в этом виню. Отец, если только можно его так назвать, узнав о том, что у ребёнка группа крови не соответствует ни его группе, ни группе крови матери, заподозрил супругу в неверности. Был большой домашний скандал. Этот негодяй, ранил и ребёнка, и тёщу, а матери он нанёс восемь ножевых ранений, от чего она и скончалась. Девочка и бабушка выжили, а отца, (отца в кавычках), посадили, и на долго. Было это давно, лет десять назад. А сейчас, бабушка этой девочки, лежит у нас в онкологическом, и нет никакой надежды… Я, почти каждый день, вижу эту девочку, и моё сердце сжимается от той, моей, непростительной ошибки. Прошу, вас, коллеги, забудьте о нестандартной группе крови. И никому не рассказывайте.

Вера Васильевна легонько потрепала меня по щеке, наклонилась, и тихонько сказала:

– Выздоравливай, Миша, и всё будет хо-ро-шо!

В тот же день, 16:15.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.

В палату вошли два посетителя. Бабуля. Из памяти реципиента сразу всплыл этот образ. Моя любимая бабушка. Да, теперь уже моя. А позади неё возвышалась худющая девица в накинутом на плечи белом халате, поверх школьной формы. Память реципиента подсказывала только одно: Зайка. В остальном был провал. Надо быть осторожней с ней, как бы не накосячить. А то не понятно, кто она и какие у нас отношения. Как я помню у „капитана Петрова” братьев и сестёр не было. А в ином статусе, для девушки, припереться в первый же день в больницу к парню, это уже отношения.

– Мишенька, да как же так. Убился родненький, – неслись причитания и оханья от моей бабушки. Таких словесных нежностей, изливалось ещё около пяти минут, за время которых я украдкой рассматривал её спутницу.

Девушка была значительно рослая, наверное метр восемьдесят, не меньше, тонкая-звонкая, длинношеяя. Типичная нескладная фигура для пятнадцатилетней девочки переростка. Лицо было серьёзное, бровки домиком, серо-зелёные большие глаза, нос прямой, ноздри слегка покрасневшие, должно быть от мороза. Завершал овал лица маленький остренький подбородок. Большие, серо-зелёные глаза, чётко очерченный овал лица и линия подбородка – все это в сочетании с веретенообразной фигурой наводило на мысль о стрекозе, но не беззаботной «попрыгунье», а серьёзном хищнике мира насекомых, грозе мошек и букашек. Впечатление усугублялось привычкой смотреть слегка исподлобья и иногда прорывающейся властностью характера. В этот момент я невольно почувствовал себя той самой букашкой, на которой с недобрыми намерениями остановился фасетчатый взгляд хищника. Плечи узкие, руки тонкие длинные, грудь, если это можно так назвать, была абсолютно плоская, без каких-либо намёков на сексуальность. А вот ноги… за распахнутыми полами больничного халата, из-под абсолютно короткого школьного платья видны были ноги, ровные и стройные ноги, вызывающие самые откровенные фантазии, ноги достойные самых изысканных моделей. Их не портили даже простые толстые трикотажные колготки коричневого цвета. Интересно, это она так выпендривается, с длиной юбки до верха приличия бедра или это мода сейчас такая? Если мода, то я горячо «за». Довершали образ, два хвоста прямых тёмно-каштановых волос, туго стянутых на уровне оттопыренных больших ушей. Если это моя девушка, или она считает себя таковой, то я пропал.

– А я тут поесть принесла. Целый день не кушал, ведь. Да я на всех принесла. С больничных то харчей оголодать ведь можно. Я то знаю. – Засуетилась бабушка.

В её руках посудно загремела большая хозяйственная сумка. С прикроватной тумбочки, мгновенно, было сметено всё не нужное и выставлены кастрюля, миска, чашка, трёхлитровая банка с компотом, и так далее.

– Так, граждане больные и выздоравливающие, без излишнего стеснения, подходим, берём, желательно со своими тарелками. Тут картошечка, варённая с укропчиком и котлетки, имеются, подходим, подходим, – командовала она.

Дух варёной картошки и жареных котлет живо напомнил мне о не выпитой чашечке кофе, там… утром, в кафе. И всё, во рту сегодня не было ни крошки. На этот картофельно-котлетный дух потянулись все, и алкоголичного вида мужик, и Лев Борисович. А я и так раньше всех налегал на кушанья. А компот…, компот был превосходный, ещё тёплый, даже можно сказать горячий. К концу пищераздачи, бабуля собрала использованную посуду и направилась к раковине умывальнику в углу у входа в палату.

Воспользовавшись временным отсутствием бабули, Зайка присела ко мне на край кровати и положила свою руку на мою. О, сколько в этом невербальном жесте было нежности.

– Ты как, – застенчиво и нежно, спросила она. Голос у Зайки был низкий и грудной. По девушке было видно, что её раздирают противоречивые чувства.

Бабушка быстро справилась с мытьём посуды и, положив всё в сумку, сказала:

– Пойду, поищу врача. Поговорить надо, – и вышла из палаты.

Зайка оживилась и уже более раскованно спросила:

– Давай, рассказывай. Ну не верю я, что ты сам, без посторонней помощи, с лестницы загремел. Ты вон этим летом как с вышки в воду прыгал, сальто крутил. У тебя же координация как у циркача…

Повисла немая пауза. Я глядел на девушку и молчал, собираясь с мыслями.

– Ты только некому не говори, совсем никому, договорились, – я вопросительно посмотрел на девушку.

– Ладно. Ни кому, – тихо, по заговорчески, произнесла она.

– …

– Правда, правда. Я никому…

Делать было нечего, а ситуацию разруливать надо. До чего же память реципиента избирательна, помню малозначимые события из его, ну то есть теперь уже моей, жизни. А девушку, что влюблённым взглядом смотрит на меня, не помню.

– Я не помню, – тихо произнёс я.

– …

– Я совсем ничего не помню. Даже тебя.

– …

– При взгляде на тебя вертится одно имя: Зайка. Но я не понимаю, к тебе ли это относится.

– Петров. Ты не безнадёжен. Зайка – меня так зовут. Зоя Зайкова, будем знакомы. И девушка протянула мне руку, кокетливо прижав голову к плечу.

А она мила, подумал я.

– Зоя… Зоинька, пожалуйста, по быстрому, это моя бабушка, как её зовут. И вкратце все события, что сегодня произошли, – умоляюще попросил я.

Надо отдать ей должное, Зайка, была весьма проинформированной девушкой. И умела кратко, но ёмко, известить меня о прошедших событиях. Упомянув всех действующих лиц и дать им свои описания и характеристики.

Вечером, с метелью падал снег, а уже в начале ночи под безграничной и насквозь холодной темнотой, под не чётко виднеющейся полной луной, всё вокруг уже было укрыто лёгким белым, сверкающим под лунным светом снегом.

Пациенты палаты спали, когда я встал с кровати и подошёл к умывальнику. Там, над умывальником висело зеркало с трещинками и проплешинами на амальгамном слое. С зеркала на меня смотрел юноша лет шестнадцати, но выглядел он несколько старше. Можно было принять его за студента первого или даже второго курса. Рост, не маленький рост, больше, чем метр восемьдесят. Худощавый, но не худой, с широким костяком плеч, чётким рельефом грудных мышц, а пресс… кубики. Мишка, ты где так накачался, или тебя так природа одарила. Лицо ровное симметричное, нос прямой не крупный, глаза серо-голубые, тонкие, вытянутые горизонтально губы, и завершал картину средне-крупный волевой подбородок. На голове всклокоченные русые волосы с проплешиной на макушке. Это врач состриг перед операцией. Да… у Мишки была шикарная причёска, а теперь придётся почти наголо стричь.

26 декабря 1974 года, 08:30.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.

Утро. Я стою у окна своей палаты и смотрю вдаль.

Яркие утренние лучи солнца разбудили меня. Там, за окном, свежий морозный воздух растворился в голубом пространстве неба, но ещё оставались лучистые следы его невидимых белых нитей, да и они растворялись, удаляясь за канал, туда вдаль, где за горизонтом, воздушными белыми клубами парил теплóм большой город. Там была Москва. Иней. Иней всюду: на ветвях, стволах деревьев, на проводах, на стенах домов, на заборах.

С третьего этажа больничного корпуса был виден весь двор и далее, за забором, линия бетонных гаражей, что выстроились на задворках больничных корпусов. А дальше, за речкой Химкой, шла несуразная череда мелких, покосившихся и вросших в землю дощатых бараков, что оставались пережитком времён строительства Химкинского железнодорожного моста и канала имени Москвы. Это уродливое родимое пятно на теле города, именуемое в простонародье „План”, было рассадником алкоголиков, гопников, тунеядцев и бывших зеков. Откуда такое народное название:

В те самые времена, когда мост и канал ещё строились, над дорогой, у въезда в посёлок установили монументальный плакат, напоминающий триумфальную арку с надписью «План первой пятилетки выполним досрочно». Затем, слово «…первой…», заменили на «…второй…», потом на «…третьей…», а после войны, все буквы, кроме «План…» исчезли совсем.

Так исторически получилось, что для больших строек социализма, при отсутствии в достаточном количестве строительной техники, всё компенсировалось огромным количеством неквалифицированных рабочих рук. Эти рабочие руки, как пылесосом, высасывались из близ лежащих и отдалённых деревень, и мелких городков. И контингент это был – крестьянский, с их укладом и общинно-загульными традициями, с их примитивным деревенским менталитетом. А по окончании стройки никто и никогда уже не возвращался к себе на малую родину. Так и жили годами и десятилетиями, прозябая в тунеядстве, или пристраиваясь на неквалифицированные рабочие места, грузчиков, дворников, землекопов. И было пьянство: запойное, загульное, беспросветное пьянство этой братии.

В этой среде рос мальчик, плод очередного пьяного загула местной девицы Нюры и заезжего гастролёра Валоева Гогия, бывшего зека по кличке Гойя, прозябавшего между очередными отсидками. Мальчик рос, и с малых лет принимал, впитывал в себя быт и понятия блатного мир. Ещё, будучи в детском саду, он на простой детский вопрос: „кем ты мальчик хочешь быть”, отвечал: „Вором в законе”. С младшего школьного возраста, Валоев Игорь Гогиевич, был резким и вспыльчивым, как все полукровки кавказских гопников. Но, по традиции школьных прозвищ, кличку имел по фамилии, что не совсем отражало его вспыльчивую и властную черту характера – Вялый.

Там же. В тот же день, 09:45.

После скудного больничного завтрака, щедро сдобренного домашними пирожками и творожной запеканкой, я сказал себе: всё – жизнь удалась, и как дисциплинированный больной улёгся на заправленную постель, стал дожидаться утреннего врачебного обхода. Ждал я не долго, минут пятнадцать. Лечащий врач зашёл в сопровождении постовой медицинской сестры, бегло осмотрел всех остальных пациентов, задав им, очередные малозначимые вопросы он направился ко мне.

– Ну, молодой человек, у вас есть вопросы с идентификацией вашей личности. – Задал он вопрос, не относящийся к стандартным вопросам при обходе. Чем поставил меня в тупик, от возможных вариантов ответа.

– Да, нет, наверное, – неуверенно произнёс я.

– Так да, или нет, или наверное, – с этого момента я понял, что всё в порядке и врач просто шутит. – Ну-ка покажите вашу макушку.

–…

– Невероятно.

Врач обернулся к медсестре.

– Карточку. Что у нас с назначениями. Да всё верно, – произнёс врач. И далее, к медсестре: – Как сделаете все назначения, прошу этого больного опять на рентген. Направление я напишу.

– Вот бы все так… – многозначительно и как бы для себя сказал врач, и в задумчивости вышел из палаты.

А далее была капельница, получасовое лежание с катетером в руке. И очередное ожидание каталки и санитара.

…

Снимки головы принёс невысокого роста медбрат и почему-то отдал не врачу, и не на пост к дежурной медсестре, а молча положил у меня на тумбочку. Не проронив ни слова, он удалился.

Как дипломированный, и с немалыми учёными степенями медработник профильной специальности, я не мог не полюбопытствовать, и посмотрел эти снимки. Нет, ничего угрожающего я не увидел. Напротив, там были снимки абсолютно здорового человека. И если бы я не знал анамнез заболевания, то был бы спокоен, от слова совсем. Но я знал. И меня это напрягало. Во-первых, моё самочувствие в настоящий момент. Я не чувствовал ни каких болей, вообще ни каких. Наоборот, моё тело было налито, насыщено, переполнено силой и энергией. А во-вторых, меня напрягали сроки, в которые произошло это моё выздоровление и преображение организма. Даже принимая во внимание, что я нахожусь в теле молодого, здорового и физически крепкого подростка, это не нормально.

А о какой нормальности может идти речь, я стареющий, лысеющий, потрёпанный жизнью мужчина, житель начала двадцать первого века – оказался в теле подростка пятнадцати с половиной лет, да и к тому же во второй половине двадцатого века.

Бред.

Посмотри в зеркало, увидишь другое, и это будет факт.

30 декабря 1974 года, понедельник, 09:30.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 14.

Моё столь стремительное выздоровление не осталось не замеченным. На пятый день моего пребывания в больнице осмотреть меня собрался большой консилиум, как из местных врачей, так и из Московских учебных и центрально значимых медицинских учреждений. Осмотр проходил в актовом зале больницы, так как желающих, посмотреть и поумничать при осмотре, собралось не менее десятка светил медицины.

Я сдерживался от комментариев и встречных высказываний из последних сил. Некоторые гипотезы и предположения были настолько нелепыми, но произносились со ссылками к таким светилам медицины, что мои начальные преклонения пред этими авторитетными именами пали безвозвратно в самые низы профанации. Примерно через час эта экзекуция закончилась. И вывод был для меня вполне утешительный: пациент практически здоров, но поступает на амбулаторное лечение по месту жительства с обязательным ежедневным посещением врача.

В тот же день, 13:15.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.

Уладив все больничные формальности, получил в гардеробе приёмного отделения верхнюю одежду и школьный портфель, я вышел из больницы. И у меня очередная проблема. Память реципиента даёт информацию о моём домашнем адресе текстом, ну типа: г. Химки, проспект Мира, дом 18/5, квартира 87. А я не представляю даже в какую сторону мне идти. Но благо я в России, а тут „язык, до Киева доведёт”. Изобразив из себя приезжего, спросил у первого встречного. Оказывается, не далеко, идти не более десяти минут.

И вот я у дома, последний шестой подъезд, третий этаж. Ключ в кармане пальто, возможно от квартиры, пробую, подошёл. Пахнет борщом и котлетами. Бабуля крутится у плиты. Но сначала в ванну. Обед потом.

– Мишенька, тебя выписали. Родненький. А я тут кручусь, к тебе собираюсь. Ты заходи, заходи. Я обед как раз сварила.

– Здравствуй Бабуля, – сказал я, приобнял и чмокнул её в щёчку.

– Ой, Мишечка, аж на слезу пробило. – Ну, видно не избалована она была Мишкиными нежностями.

– Хорошо, хорошо. Но сначала в ванну. Колонка включена?

Вот теперь сработали мои послезнания. Да ведь я был здесь, в прошлой жизни. В середине девяностых, когда ездил в Москву, поступать в ординатуру, тогда я встречался с Михаилом. Мы приезжали сюда, в Химки, и я даже оставался здесь ночевать. Из той встречи, я помню, что Мишина мама всю жизнь проработала проводницей в поездах дальнего следования, а когда на пенсию вышла, то работала здесь в местной железнодорожной кассе. А вот бабулю я не помню.

– А что, мама в рейсе, – спросил я.

– Да. Она сегодня должна приехать.

Ванна, душ. Какое блаженство помыться в домашней ванной.

– Мишенька, я по магазинам. Обед на плите, – услышал я из-за двери. – Тебе что ни будь купить…

– Да! Зубную щётку. Я свою оставил в больнице…

Как хорошо, что телефонный звонок не прервал мои ванные процедуры и кухонные упитывания.

– Алло.

– Миха, привет, это Жека, – как хорошо иметь дело с людьми, которые хотя бы так представляются. А то скажут: „Привет, это я”. А ты догадывайся потом, кто такой „я” говорит с тобой.

– Миха, ты дома, я сейчас заскочу, – и на другом конце повесили трубку.

Из памяти реципиента всплыло одно, это мой друг Жека, он же: Белов Евгений Николаевич, мой одноклассник и живёт со мной в одном доме. Значит, через пару минут он будет у моей двери.

Звонок в дверь.

– Миха, здорово, – Жека вошёл и на ходу скинул не зашнурованные ботинки, которые так и остались валяться посреди прихожей. А шапку, не глядя, закинул на верхнюю полку вешалки. Очень высокий, крупный, круглолицый парень, с небольшим курносым носиком, усыпанным неяркими веснушками, тускло-рыжеватой шевелюрой и маленькими голубенькими глазками. Из памяти всплыл образ Шуры Балаганова из фильма «Золотой телёнок» в исполнении молодого Леонида Куравлёва.

– Ну, у тебя и причесон. Хаер придётся состричь. Обрастать долго будешь. Прикинь, в субботу в школе дискач новогодний был, так там Дыба, ну тот, что из 9А, нашу Тузю пригласил и в танце под платье к ней полез. Так мало того, что она ему прямо там, на месте по роже врезала, так ещё и наши пацаны, из нашей кодлы, ему рожу набили. А он, после дискача, своих „плановских” притаранил. Ну и махач знатный был… Жаль, ты в больничке был, а то бы Дыба так не наглел. Умеешь же ты всех в рамках держать.

Из глубин памяти реципиента тут же всплыл образ очень красивой девушки, Наташи Туссеннен, не по годам развитой, полностью сформировавшейся молоденькой стервы, терроризировавшей всё мужское население нашей школы, аж до самого выпуска.

Как хорошо, что меня не заваливают глупыми и банальными вопросами. А самостоятельно валят обильной информацией.

– И тебе, Жека, здравствуй, – сказал я. От чего мой собеседник застыл, не понимая юмора.

Мы зашли ко мне в комнату, где Жека тут же плюхнулся в широкое кресло и, по-барски, там развалился.

– Ты лучше скажи, кто мог меня на больничку так определить, что я ели концы не отдал.

– А ты не знаешь? Ты и в правду не знаешь, или прикидываешься.

– Зуб даю. Век воли не видать, Тут помню, а тут, как отрезало… – отозвался я кодовой фразой.

– Да ладно. Я то думал, как оклемаешься, разборки будут. А ту ещё розыск учинять придётся.

– А что в школе училки по этому поводу говорят.

– Да маразм устроили они по этому поводу, полный. Комиссия из ГорОНО и из милиции была, так они заявили, что ты сам за шнурки свои зацепился, а потом сам с лестницы вниз головой метнулся. Во дебилки.

– Не может быть, – удивился я.

– А ещё, в тот же день после тебя, к нашей ЛеоЛене „скорую” вызвали. Говорят инфаркт. Может ещё оклемается, но вот в школу уже не вернётся. А жаль. Классная она тётка была.

– Так мы в одной больничке отдыхали, – ответил я, хотя совершенно не помню кто такая ЛеоЛена.

– Не. Её сразу в кардиологическую клинику в Москву увезли.

Тут щёлкнул дверной замок, и в квартиру вошла мама.

– Мишанька, ну здравствуй.

Мама вошла и с порога прильнула ко мне. Ох, да чего ж красива и хороша эта женщина. Молодая ещё женщина. Помню её в середине девяностых, она тогда только на пенсию вышла, красота её ещё не поблекла и выглядела она, даже для своего возраста, совершенно очаровательно. А сейчас – просто СНОГСШИБАТЕЛЬНО!

– Что тут у тебе приключилось. А то я у подъезда соседку из восемьдесят первой встретила, так она сказала, что ты в больнице. Здравствуй Женечка, – заметила она одноклассника.

– Мам, привет, да всё нормально. Я уже дома.

– Тёть Лид, здравствуйте. Ну, я пойду… – отозвался Жека и стал одеваться домой.

– Мам, ну сказал же, всё нормально. В школе на ступеньке поскользнулся и вниз. На голове только царапина была, а врачи смотри, какую плешь выстригли. Теперь стричься почти наголо придётся, – забалтывал я её.

Мама с недоверием нагнула мою голову и стала рассматривать плешь. Не увидев ничего опасного и для верности, ощупав меня всего, она вроде, как успокоилась. Далее, пока она раздевалась, шли банальные вопросы: про учёбу, и про спортивную секцию. Я отвечал уклончиво или односложно. Но и таких ответов ей было достаточно.

Мы разошлись по разным комнатам, она к себе переодеваться, я к себе осваиваться на новом месте.

…

Моя комната… Узкая и вытянутая к окну, метров десять не больше. Но вполне просторная, так как абсолютно аскетичная. Слева у входа шкаф, у окна письменный стол и широкое раскладное кресло, справа простая кровать лежанка, и всё. Чисто. Даже очень чисто. Интересно, это Мишка так поддерживал чистоту, или бабушка убралась, пока я был в больнице. На письменном столе равная стопка книг, учебники для девятого класса, рядом стопка тетрадей. Тут я вспомнил о сумке-портфеле, что остался в прихожей. Ага, вот он. Устроившись поудобнее в кресле, я извлёк оттуда дневник. Интуиция подсказывала, что я сейчас узнаю о Мише, то есть о себе, много нового и интересного. Открыл. Почерк… отвратительный – «как кура лапой» – с таким почерком прямой путь в медицинский… Да, я помню, получал несколько писем от Михаила, но я не думал, что у него в детстве было всё на столько ужасно. Корявые буквы разной высоты пьяно шатались в строю. А замечания… Красными чернилами, как крики души: «Качался на стуле, сломал стул», «Опять качается на стуле», «Пришёл без сменной обуви», а вот интересная запись: «В классе был, но на уроке отсутствовал». Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Полез в конец дневника. За первую четверть, «тройки» были по химии, а так же по английскому, русскому и литературе. Да, писателем или дипломатом мне не быть… Остальное, слава богу, «четыре – пять». Пролистал две последней недели второй четверти. Оценки разные, не отличник, это хорошо. Алгебра, геометрия, физика – только «четыре и пять», русский и литература – сплошные «тройки», химия – стойкая «тройка», ну с химией и биологией у меня без проблем, сам могу эти предметы преподавать. Английский, удивительно!, но во всём дневнике нет ни одной текущей оценки по английскому, только четвертная «тройка». Хорошо, что у Миши английский, а не какой-то там французский или немецкий. У меня и в школе, и в медучилище, и тем более, в академии был английский. Да, к тому же и практика у меня была хорошая, пол года в Лондоне стажировался. Сейчас каникулы, значить я имею десять дней, что бы войти в курс школьной программы и не выглядеть на уроках полным кретином. Да и вообще, надо учёбу вытягивать. Тройкам – бой. Хороший лозунг, где-то я его уже слышал. И так, когда мне в школу, заглянул я в дневник, до десятого января расписание не заполнено, а только на пятницу и субботу. В пятницу меня ожидают геометрия, физкультура, химия, английский и биология.

А что у Мишки, то есть у меня, с одеждой? В шкафу… ух ты, да я богатенький „Буратино”. Костюм с жилеткой „тройка” тёмно-синий, импортный, с каким-то гербом на накладном кармане, ну очень солидный. Ещё пара брюк и джинсы!, такая редкость в эти годы. Только у мажоров и фарцовщиков были настоящие Levi’s. Рубашки, футболки, галстуки, аж четыре штуки, не у каждого солидного мужчины в те годы было хотя бы два галстука, а тут целых четыре. Из обуви: туфли – Югославия, чешские кроссовки – Воtаs, ботинки зимниеSalamanderна меху, а вот ещё одни, Цебо, в коробке, не ношеные. Откуда? Немного поразмыслив, я предположил, мама проводница в поездах дальнего следования, от Москвы и до … А по маршруту, идёт товарообмен и движение дефицита почти бесконтрольное. В Одессе – джинсы, в Риге – туфли, в Барнауле – дублёнки, и так далее.

Справа за дверью самодельная „шведская стенка”, перекладина и некоторый другой спортивный инвентарь. Даже „боксёрская груша” имеется. Вне всякого сомнения, Михаил был мальчиком спортивным.

«Обязуюсь!!! Буду заниматься спортом. И обязательно по утрам зарядка и пробежка. Честное слово». – Пообещал я сам себе.

Хорошо бы узнать, где и каким видом спорта занимался Миша. Мама, что-то говорила, о спортивной секции. Надо бы аккуратно узнать подробнее.

…

Бабушка вернулась не скоро. Часа через два-три. За это время мы с мамой успели осмотреть и примерить новогодние обновки, мне спортивную шапочку Adidas, бабушке, новое зимнее пальто с меховой подкладкой. А себе, мама привезла финские зимние сапоги, она так им радовалась, аж светилась вся, но они оказались ей малы, в пальцах было узкое пространство, от чего нога зажата, как в тисках. От огорчения пошли на кухню, пить чай.

Чай пили с бабушкиными творожными ватрушками и говорили, говорили, говорили. Наговорились обо всём, и обо всех. До чего же приятная в общении эта женщина. Я, конечно же, не воспринимаю её за свою маму, а вижу в ней только молодую красивую женщину, ну очень привлекательную, лёгкую в общении, сексуальную. Это говорит мой истинный возраст, ведь она сейчас, моложе меня, того, из прежней жизни, больше, чем на двадцать лет.

– Мишань, что-то ты так разговорился, как будто, не с мамой разговариваешь, а с лучшей подружкой. И речь твоя совсем другой стала, без твоих немыслимых жаргонизмов. Ты говоришь, как будто, флиртуешь со мной, – мама заулыбалась, а глаза её светились счастьем.

– Да вот, как по голове ступенькой получил, так жизнь свою переосмыслил, можно сказать, за ум взяться.

Тут в квартиру ввалилась бабушка. Именно, что ввалилась. Да вместе с ёлкой.

– Лидочка, приехала. А я вот ёлку купила. От самой станции волоку. Новый Год ведь завтра. А у нас так ничего и не приготовлено.

– Ой! Мама, давай, давай. Миша, помогай бабушке.

– Я бы с радостью, да вот как с полки в поезде упал, да головой вниз, тут помню, а тут не помню… – произнёс я в очередной раз фразу из популярного в те годы фильма, – Я серьёзно. Ну, совсем не помню, где в нашем доме, какой инструмент лежит, помогайте вспомнить. Обязуюсь, до наступления Нового Года, вспомню всё.

– Да на балконе, если ветром не сдуло.

Мы весело рассмеялись. И я понял, шутка удалась, и при случае можно будет повториться.

Так с весельем и шутками, с запахом ёлки и мандаринов, да под салат оливье, начались наши предновогодние хлопоты. Маленькое домашнее счастье.

31 декабря 1974 года, 08:30.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.

Утро. Сладко, до хруста в спине, потянувшись, прислушался к телу. Тело распрямилось упругой пружиной, что значит молодость… Прислушался: за окном послышался весёлый девичий гомон. Принюхался: а из кухни, до меня неслись такие завораживающие ароматы, что организм, тут же выделил доминантное желание. И это были не девушки, а еда! Я попытался выделить возвышенное, но доминантное – победило. Хм… Похоже, все-таки еда для меня самое актуальное желание. Ну, так-то оно и к лучшему – сейчас я точно найду, что пожрать, а вот девушку… за ночь в квартире она навряд ли завелась. Раньше, даже в молодые годы, такого у меня не случалось.

Тонкие иголочки „Силы” легонько прокалывали всё тело, мышцы вибрировали, а в голове царила непривычная для утра ясность. Эту бы хлещущую из меня энергию – да на мирные бы цели. Ну, тело, погоди! От потрясений отойду и впрягу тебя в нагрузки, взвоешь ещё. Надо будет составить программу физического развития, поддержания здоровья и интеллектуального роста. Предстоит период бурной молодости, а это оптимальное время для формирования личности. «И все же, каким видом спорта занимался Миша», – подумал я. – «И где». Ни каких намёков и подтверждений я в квартире не обнаружил.

Встал. Первым делом в ванну, помыться и зубы почистить. И опять, при взгляде на себя в зеркало, меня в очередной раз передёрнуло. И грустные воспоминания о „капитане Петрове” и о самом себе, чуть ли не до слёз, горьким комком подкатили к горлу. «Всё Алёшка, хватит скорбеть о себе, – подумал я, – ты живой и твой друг тоже, только в другой жизни. Радоваться надо, а не скорбеть». Собрал волю в кулак и решительно стал осматривать нового себя. Лицо, глаза, нос, рот, всё вместе и по отдельности, вполне симпатичная мордашка. Девушкам будет нравиться. Над верхней губой слегка темнеющий пушок первой мужской поросли. До ближайшей бритвы ещё года два, а то и три. Оскалился… Ровный заборчик крупных белых зубов.

«Кстати о зубах. Клянусь! Торжественно клянусь тщательно чистить их два раза в день и полоскать после каждого приёма пищи», – пообещал я сам себе. Встречаться со стоматологами, мне совершенно не хочется. Грустные воспоминания этой поры свежи даже через пол столетия.

С другой стороны, есть смысл проявить инициативу, дабы не доводить до худшего. В ближайшее время, надо к стоматологу самому сходить, в качестве профилактики. Ну что ж, раз уж я поклялся вести здоровый образ жизни, то часть планов можно начать осуществлять прямо сейчас. В ванной в стакане стоят три зубные щётки, тёмно-красная щётка – моя. Вчера, бабушка перед сном вручила. Свою то я в больнице оставил – примета такая… На полке у умывальника лежали два тюбика зубной пасты, «Апельсиновая» и «Поморин», привет из солнечной Болгарии. Взялся за «Поморин» и начал новый день новой жизни.

На кухне меня ждала записка:

Миша, на завтрак запеканка. На обед – в холодильнике суп, а тушёное мясо завёрнуто в одеяло в большой комнате. Макароны сваришь себе сам. Я с бабушкой в Москву, по магазинам.

Целую, мама.

Заглянул в духовку, а там, покрытая золотой корочкой, слегка зажаристая, пышнотелая – запеканка. Заглянул в холодильник: литровая банка сметаны. Густая, такая, что ложка стоит, нежного бежево-кремового цвета. (Такой у вас, в XXI веке, уже нет, даже на рынке у частника не купите). Две большие ложки сметаны, поверх кулинарного шедевра, … подумал… подумал…, и плюхнул третью ложку, обильно засыпав, всё это песком, сахарным – разумеется… Завтракать пошёл в большую комнату, сел перед телевизором: надо бы побыстрее окунуться в жизнь социума и почувствовать себя его частью. Сиюминутно проскочила мысль: – «А где же пульт… Какой пульт!! Очнись! На дворе середина семидесятых». Пришлось вставать и идти включать телевизор в ручную.

Прогревшись с полминуты, «Горизонт» мерзко запищал и вывел на экран настроечную таблицу. Пришлось опять вставать, топать к телевизору и крутить тугой переключатель каналов. На четвёртом щелчке выпала «Утренняя гимнастика». Четыре девочки в трико и юбочках под бряцание рояля повторяли за тренером наклоны.

Некоторое время я с интересом наблюдал за ними, потом с лёгким вздохом развеял, появившиеся вдруг, эротические фантазии и с энтузиазмом взялся за вилку.

Дожевав запеканку, вернувшись на кухню, я взялся за газету, и начал с самого интересного, приступил к изучению программы передач.

Ещё не вчитавшись в газету, я каким-то верховым чутьём унюхал банку с зерновым кофе. Вот тебя-то мне и надо, золотце моё! Пока тянулся к заветной банке кофе, тут же рядом заметить, две медные турки и кофемолку. Отлично, всё необходимое в наличии. Две ложки тёмно-коричневых зёрен в кофемолку…, пять минут стараний, и… Тот самый кофе, тот самый вкус… Не самый ароматный, но привычно бодрящий, вкус знакомый с детства.

Встал у окна, грея ладони о чашку, и вглядываясь в жизнь перекрёстка проспекта Мира и улицы Победы. Предстояло придумать, как жить дальше, чтобы потом не было мучительно больно… Один раз я уже пожил, поплёвывая в вечность, больше не хочу.

Отставив чашку, начал нарезать круги по кухне, выплескивая переполняющую меня энергию. Итак, передо мной две задачи. Одна тактическая – вжиться в новом теле, вписаться в социум, не вызывая у окружающих сильного удивления своим поведением. Тут есть сложности и без памяти реципиента мне не обойтись. А эта память, чаще всего молчит. Как сказала Ия: – «теперь в результате системной ошибки при „трансэкспортации”, в твоём теле будут сосуществовать одновременно два типа сознания. Твоё, Алексея, сознание определяет тебя как личность. В подсознании, на уровне инстинктов, твоё тело будет управляться специфическими навыками Михаила. Но доминировать, всё же, будет твоё сознание».

Вторая задача – стратегическая – ни много ни мало, защитить Вселенную от полного уничтожения, или как сказала Ия, от «Парадокса». И путь, и способ достижения моей цели мне не ясен. Смогу ли я это сделать без особых возможностей, или опять же, как говорила Ия – сверх способностей, которых пока нет и неизвестно, когда они появятся? Предположим, путь решения поставленной задачи просто ещё не проявился. Предположим. Буду исходить из этого, так приятнее. Иначе мне остаётся только плыть по течению, заново наблюдая за переформатированием общественного сознания, распадом страны, надвигающейся волной больших и малых военных конфликтов. И в конечном итоге войной на Украине.

Звонок в дверь грянул неожиданно, оторвав меня от моих безрадостных мыслей. Я изумлённо похлопал глазами: «Кого это черт принёс в такую рань?»

Вошедший первым Жека, как обычно, скинул ботинки посреди прихожей, вздёрнул на вешалку потёртую пилотскую куртку и зашвырнул шапку на полку, слегка косолапя, уверенно направился в мою комнату, освобождая место для Зайки.

– Миха, прикинь, иду я по двору, а тут Зайка у дома топчется, и войти не решается.

Зоя смущаясь вошла, и, разгребая себе пятачок для манёвра, отпихнула ногой брошенные посреди прихожей ботинки, начала снимать пальто. Я протянул руки, чтобы его принять.

– Ты это что? – удивлённо замерла она в неудобной позе.

– Пальто помогу повесить… – с недоумением откликнулся я.

– Да… Крепко ты приложился… – кривовато улыбнулась Зоя, и удивлённо покачивая головой. – Ты бы в школе ступеньку волшебную пометил?

– Зачем? – удивился я.

– А что бы потом, когда хорошие манеры опять забудешь, методом проб и ошибок волшебную ступеньку не искать. А то голова у тебя одна. Ой… Кофейком пахнет. – И Зайка потянулась на кухню.

– А хочешь, сварю тебе кофе по-турецки.

– Ты… – молчаливому изумлению Зои не было предела. – Ну, да, конечно.

Кофе, это конечно же хорошо, но надо бы ещё что-то, ну не супом и макаронами угощать гостей с раннего утра. Я открыл холодильник, осматривая содержимое. Так… план созрел моментально: сосиски, маринованные огурчики, брусок твёрдого сыра, томатная паста, горчица и, как я успел заметить, у окна большая кастрюля с дрожжевым тестом под бабушкины фирменные пирожки заготовлена. Удивлю я их обычной в наше время и совершенной экзотикой сейчас – пиццей. Кастрюлю на стол, отрезаю не большой кусок теста.

– Зайка, а ты поможешь.

– Я всегда – за. А что делать?

– Сейчас покажу. Я в старой «Работнице» недавно рецепт видел. Легче сделать, чем рассказывать. Кыш к умывальнику глистов с рук смывать! Жека. А ты чего в комнате застрял. Марш в ванну, руки мыть. И тебе работёнка найдётся.

Жека первый явился на кухню.

– Вот тебе кофемолка, а вот зерна, мели. А как перемелешь, так мели ещё раз.

– А сколько молоть.

– Много… Пока не устанешь.

Тут подошла и Зайка.

– Заяц, бери… – я не успел договорить.

– Я не Заяц, – оборвала меня на полу слове девушка. – Меня зовут Зоя, ну если хочешь, зови Зайкой, сколько раз можно говорить.

– Прости, забыл. Не сердись, как тебя не назови, всё равно ты милое создание.

От этих слов девушка опустила голову вниз, спрятавшись за собственными волосами, но покраснела аж до самих кончиков торчащих в стороны ушей.

А я продолжил.

– Зайка! Милая! Вот тебе доска, вот скалка, вот тесто. Его надо раскатать в тонкий блин.

Включаю духовку на подогрев, достаю дюжину сосисок, очищая от плёнки кожуры. А Зоя, тем временем, уже раскатала тесто в большой блин.

– Теперь переложи на противень этот блин.

Смазываю слегка противень подсолнечным маслом. А Зайка, намотав на скалку тонкий блин теста, ловко переложила его туда.

– А сейчас, тонкими колечками нарезай сосиски и огурчики.

А я, тем временем, замешиваю в известных мне пропорциях томатную пасту с горчицей, слегка посыпаю перцем, сушёным чесноком и другими пряностями. Всё эту смесь вываливаю на тесто и размазываю.

– А теперь поверх этого бутерброда надо разложить колечки сосисок и огурчиков. В шахматном порядке. Чем гуще, тем вкуснее. Но только не один на один.

Зоя быстро уловила суть процесса и включилась в работу. Колечки сосисок и огурчиков раскладывали споро, ловко и быстро. Беру тёрку и прямо через неё посыпаю наш шедевр крупными полосками сыра.

– Теперь надо слегка подвернуть края, вот и готово. Пиццу в духовку.

– Люблю повеселиться, особенно пожрать, двумя-тремя батонами в зубах поковырять! – нараспев произнёс Жека.

– Ребята, а пошли в кино на 12.00. Я афишу видела, в «Космосе» сегодня «Романс о влюблённых» идёт.

– Да ну. На фиг, на фиг. Одни сопли слезливые. Я вот в газете читал, что в «Родине» перед Новым Годом «Высокий блондин в чёрном ботинке» будут показывать. Французская кинокомедия, и в главной роли, ну этот, на рыжего кудлатого клоуна похож… – отозвался Жека.

– Пьер Ришар, – поправил я его.

– О да! На Пьера Ришара обязательно надо сходить. А любовь эту на фиг. – Жека выразительно поморщился. – Тьфу на эти мелодрамы.

– Жек, душа обязана трудиться, – наставительно заговорила Зоя, глядя на Женьку так, как смотрят любящие родители на дебильноватого сынка. – Мелодрамы надо смотреть, иначе так чурбаном неотёсанным и останешься. Будешь своей Валюше в кеды втихаря кнопки подкладывать да жёваными бумажками из трубочки в неё плевать.

– Зайка права, – поддержал я. – Вам с Валюшей «Романс о влюблённых»

обязательно надо посмотреть, когда ни будь. При чём, вместе, вдвоём. Обещаю, эффект от совместного просмотра будет… многообещающий.

Ни Зайка, ни Жека моего намёка не поняли или не расслышали.

– А ты что, этот фильм уже видел, – поинтересовалась Зайка.

– Нет, но читал рецензию в «Советском экране».

– Вообще, – мечтательно протянул Жека, – название фильма звучит интригующе. Вот было бы смешно, если бы Тузя в меня влюбилась до беспамятства, – вот бы я повеселился.

– Размечтался!

При слове, Тузя, я тут же вспомнил фотографию сногсшибательной блондинки с удивительно женственными формами. Это её я приметил, когда рассматривал школьные фотографии. Незабываемая девушка!

– О боги! – задохнулась Зайка от возмущения. – Когда они повзрослеют, наконец!

– Скоро, Зоя, скоро, – обнадёжил я её. – У нас сейчас возраст такой, интересный: девочки уже стали девушками, они мечтают о романтических отношениях, а мальчикам – до сих пор хочется на переменке через трубочки поплевать. Но это ненадолго.

Зайка с подозрением покосилась на меня взглядом и, чуть помедлив, сказала:

– Хм… Как-то странно ты заговорил. Ну-ка, ответь мне, что лучше – самому влюбиться или чтобы в тебя влюбились?

– Вот сказанула! – немедленно откликнулся Жека. – Дураку понятно – лучше, чтобы тебя любили!

Зайка с пренебрежением отмахнулась от него и попыталась перехватить мой взгляд. А я старательно высыпал кофе из кофемолки, делая вид, что не расслышал вопроса. Наконец, когда молчание уже неприлично затянулось, посмотрел ей в глаза.

– Ну, как, смотря с чьей точки зрения отвечать, – начал я. – Во-первых, кто должен отвечать на подобный вопрос, парень или девушка. Сочувствую той девушке, что задаётся подобным вопросом. А во-вторых… – тут я заметил, как Зайка потупилась и зарделась.

– Сочувствуешь… – только и смогла она сказать…, комок обиды подкатил к горлу девушке.

Зайка замолчала, резко повернулась к нам спиной и приступила к разглядыванию угла своего дома, что виднелся напротив за окном. Пряча, таким незамысловатым образом, поблёскивающие глаза, от накатившейся слезы. Жека вопросительно посмотрел на меня, а я почувствовал себя последней сволочью. Невольно обидел безответно влюблённую девчонку. Скотина же ты, Мишка.

Прелесть, ей-богу, чистейшая прелесть, чистейший образец. Жаль, что не мой типаж. Но если ей в будущем удастся немного разбавить властность женственностью, то от многочисленных ухажёров придётся отбиваться.

– Вы это о чём? – Жека вертел головой, пытаясь прочесть что-нибудь по нашим лицам.

Зайка быстро привела в норму свои чувства, повернулась ко мне, обеими руками ухватила меня за воротник рубашки, и…

– Ты что, с-с-скотина, – со зловещим присвистом начала она, – влюбился уже в кого-то? Ну-ка признавайся!

Я попытался вывернуться, но без приложения грубой силы это было немыслимо. И тогда я начал отмазываться:

– Да, что ты! Что! С чего ты решила?

– Да с того, что раньше за тобой такой рассудительности не замечалось. Ляпнул бы как Женька, что-то не впопад. Или ржал как лошадь. А ну, признавайся немедленно!

– А-а-а… Может, ума прибавилось, после удара?

– Да при чем тут ум! – От волнения Зайка аж подпрыгивала. – На этот вопрос и дурак правильно ответит, если он, хоть раз был влюблён!

– А логику ты совсем, напрочь отвергаешь.

– При чём тут логика. Любовь это чувство. И ответ проистекает из чувств.

– Я рассуждаю с точки зрения холодного ума, а ты – чувств. Но это тот самый случай, когда второе важнее первого.

– Правда? – Просветлев, она с надеждой заглянула мне в лицо. Ох и намаюсь я с ней…

– Правда, правда. Пока не влюбился…

Зоя некоторое время буравила меня взглядом, потом нехотя буркнула:

– Наверное, ты прав… – и сварливо полюбопытствовала: – И в кого это ты намерен влюбиться?

– О, разве тут можно предугадать? – начал я вдохновенно впаривать, хотя рабочая гипотеза на эту тему возникла ещё вчера при просмотре школьного фотоальбома. – Как звезды лягут, от меня мало что зависит. Это же инстинкт – он никого не спрашивает. Его не зовут, он сам приходит.

– Любовь – инстинкт? Ну ты загнул, – протянул Жека.

– Ни малейшего сомнения. Хотя, признаю, тут все очень запутано. Для начала мы называем словом «любовь» два совершенно разных чувства. Они очень сильно различаются у мужчин и у женщин. По-хорошему, их надо было бы обозначать разными словами…

– Теоретик…, – фыркнула Зайка.

Мы замолчали, и каждый думал о своём. Да у девушек при первой любви такой накал чувств, такой взрыв эмоций, который никакой мужчина, никогда себе представить, и выдержать не сможет! Она нашла своего избранника – и все, точка! Дальше идёт сметающая всё стихия. А у меня в качестве щита от неё только куцее предложение дружбы в руках.

– Ой! Там у тебя этот… как его… блин с сосисками не сгорит?

Мы на корточках столпились и присели у плиты, зачарованно наблюдая, как сначала раздуваются, а потом начинают желтеть и розоветь колечки сосисок на пицце. Подсветку в духовых шкафах ещё не придумали, но окошко с термостеклом в дверце уже было. По неким, известным только мне признакам, я определил готовность продукта и торжественно, под всеобщее удивление извлёк невиданное из духовки. Выложив на большом блюде пиццу, я смочил её кулинарной кисточкой, заранее приготовленным соляным раствором с пряностями, разрезал на шесть равных долек и так оставил – остывать.

Вторую порцию удивления и восхищения вызвало моё умение приготовить кофе в двух турках одновременно.

Я налил воды в две турки и поставил их на огонь. Через три минуты вода в турках начала слегка мутнеть от восходящих пузырьков. Я уменьшил огонь и аккуратно рассыпал кофе по туркам. Добавил по крупинке соли. Затем, двумя ложечками одновременно в двух турках, я чуть-чуть придавил образовавшиеся горки, смачивая их. Наступило молчание – момент был ответственный. Вскоре по краю турок начала вскипать тонкая кайма. Я, двумя руками, синхронно, быстро помешал кофе и убавил огонь на самый минимум. Спустя несколько секунд, наверх, всплыла густая пенка.

– Снимай! – Зайка встала и в нетерпении нависала над моим левым плечом.

– Т-с-с! – я вскинул ладонь, прислушиваясь к тихому гудению, что исходило от турок.

Прошло секунд десять, и пенка по краям начала набухать, приподнимаясь.

– Оп! – я переставил турки на соседнюю конфорку и накрыл горлышки фарфоровыми блюдцами, – все, фокус закончен, теперь пусть настоится немного.

Зайка от восхищения аж подпрыгнула и захлопала в ладоши.

Я поделал это не столько для удивления моих друзей, а что бы проверить, не утрачены ли мои навыки синхронной работы двумя руками, так необходимые для любого хирурга.

Через пять минут кофе по-турецки, ароматный и слегка подсоленный, был разлит по кофейным чашечка, которые я специально достал из серванта. Блюдо с ещё горячей выпечкой было торжественно водружено с центр стола.

– Он сказал: «Поехали!» – и взмахнул рукой, – продекламировал я и, подавая пример, осторожно взялся первым.

– Мм… – замычал Жека, неосторожно отхватив одним укусом треть дольки. – У-ум-м…

– Ась? Что-то я не расслышал… Или интеллектуальные зачатки канули под натиском вкусной, но не здоровой пищи? – поглумился я над ним.

– Ат-али… нэ эшай эсть.

Минут через десять мы закончили бодро жевать и сыто откинулись на спинки.

– Хороший рецепт, годный, – подвела итог Зоя. – Жаль, сосиски в магазинах ловить надо, а то можно было бы этим питаться хоть каждый день. При случае своим предкам сделаю.

«Дай ка время, – подумал я, – и будут тебе эти сосиски на каждом углу лежать и из каждого ларька торчать».

– А сосиски здесь не при чём. Здесь вообще любые ингредиенты могут быть, и колбаса, и мясо порезанное кусочками, и грибы, и даже сладкие фрукты. Экспериментируй…

В тот же день, 11:15.

Московская обл., г. Химки, парк культуры и отдыха, у входа в ДК „Родина”.

От меня Жека и Зайка разбежались по своим домам, собраться, одеться и „пёрышки почистить”. После недолгих прений пришли к консенсусу и решили сходить на „Высокого блондина”, договорились, встречаемся у ДК в одиннадцать.

Время встречи давно уже пришло, а Зайки ещё нет.

– А вот и Зайка, – воскликнул Жека, и через секунду добавил: – ну конечно, как же Зайка и без Светки.

По аллее, ведущей к ДК, шла Зайка, в сопровождении с известной мне по фотографиям из школьного альбома, Светкой Верховцевой. И тут, из памяти реципиента, прилетело: я, Женька и Светка – знакомы ещё с детского сада. Как говорится: познакомились сидя на соседних горшках. А вот с Зайкой мы вместе учимся с первого класса. Хотя к нашей компании она присоединилась не так давно, не больше чем два года назад. Вот интересно, дружба Зайки и Светки искренняя и спонтанная, или, что у женщин часто бывает, это какой-то такой тактический ход. В этой паре, Зайка, несомненно, проигрывает, так как по всем внешним признакам, Светка на много красивее, женственнее и волнующе притягательнее её.

– Здравствуйте мальчики. – Света поздоровалась. Её речь, даже в одном слове «здравствуйте», говорила о воспитанности и интеллигентности этой девушки. Невероятное достоинство, выдержка и самоуважение, были стержнем, каноном для Светланы. И как это она умудряется, столько лет, быть своей к нашей «рабоче-крестьянской» компании. Наверное, благодаря её умению держаться, с достоинством преподать себя в любом обществе, к ней не прилепилась ни какая кличка, или прозвище. Даже язык не поворачивался назвать её просто Светка. Только Светлана хотелось её звать. В крайнем случае – Светик.

– Скидываемся. – Жека снял шапку и, бросив туда свой рубль, подставил остальным.

Я не ожидал такого действия, но по лицам, и по поведению присутствующих, было видно, что подобное скидывание в общую кассу, было постоянным, и обыденным действием для нашей компании. Я ещё дома выпотрошил из заветной коробочки в ящике письменного стола три купюры по рублю и увесистую пригоршню серебряных советских монет. Ведь я совсем не знаю, не помню, что и сколько сейчас стоит. Но по моим детским воспоминаниям, самый дорогой билет в кино мог стоить не более полутора рубля, плюс мороженое или молочный коктейль для дамы, ещё рупь, ну трёшки с довеском, как я прикинул, должно хватить.

Девочки, не говоря ни слова, тоже опустили в шапку свои деньги, и как я успел заметить: Света – рубль, а Зайка несколько монет. Я сунул в шапку два рубля, и Жека не сказав ни слова, бегом, помчался в кассу.

В фойе ДК было уже много народу, в основном детвора и подростки. Многие из них здоровались с нами или издали приветственно взмахивали рукой. Как вошли, Жека первым делом метнулся в очередь в буфет. Я подошёл ближе к витрине, чтобы произвести рекогносцировку, так сказать оценить ассортимент: мороженое – шоколадное, крем-брюле, фруктово-ягодное, пломбир обычный, с орехом и с изюмом; – густой молочный коктейль, вид которого вдруг закольцевал в мозгу прошлое и будущее, создав иллюзию бесконечности наподобие той, что возникает, если встать между двумя неидеальными зеркалами. Видишь пышную молочную пену, вальяжно льющуюся из высокого стакана-смесителя, и на языке возникает мираж восхитительного вкуса из далёкого детства – того самого детства, весёлого и беззаботного, в котором я сейчас нахожусь.

– Принимаю заказы, кому, что, – сказал Жека, – Сегодня мы богатенькие, как Буратино, и на буфет, и на поиграть хватает.

Девушки переглянулись, коротко обмолвились, и…

– Нам по мороженому, – сказала Зайка, – крем-брюле.

– С вишнёвым сиропом, – добавила Света.

– И мне, – сказал я. И тихо, только на ушко Жеке, добавил: – Если что, Жека, не стесняйся, есть ещё заначка.

Из ДК шли все вместе, возбуждённые и радостные, но молчаливые. В ушах вертелась, проигрывалась незабываемая музыка Владимира Косма, созданная по мотивам буковинских народных мелодий, так хорошо знакомых мне с детства. Моего – Алексея Бондаря детства.

– Мальчики, а вы помните, что, первого, я пригласила всех к нам на дачу, на лыжах кататься, – вдруг, заговорила Света.

– И на сколько мы в такой отрыв уходим, – спросил Жека.

– Да пока Светкины предки нас не выгонят. Хи, хи, – был весёлый смешок от Зайки.

– Светик, – многозначительно протянул я, ища повод отказаться, – так там и родители твои будут.

– Миш, не тупи. Да если бы они там были, мы бы не поехали, – сказала Зайка.

– А кто это – мы.

– Я и Зоя. И ещё я надеюсь, что и ты, и Жека, а ещё Дюша. А из девочек, я приглашала Валю Молотову и Настю Ястржембскую, ты её не знаешь, она из десятого. Мы с Зоей и с Настей вместе ходим в музыкальную школу. В прочем, Настя и Валя под вопросом, их родители могут не отпустить. Ну, что, ты будешь? – Света умоляюще вопросительно посмотрела мне прямо в глаза. Нет, на такой взгляд невозможно ответить отказом. За такой взгляд и в огонь, и в воду, и в любую драку не раздумывая, кидались мужчины.

– Да, конечно, да. – ответил я.

– Хорошо, – облегчённо выдохнула Света. – Тогда до завтра, электричка в тринадцать двадцать, встречаемся на платформе.

Дальше наша весёлая молодая компания, как то непроизвольно распалась на пары. Я с Зайкой к её дому, а Жека со Светой…

– Ну всем, пока. Всем с наступающим Новым Годом!

31 декабря 1974 года, 23:15.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.

Новый год – это быстрый, скоротечный миг, искра во вселенной мироздания. Сверкнёт риска циферблата, стрелки сойдутся ножницами на двенадцати, отсекая старый год – и первые секунды семьдесят пятого запульсируют в сердечном биении. Даже воздух пропитался новогодней ночью – веяло хвоей, мандаринами, чуть-чуть припахивало острым дымком бенгальских свечей. Конфетти из отстрелянных хлопушек пестрело повсюду, добавляя празднеству нотку озорной бесшабашности. Душа, заново проигрывала забытые детские ожидания и заряжалась верой. От всполохов ёлочных игрушек крепла робкая надежда, что где-то, на смутных горизонтах сознания, как будто виднелось – моё новое будущее, неизведанное, пугающее, но влекущее до озноба в теле.

Заняв полдивана, я расслабленно улыбался, следя за праздничной суетой. Верхний свет в общей комнате притушен – пусть ярче сияют фонарики на ёлке, роняя дрожащие блики на дутые шары, на стеклянные гирлянды, на мерцающий «дождик». По потолку бродят разноцветные сполохи, колючую верхушку венчает сияние рубиновой звезды, а по углам шушукаются тени, выставляя напоказ волшебство и тайну.

Мама приоткрыла дверь на балкон, чтобы впустить свежий воздух, и в морозной темноте затлели два зелёных фосфорических кругляша. Коротко мяукнув, соседский кот метнулся в тепло полосатой молнией. Распушив холодную шёрстку, пропахший снегом котяра запрыгнул ко мне на диван. Бухнулся рядом и басисто замурчал. Мама подсела с другого боку и слегка прильнула ко мне. В эти долгие, утекающие минуты кануна я жил ощущениями, отложив мысли на потом, как тот скупой Рыцарь, что устал перебирать золотишко и, усевшись в резное кресло перед камином, бездумно смотрит на языки пламени, на тёплые тени, перебегающие по стенам, и прихлёбывает из кубка пахучий глинтвейн, так приятно мутящий рассудок.

«Кабачок «13 стульев» закончился, когда семейство Петровых дружно провожало год уходящий, а ровно за пять минут до полуночи к нам обратился Брежнев: «Дорогие соотечественники! Дорогие товарищи и друзья! Идут последние минуты тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года…» – и так далее…

«С Новым годом, с новым счастьем, дорогие товарищи!»

Торжественно, с оттяжкой, с набатным отгулом ударили куранты. Втроём повели мы счёт размеренному бою – и вот сошлись бокалы! Тринадцатым ударом поплыл колкий хрустальный звон. Защипали язык, лопаясь на губах, сладенькие пузырьки Советского шампанского.

Начался «Голубой огонёк», но спокойно досмотреть, как Авдотья Никитична визгливо смеётся над жеманной Вероникой Маврикиевной, не удалось – весь подъезд гудел от топота и радостного ора. Люди сновали с этажа на этаж, делясь закусками, выпивкой и настроением. Ага, вот и от нашей двери понеслись заполошные звонки – соседи пришли поздравлять. Ворвались хохочущей, хмельной толпой, и сразу стало тесно, жарко, шумно, весело…

…

Утром 1-го января в городе стояла тишина – народ отсыпался. Сегодня выходной, а завтра, взрослым на работу, это у школьников каникулы. Одинокий ветерок завивал позёмку, мешая снег с конфетти, катал со скуки бумажные стаканчики, путал ленточки серпантина. Тусклая серая заря бесцеремонно забралась ко мне в комнату, высвечивая малогабаритное помещение. Под напором грубой яви, данной в ощущениях, истаяли лукавые сонные тени.

1 января 1975 года, 10:30.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.

Утро. Новый, 1975 год, наступил. Даже не вериться. Ещё неделю назад я собирался встречать 2025 год. Бред… Тело чужое, а вот душа, сознание моё. И эта моя сущность никак не может принять эту новую реальность. Сможет ли… Теперь я понимаю, почему то видение с официанткой из прошлой жизни, не открыло мне цель моего пребывания в новой роли. Цель миссии будет открыта мне только после успешной адаптации к новой реальности. А это и есть самая большая проблема. Не желает моя сущность мириться с новой для меня жизнью. Я чувствую себя как лицедей дилетант на сцене большого столичного театра. Постоянно, ежеминутно жду из зрительного зала грозного окрика – «Не верю!» И нет мне выхода с этой ситуации.

Из этих грустных и почти депрессивных мыслей меня вывел телефонный звонок.

Трубку в прихожей сняла мама. После короткого разговора и взаимных поздравлений, она заглянула в комнату и сказала:

– Мишаня, вставай, твоя неугомонная звонит.

– Привет, – буркнул я.

– Привет, – отозвался на другом конце низкий, но мурлыкающий голос.

Вот же напасть. Была бы Зайка посимпатичнее, ну хотя бы как Светик, а так…

– Миша, ты помнишь, сегодня к Светке в деревню.

– Зайка, то, что было вчера, я не забыл. Я не помню только некоторые моменты до моего попадания в больницу. И ты обещала мне помочь всё вспомнить.

– Вот я и напоминаю. Сегодня встречаемся, в двенадцать на платформе.

– Зайка, я не понял юмора, договаривались ведь на тринадцать двадцать.

– Светка звонила, сказала, что после двух у местных автобусов будет большой перерыв. Так, что к деревенскому дому можем прибыть уже в темноте. А это нам надо…

– Ладно. Всё, понял, не отвлекай, я буду во время.

И начались лихорадочные сборы…

Мама, никак не удивилась, таким экстренным сборам. Вероятно, подобные экспромты были у Михаила не первый раз. Она без суеты, и очень точно помогала найти и подобрать все необходимые вещи и снаряжение на два-три дня похода. А вот от бабули, были сплошные охи, вздохи и причитания. Но она, так же собрала все нужные съестные припасы. Под конец сборов, мама вынесла из своих закромов бутылку сухого Мартини и три алюминиевые банки импортного Швепс-Тоника.

– Вот, возьми, а то, я думаю так, сколько вам не запрещай, всё равно купите в привокзальном шалмане какой-то шмурдяк, типа Портвейна. И напузыритесь там до поросячьего состояния. Это сухое вино, его надо разбавлять тоником, так вкуснее, да и безопаснее. Разбавлять надо…

– Мам, я знаю, – тут я осёкся, понял, что ляпнул лишнее, – читал где-то в журналах.

– И ещё. Вы там с девочками, … – мама сделала многозначительную паузу, – ну сам понимаешь, что бы у них без залётов.

– …

Мой немой вопрос повис в воздухе без ответа. Мама только потрепала меня по коротко остриженному ёжику.

– А это, – она протянула мне две красненькие купюры, – так, НЗ, деньги ни когда не лишние, на всякий случай. Но лучше, что бы, всяких случаев, не было. Давай, – и мама чмокнула меня в щёчку.

1 января 1975 года, 11:50.

Московская обл., платформа железнодорожной станции Химки.

Я и Жека шествуем по пустой платформе. Утро после новогодней ночь, ни души. Только обрывки серпантины, конфетти и фантики от конфет. Над платформой скрипят на ветру не выключенные лампочки новогодних гирлянд. Тишина.

Неожиданный вопрос Женьки поставил меня в тупик.

– Ты чё то бухнуть взял?

Я завис.

– А ты?

– Во. – Жека, с торжествующим видом выставил из вещмешка горлышко бутылки. Это было хорошо узнаваемое горлышко с бескозыркой, водка, догадался я.

– Жека, да ты с ума сошёл. Капля этого поила, в твоём возрасте, превратит тебя в парнокопытное животное. И это будет совсем не ягнёнок, скорее всего, ты станешь козлом, только не тем козлом, каким желательно стать в глазах Валюши, а козлом вонючим. Спрячь, и никому больше не показывай.

Девичий смех и повизгивание донеслись из подземного перехода, ещё до появления всей компании на платформе. Затем, как из-под земли, медленно выплыли торчащие вверх лыжи, а потом три девичьи головы в спортивных шапочках одинакового фасона, но разного цвета. А чуть позади них плёлся парень. Как телок на верёвочке, невольно пришло сравнение. Память чётко подсказывала: парень это Дюха, или как девушки его называют Дюша. Андрей Дыховичный – наш с Жекой, одноклассник. Зоя и Света шли первыми. Третью девушку я не знал. Но она была точной копией Светы, только на много старше, выглядела лет на двадцать пять.

– Привет мальчики, – поздоровалась Зайка, и уже тихонько, только для меня, – это Светкина сестра, зовут Алина.

– Привет, всем. И с наступившим новым годом, – поздоровались мы.

Света и Зоя хихикали и весело щебетали между собой, а Алина, никак не отреагировав на наше приветствие, всем своим видом выказывала нам своё пренебрежение. Явно было видно, что её, отправили в качестве старшего товарища и надзирателя, их, со Светой родители. А у девушки, скорее всего, были свои планы на эти дни.

До станции Поваровка электричка доехала быстро, минут за сорок. А дальше было так, как Зайка анонсировала маршрут, автобусом до какой-то деревни, что на берегу Истры, а уже от этой деревни, пешком, по грунтовке ещё примерно час пешком. Но она была здесь только летом, а сейчас зима, снега по колено, а где-то и по пояс. Интересно, а ходят ли вообще автобусы первого января.

На удивление, автобус уже стоял у остановки, как бы дожидаясь нас. В автобусе было всего три женщины деревенского вида, с кутулями и корзинками. До нужного места автобус доехал быстро, минут за пятнадцать. С водителем, за всех, расплатилась Алина, и о чём-то расспросила его.

По деревенской улице, расчищенной от снега, шли всей гурьбой. А за деревней встали на лыжи. Дорогу показывала Алина. По едва заметной тропе, да к тому же, по снежной целине, на лыжах, нагруженные рюкзаками, мы шли два часа. Снег под ногами лежал плотный, слежавшийся. Видно было, что перед новым годом прошли обильные снегопады, а потом была оттепель, и снег успел плотно утрамбоваться самой природой. Погода стояла пасмурная, безветренная, но было и не холодно. Сквозь плотную облачность свет уже ели пробивался. Вечерело.

По началу девочки наотрез отказались отдать нам свои вещи, но потом их усталость сказала своё веское: надо отдать… И оставшиеся пол дороги, мы, три парня, тащили по два рюкзака каждый. К деревенскому дому мы пришли очень уставшие и голодные.

1 января 1975 года, 15:30.

Московская обл., дер. Малые Полежайки.

Всей гурьбой мы ввалились в дом. Дом был промёрзший, видно было, что зимой здесь никто не жил. На правах хозяйки, Алина раздавала распоряжения, всем по способностям. Мне с Жекой досталось принести дров и натаскать воды из колодца. Дюха работал истопником. Зайка распаковывала и выкладывала наши запасы, а Алина и Света, по быстрому, соображали над провизией. А запасов было не мало. Тут было разных консервных банок штук десять, две кастрюли оливье, трёхлитровая банка с селёдкой под шубой, три кольца краковской, два бруска солёного сала, пирог с рыбой (творение моей бабули), а пирожков и другой выпечки, было просто не счесть. Гора конфет, печенья, вафли и даже коробка с эклерами с заварным кремом.

Дюха с печкой справился быстро и очень умело. Возможно, он здесь был и не один раз, а возможно у него есть свой опыт, деревенский. Скоро и чайник закипел, большой алюминиевый чайник, поставленный прямо в центр топки, на „под”¹ большой русской печки. С голодом справились, приговорив все бутерброды, добавив пирожков и другой выпечки. Я осмотрелся. Дом был старый, можно сказать старинный, типичная изба пятистенка. Стены из больших, грубо отёсанных брёвен, с множеством продольных трещин, выкрашенные белилами, которые со временем приобрели желтоватый оттенок. Потолок так же дощатый, крашеный белилами, но со следами печной копоти. Дом внутри разделён перегородкой на два пространства, как бы две комнаты без двери, и только проход был закрыт занавеской из линялой хлопчатобумажной ткани. Посреди избы громоздилась русская печь, „очёлком”² к входу, а лежак и полати располагались за импровизированной перегородкой. Мебель была в основном самодельная, добротная и очень старая. Вдоль стен стояли три лавки-лежанки, посреди комнаты огромный, вытянутый почти на всю комнату стол, сколоченный из толстых, плотно пригнанных дубовых досок. Слева и справа от входа стояли два буфета с посудой и мелкими вещицами. В углу умывальник-рукомойник, ну прямо как с картинки из книги «Мойдодыр». На стенах висели деревянные рамки с фотопортретами и фотографиями, воткнутыми прямо под рамки. За перегородкой стояли три железные кровати, все, до верха заложены одеялами, матрасами и подушками, старинный дедовский шкаф, и большой рундук для носимых вещей. Девушки быстро освоившись, оккупировали дальнюю часть избы за перегородкой.

Примечание автора:

¹ Под – это нижняя часть в топке русской печки. Обычно в качестве „пода” кладут большой металлический лист.

² Очёлок – это передняя, лицевая часть русской печки, там, где располагается топка.

Алина, со знанием дела, по хозяйски, стала доставать и раскладывать кухонную утварь, мимоходом, раздавая всем различные указания, кому кастрюлю помыть, кому вокруг печи подмести, кому матрасы, подушки и одеяла во дворе вытряхнуть, и взбить, кому в погреб спуститься за картошкой и соленьями. И эта, её хозяйственная, деловая жилка никак не вязалась с той томной и безразличной девицей, что встретилась нам на платформе, в начале нашей загородной поездки. Так, с шутками смехом и умеренным молодым весельем наш дом теплел, оживал и преображался, будто старинный богатырь просыпался от векового сна. Как только у нас, у парней, закончились обязанности и дела по дому, Алина отправила нас „в баню”, так что б под ногами не вертелись. Надо было почистить снег на внутреннем дворе, натаскать воды в баню в котёл и растопить там печь-каменку. И как уже повелось, Дюха растапливал печь в бане и чистил снег, а я с Женькой, таскал воду из колодца. На двадцатом или на двадцать пятом ведре мы сбились со счёта, а котёл даже на треть не заполнили. Вероятно, он вмещал в себя литров четыреста, а может и пятьсот. Время летело быстро и незаметно. Потемнело. В редких деревенских домах горел свет. Пахло дымком от растапливаемых печей. Тишина.

Первыми в натопленную баньку пошли девушки. Парились они долго, а мы изрядно умаялись, а умаявшись, сидели молча на пороге веранды и смотрели в зимнюю черноту неба. Облачно. Ни месяца, ни звёздочки не было видно. Тихо, почти не слышно, только из бани доносились радостные визги и возгласы девчонок. Вдруг двери бани распахнулись и три грации, три Афродиты выскочили на белый пушистый снег. А девушки подготовились, все трое были в пляжных купальниках. Ведь знали чертовки, что будут делать. Поиграв, покружившись на снегу, девушки с визгами и смехом, юркнули опять в баню.

Первой напарилась Светлана, она вышла из баньки и села рядом на ступеньки веранды, между мной и Андреем.

– Ну, что мальчики, а слабо и вам голышом на снег.

– На снежок, это можно, вот только не в костюме Адама. Да и вы не голышом на снег выскочили. Прикрыли самое интересное, – сказал я шутливо.

– А вам и так достаточно…

– Маловато будет, – проговорил Жека, как персонаж известного мультика.

– Да ладно. Пошутила я. Идите вы в баню. А мы ужин будем готовить.

И мы пошли в баню.

Там же. В тот же день, 20:00

Стол был приготовлен царский. Мало того, что здесь было много вкусностей, так ещё и сервировка, да в таких условиях, была шикарная. Красиво, всё к месту, хотя посуда и приборы были самые простецкие, алюминиевые ложки да вилки, фаянсовая посуда довоенной поры да большие гранёные стаканы. Над окном девушки закрепили несколько крупных еловых веток и украсили их старинными новогодними игрушками, возможно даже самодельными. Они были из ваты, бумаги и серебристой фольги, и совсем не было современных, стеклянных игрушек. На столе стояли свечи в импровизированных подсвечниках из старых пустых бутылок цветного стекла. В свете свечей бутылочное стекло казалось хрустальным, изумрудным и рубиновым.

К ужину был сварен полный чугунок картошки. Чугунок гордо возвышался посредине стола. Картошечка, приправленная сушёной зеленью, изящно выложенные соленья, огурцы, помидорки и грибочки, банка с золотистыми рижскими шпротами, сальцо и колбаса нарезанная тонкими ломтиками, так и вызывали зверский аппетит. В большой эмалированной кастрюле коричневато-красноватым цветом красовался компот из сухофруктов.

Выслушав в свой адрес поток похвалы и комплементов, наши спутницы скомандовали: – к столу! И понеслось… Пир горой…

Когда первый порыв аппетита был слегка утихомирен, Дюша, из глубин своего рюкзака, достал магнитофон, маленький кассетный магнитофон «Романтик 301». И пир продолжился, но теперь уже под музыку.

К десерту начались танцы. Дюша первый, самым решительным образом, пригласил Свету, под бессмертный хит The Beatles «Yesteday». Мы перетанцевали со всеми подружками, с каждой, и не однократно. При очередной перестановке кассеты, я задержался у старых фотографий, висевших на стене. И в этот момент почувствовал, как к моей спине приблизилась и слегка прижалась девичья фигура.

– Это наши бабушки и дедушки, – сказала, с грустью, тихим голосом, Алина.

– Да, достойные у тебя предки, – и обратившись уже ко всем, я предложил: – А хотите, я по фотографиям, расскажу историю Вашей семьи. Замете, я ничего не знаю о вашей семье, всё мне расскажут только эти фотографии и этот дом.

Всплеск восторга и изумления быстрой волной прошёлся по моим слушателям, и я начал:

– Этот дом был построен, примерно в конце девятнадцатого века. В новый построенный дом вселилась молодая семья, вероятно, они только что поженились. Жена из местных, по чертам лица видно, крестьянка, типичная жительница центральных районов Руси. А вот муж, пришлый. Его черты лица, манера одеваться, причёска, говорит о том, что он, или его предки, из южных регионов России или Малороссии. Об этом говорят его чуб, усы отвислые к низу, жупан – как у жителей южных регионов или у малороссов, то есть украинцев. Скорее всего, эта пара – это ваши прабабушка и прадедушка. Сколько у них было детей, сказать сложно, но однозначно, вот этот молодой мужчина в красноармейской шинели и будёновке, их сын. А вот свадебная фотография, здесь он же с молодой девушкой. Она явно не из крестьянского сословья, скорее всего мещанка или горожанка, из интеллигенции. Он в гимнастёрке без знаков отличия, но с орденом Боевого Красного Знамени. Значит, воевал в Гражданскую, и был далеко не рядовым красноармейцем, так как орден Боевого Красного Знамени, как правило, не вручали рядовым. А вот фотография, где этот же мужчина, с флагом в руках, шествует по деревенской улице впереди малочисленной колонны крестьян. А над колонной транспарант: «Первой Коммуне – Быть». Возможно он, или организатор первого колхоза, или председатель колхоза в этой деревне. Вот два центральных фотопортрета. На одном из них он же в пиджаке и уже с тремя орденами, главный из которых – орден Ленина. Здесь ему примерно сорок – сорок пять лет. И всё, больше его фотографий, старшего возраста, нет. Значит, он или умер примерно в сороковые годы, или погиб в Великую Отечественную, причём, не далеко от сюда. А на втором большом фотопортрете молодой парень, в военной форме с двумя кубами на петлицах, лейтенант. Я думаю, что это сын вот этой супружеской пары. Фотопортрет сделан из маленькой фотокарточки, какие бывают для документов. На груди юбилейная медаль – Двадцать лет РККА, значит, в 1938 году, он был кадровым офицером действующей армии. Возможно, войну он встретил в звании капитана, хотя, скорее всего, по возрасту и по выслуге лет, он был в звании старшего лейтенанта. А в первые дни, или даже месяцы боёв младший офицерский состав погибал массово. Я думаю, он так же погиб в самом начале войны. Скорее всего, этот военный, старший брат вашей мамы. Здесь нет фотографий вашей бабушки, кроме свадебной. Я думаю, что все эти фотографии и в рамках, и воткнутые под рамки вешала ваша бабушка. Мне почему-то кажется, что вашей бабушки уже нет… – я осёкся, понял, что несу лишнее. – А вот и фотография маленькой девочки, очень похожа на вас. Я думаю, нет, я даже уверен, что это ваша мама. А вот она же, с такими же молодыми людьми, на фоне высотки МГУ. Как говориться, комментарии и пояснения излишни. А вот и вы. Вот Алина в возрасте – лет пятнадцати, а эта малышка – Светланка. Ну, что, я не ошибся.

И только сейчас я увидел, как замерли мои слушатели, как у Дюхи магнитофон застыл на перемотке, а он даже этого не заметил, как Жека, стакан с компотом так и не донёс ко рту, а Зайка, как разливала компот из кастрюли, так и застыла с крышкой и половником в руках, Алина и Света смотрели на меня широко открытыми глазами, и просто молчали. Первой, невольную паузу прервала Зайка.

– Впечатляет, – серьёзно произнесла она, – как будто ты, все эти годы прожил рядом и знаешь здесь всех.

– Да, – отозвалась Алина, – всё точно, могу только добавить, назвать всех по именам. Прадеда звали Иван. Он младший из трёх братьев Полежайко. Они прибыли в наши места из Херсонской губернии, братьев звали: Гавриил, Мыкола и наш прадед Иван. Поселились здесь, на пустовавших землях. Старший Гавриил был полицейским урядником, то есть местными участковым. Братья построили себе дома, женились, у них родились дети. А у детей свои дети, так и выросла деревня Малые Полежайки, и все здесь были родственниками. А это наш дед, Михаил Иванович Полежайкин, участник Гражданской войны, потом председатель колхоза. В войну, из односельчан собрал целый отряд, двадцать пять человек, и все дружно ушли добровольцами на фронт. Вернулись только семеро. Дед не вернулся, погиб в сорок первом, здесь, под Москвой. А это Яков, дядя Яша, брат нашей мамы. Закончил Кремлёвское пехотное училище, воевать начал ещё в Финскую, а в Великую Отечественную пропал безвести. Их часть воевала под Ленинградом, на Волховском фронте. Часть попала в окружение, больше ни каких сведений нет. Ну а маму, меня и Светку ты правильно узнал. А это наша бабушка, Надежда Петровна, из дворянок, москвичка, родители её в Гражданскую от тифа умерли, а она вышла замуж за деда и всю жизнь прожила в этом доме. В деревне организовала начальную школу. Учила грамоте сначала местных крестьян, а потом и их детишек. Так и работала в местной начальной школе до начала шестидесятых, пока её не закрыли. Умерла четыре месяца назад. Ей было семьдесят четыре года, ровесница века. А как ты узнал, что она умерла? – Алина прямо и строго посмотрела мне в глаза.

Я не знал, что ей ответить. То, что бабушка умерла, я знал точно, сам не знаю откуда.

– У меня предложение, давайте не будем о грустном, ведь они прожили счастливую и очень достойную жизнь. И лучшей наградой для них, это наша память. Девушки, запомните, и вспоминайте всех своих предков при любой возможности, и каждый раз называйте всех по именам. Что бы вы помнили, что бы дети ваши помнили, и дети детей ваших помнили, всегда. А у меня для вас сюрприз… – я достал из вещмешка вручённую мамой бутылку Мартини и три банки Швепса.

– О-ооо… – протяжно и хором зазвучали голоса. Алина, было, открыла рот, что бы возмутиться, но Мартини, заинтриговала её больше, чем предписанные ей родителями „ценные указания”.

– Жека, там, на дворе, где мы дрова пилили, на поленнице стоит эмалированная миска, накрытая газеткой. Я там воду колодезную в лёд превращаю, если замёрзла, принеси, пожалуйста.

– А вы девушки, сполосните наш хрусталь и хорошенько протрите, что бы капли сырой воды не испортили вкус благородного напитка. И, кажется, среди ваших припасов, я видел лимон, так порежьте и его, пожалуйста.

Немного поколдовав с ингредиентами, я предложил изумлённой публике ещё одно чудо, под названием, коктейль.

– Мартини пополам с Тоником, Тоник вливать поверх Мартини аккуратно, что бы газы не высвободились сразу, а сверху на край стакана дольку надрезанного лимона. Кубик, ну в нашем случае, кусочек льда, а ещё можно положить листочек мяты или мелисы.

По ходу дела, комментировал я свои действия.

– Напиток готов. Прошу к столу.

Все потянулись за стаканами.

– За границей такой коктейль называется Мартониз, – продолжил я. – А вы девушки видные, думаю, что за границей побываете, так вот, что бы не попасть в не ловкое положение, или не заказать то, что пить не сможете, заказывайте Мартониз.

2 января 1975 года, 08:30.

Московская обл., дер. Малые Полежайки.

Угомонились и уснули мы не скоро, на время никто не смотрел. Я как и все только прилёг, мгновенно провалился в сон. Очнулся я от сна, когда было ещё совсем темно. На часах пять тридцать, значит уже утро. Жека и Дюха мерно сопели на своих лежанках, в комнате у девушек было тихо. Вставать я не хотел, чтобы не разбудить остальных. Так и лежал, погрузившись в собственные мысли. Вспоминал события прошедшего дня. И в моих размышлениях всё время прокручивалась история семьи Полежайкиных. Почему-то вспомнились слова и рекомендации Ия, о возможности черпать любую информацию, из любых известных и не известных мне источников. Главное, говорила она, необходимо правильно и точно сформулировать запрос.

Как вдруг, на мои мысли стала накладываться картинка. Я видел помещение похожее на архив, с множеством стеллажей, а на полках стоят папки, обыкновенные картонные папки серо-коричневого цвета. Стеллажей так много, что они представляют собой лабиринт, бесконечный лабиринт стеллажей. Каждый стеллаж начинается и заканчивается шкафчиком с ящиками, похожими на картотеку. На каждом ящичке, или цифры, или буквы, или года. Выбираю ящик на букву «П». Весь ящичек заполнен карточками, фамилии, все на «П». Петровых два или три десятка карточек. Смотрю дальше: Полежайкин, есть и Михаил Иванович, есть и Яков Михайлович. Карточка Михаила Ивановича – стеллаж № …, полка …, дело № … Карточка Якова Михайловича – стеллаж № …, полка …, дело № …

Иду по указанному направлению. Вот и нужный стеллаж, а вот и папка с делом Якова Михайловича. Картонная серо-коричневая папка, средней толщины – достаю, открываю… И тут, я очнулся от видения.

В комнате, во сне, зашевелился Жека, закряхтел и забормотал, что-то невнятное.

Было тихо, только, где-то, возможно на чердаке, стрекотал сверчок. Что это было. Что за видение, или это мне приснился такой сон. Но я ведь не спал. Закрываю глаза. Считаю: раз, два, три, чет… Перед мной старые, пожелтевшие от времени армейские папки. И обе: личное дело. Первая, красная, – лейтенанта, (зачёркнуто), старшего лейтенанта Полежайкина, вторая, серо-коричневая, картонная, – красноармейца Полежайкина. В первой папке, на первой же странице та самая фотография, что и на стене. Дальше документы: анкета, характеристика из училища, предписание, приказ о зачислении в … воинскую часть, представление на награждение, и так далее, приказы, раппорты, выписки из боевых донесений, характеристики. Я читал всё, страница за страницей, документ за документом. Но документы в последней папке были удручающие. Вот небольшая выдержка из этой папки:

«… 25 ноября 1941 года в районе деревни Усть-Шомушка в полосе обороны 44-й стрелковой дивизии, из окружения вышел отряд красноармейцев под командованием старшего лейтенанта Полежайкина. Бойцы отряда, ранее числились в составе 1009-го стрелкового полка 292-й стрелковой дивизии. В ходе оперативной проверки офицером особого отдела дивизии было установлено, что старший лейтенант Полежайкин в списках основного состава 292-й стрелковой дивизии не числится. А так же, было установлено, что старший лейтенант Полежайкин ранее числился в составе 311-й стрелковой дивизии 1067-го стрелкового полка в должности офицера штаба полка по особым поручениям. 10 октября 1941 года старший лейтенант Полежайкин был командирован начальником штаба полка для выполнения особого задания. С 11 ноября 1941 года числится пропавшим безвести, так как к месту командирования, а так же по окончанию срока командировки, к месту основной службы не прибыл. В ходе дознания офицером особого отдела, достоверно установить личность человека, представлявшегося старшим лейтенантом Полежайкиным, не удалось. Так как никаких личных документов при нем не было».

28 ноября 1941 года решением военного трибунала 44-й стрелковой дивизии, человек представившийся старшим лейтенантом Полежайкиным, разжалован в рядовые. Вторым решением трибунала красноармейцу Полежайкину был вынесен приговор – за оставление воинской части в боевой обстановке – расстрел. В связи со сложной оперативной обстановкой, приговор был приведён в исполнение немедленно. Дознание, а так же представление материалов по делу Полежайкина вёл заместитель начальника особого отдела 44-й стрелковой дивизии лейтенант госбезопасности Вершинин В.Е.

Всё. Я встал, тихо оделся и вышел на веранду. Чувство было мерзкое. Знания, которые приходят ко мне таким невероятным образом меня пугали. Если то, что я видел правда, то… Но ведь так могло быть. Какой-то зарвавшийся от всевластия лейтенант НКВД, карьерист, садист, мог запросто подвести под расстрел любого.

Погруженный в свои безрадостные мысли, я не заметил, как ко мне сзади подошла Алина. Девушка слегка прижалась к моей спине, явно проверяя на мне свою привлекательность и сексуальность. И она огорчилась, не увидев, не почувствовав мою ответную реакцию. Мой молодой организм на подобные действия откликается правильно, но старые мозги притупили чувства, и ответная реакция происходит с большим запозданием. Да и не место, и не время для подобных заигрываний.

– Алина, вы искали вашего дядю Якова. Если искали, то куда, и какие запросы вы делали, – спросил я.

– Искали. Бабушка начала искать сразу, как в 1943 году получила извещение. Но хоть какие-то конкретные ответы на запросы стали приходить уже только в конце 50-х годов. Я уже помню эти моменты. Так мы узнали последнюю воинскую часть, где служил дядя Яша, Места последних боёв и примерное время действий.

– Расскажи подробнее, что знаешь.

– А тебе это зачем.

– Ты только не удивляйся, если то, что ты расскажешь, совпадёт с тем, что я знаю… Тогда возможно я смогу помочь.

– …

– Я же сказал, не удивляйся. Рассказывай.

– Последнее место расположения его полка была деревня Оскуй в Ленинградской области. Дата, примерно середина октября 1941 года. Ему было поручено, какое-то очень важное задание, что-то, куда-то доставить. И всё, с задания он не вернулся.

– А номер полка или номер дивизии.

– Я не запоминала. Но у нас есть все эти письма и ответы на запросы. Там и номер полка, и номер дивизии, и фамилии командира, и начальника штаба. А теперь ты, рассказывай.

– Я думаю, что вам повезло, что ответы на ваши запросы, были именно такими, как вы знаете. К сожалению, вся правда может быть совсем не приятной и даже опасной для вас. Ещё не пришло время открыть всю правду о Великой Отечественной.

Алина приблизилась ко мне совсем вплотную, так, что её выпуклости упёрлись мне в грудь. Цепко взяла за локти, притянула к себе.

– А ну рассказывай. После того, что ты вчера нам наговорил, я готова поверить в любой бред, который ты теперь скажешь.

Пришлось соврать.

– Прошлым летом, я участвовал в подготовке документов для комсомольского поискового отряда. Так вот, среди документов, среди рапортов и боевых донесений о потерях, со списками погибших и пропавших безвести, были боевые донесения 44-й стрелковой дивизии Волховского фронта за ноябрь 1941 года. Так вот, был там один странный документ, где я встречал фамилию старшего лейтенанта Полежайкина. И, как мне кажется, этот документ… – я помолчал, обдумывая: «А надо ли это говорить, но решился…». – Это был список выбывших из состава дивизии по решению военного трибунала. Ведь ваш отец юрист, адвокат? Если у вашего отца будет такая возможность, то пусть в Подольске запросит приговоры военного трибунала 44-й стрелковой дивизии за ноябрь 1941 года. Но предупреждаю, эта информация может быть неприятна и даже опасна для вас, для вашей семьи.

– Понятно, – протянула она, поглощённая в собственные мысли. – А ты знаешь, где я работаю.

Я насторожился. Мало ли где может работать молодая девица, да ещё дочь знаменитого адвоката.

– Я юрист 2-го класса, помощник прокурора города, так что делать запросы в разные инстанции и архивы, и даже секретные, мне приходится. Как ты говоришь, … 44-я стрелковая дивизия, … я проверю.

2 января 1975 года, 11:30.

Московская обл., дер. Малые Полежайки

К середине дня, позавтракав, почистив „пёрышки”, наша компания вывалила на улицу.

День стоял солнечный, лёгкий мороз прихватывал за щёки, было безветренно. От вчерашней серой мглы ни осталось и следа. Деревенские дети и понаехавшие к бабушкам городские оседлали горку прямо напротив нашего дома. На обледенелой дорожке лихо проскакивали санки и ползалки разных видов, размеров и конструкций. Кто-то скользил на новеньких покупных металлических санках, кто-то на самодельных деревянных, кто-то на плетёных из ивовых прутьев и с намороженным льдом ползалках. А один деревенский мальчишка и вовсе катался на большой алюминиевой крышке от стиральной машины.

Наше лыжное снаряжение, тоже было разномастным. У меня были простенькие деревянные лыжи «Быстрица», но с отличным жёстким креплением и импортными ботинками «Ботос». Жека и Дюша оседлали одинаковые лыжи «Старт» с полужёстким креплением, но отлично подогнанным по ботинкам, и поэтому они не отличались в управляемости от моих. Самое удручающее положение с лыжами было у Зайки. Лыжи старые, потёртые, марки «Турист», широкие и тяжёлые. Так ещё и полужёсткое крепление совсем не фиксировало ногу. Сапоги на каблуке, явно не подходили для лыжного крепления. Нога постоянно выскакивала из крепления и моя пассия падала в снег. Но Зайка не расстраивалась, а наоборот, с каждым падением всё больше и больше веселилась. Ну, как же, каждое её падение, это лишнее внимание кого-то из мальчиков. А вот лыжи Светы и Алины у всех вызывали бурное восхищение и тихую зависть. Лыжи импортные пластиковые, крепление и ботинки единый комплект фирмы «Адидас». Да и на лыжах девушки стояли уверенно. У них явно был приличный опыт спуска на горнолыжных трассах. Так, что для Светы и Алины, эта, раскатанная и заезженная горочка у дома казалась просто невинной прогулкой.

В прошлой жизни у меня, то есть у Алексея Бондаря, тоже имелся немалый опыт катания на горных лыжах. Отец был военный, а для него получить отпуск летом было не реально. А зимой, в феврале или в начале марта – всегда пожалуйста. По этому, мы каждый год брали путёвку в санаторий от Минобороны и всей семьёй ехали в Ворохту (это Карпаты), и на лыжи. Да и жили мы не далеко от Чёрного моря, так что съездить на выходные к морю покупаться, было для нашей семьи обычным делом.

Первой не выдержала Света.

– Ребята. А поехали на Юр-гору. Там к Истре склон нормальный, есть где разогнаться, это не далеко.

Не всех это предложение вдохновило, но и явных протестов не вызвало.

Света с Алиной живо, с энтузиазмом выдвинулись вперёд, цепочкой за ними последовали мальчики и Зайка, я замыкал шествие. До Юр-горы оказалось довольно-таки далеко. С учётом того, что у Зайки лыжного опыта было мало, мы шли около получаса. И как только заветный склон уже был виден, вся группа, страждущих до катания, рванула вперёд. Я, как джентльмен, остался с почти обессилевшей Зайкой.

Склон и вправду оказался хорош. Это был узкий заснеженный участок между лесом и глубоким, поросшим мелким кустарником, оврагом. Участок был открыт всем ветрам и поэтому снег в этом месте уплотнялся, а снежная пороша выветривалась. Лыжи по склону катили как на хорошо выглаженной горнолыжной трассе. И понеслась карусель веселья. Кто-то с визгом скатывался вниз, а в это время, другие лесенкой или уступом поднимались и карабкались вверх. Мы давно уже не считали, кто сколько раз поднялся и спустился. И только моя длинненькая и очень уставшая Зайка уже не радовалась, а медленно брела вверх. Я присоединился к ней.

– Ты скоро рухнешь от усталости, – сказал я. – Может отдохнёшь, посиди здесь. Вон дерево поваленное, идём туда

Зайка не говоря ни слова, из последних сил, побрела за мной. Как только мы дошли к месту отдыха, так у нас за спиной раздался испуганный и болезненный вскрик, и я услышал хруст и шум падения.

– Сиди здесь, я туда, узнаю, что случилось.

Я отталкиваясь палками и ускоряясь коньковым ходом мигом полетел туда, где услышал вскрик.

У края оврага стояли Жека, Дюха и Алина, Светы не видно.

– Что случилось.

– Светка там. Проехала по краю оврага, не удержалась и сорвалась.

Я и Жека отстегнули лыжи и как могли, прыжками и перекатами спустились вниз оврага. Света лежала лицом вниз, лыжи и палки разбросаны, левая лыжа не отстегнулась. Девушка не шевелилась. Я взялся за руку, пульс был. Значит жива. Выдох облегчения сорвался непроизвольно. Дальнейшие действия отработаны многолетней практикой в полевых условиях. Осмотр и лёгкая пальпация тела. Явных, видимых повреждений нет. СТОП! Внизу, у правого ботинка снег начал пропитываться алой кровью.

– Жека, помогай, надо осторожно расстегнуть и снять ботинки. Только не двигай её тело. Надо убедиться, что не повреждён позвоночник.

Ботинки и носки мы сняли, я по голым стопам проверил нервную реакцию. Реакция нормальная, устойчивая. Значит, позвоночник не повреждён.

– Жека, приподнимаем и медленно переворачиваем.

Мы приподняли и перевернули Свету. Девушка тихо и болезненно замычала. Значит в сознании, просто болевой шок. Осмотрел раненую ногу. Прямо сквозь штанину из ноги торчал гладкий и прочный обломок елового или соснового сучка.

– Света жива, но ранена в ногу, – выкрикнул я наверх. – Надо разрезать штанину, может у кого-то, есть, что то острое.

– Щипчики для ногтей подойдут, – услышал я Зайкин голос.

– Дюха, спускайся сюда, и щипчики возьми.

Щипчики, конечно же не ножницы и даже не нож, но голыми руками тоже не возможно разорвать плотную ткань штанины. Пять минут мучений и штанину я разорвал. Сучок вошёл в ногу прямо между двумя берцовыми костями и, скорее всего, повредил артерию. Кровотечение не сильное, но пульсирующее. Вытаскивать здесь сучок нельзя, можно более серьёзно повредить артерию, а остановить кровотечение в этих условиях будет невозможно. Я снял со Светы шарф и, пользуясь им как жгутом, перетянул ногу в области бедра. От этого Света открыла глаза и болезненно завыла.

– Терпи, терпи девочка, – я поймал себя на мысли, что отношусь к Свете как к пациентке. – Терпи, только не отключайся. Пока ты в сознании твой организм борется, борется за жизнь. Можешь говорить, о чём угодно, главное не концентрируйся на своей боли. Для начала рассказывай, что произошло.

А нам надо было подумать, как её доставать из этого оврага. Я попробовал поднять девушку на руки, от этого она зашипела и завыла от боли. Но мужественно подалась и даже обхватила меня за шею, помогая мне всем телом. Света девушка хоть и высокая, но миниатюрная, её веса я не почувствовал.

– Так, парни, я поднимаюсь, а вы меня поддерживаете и страхуете сзади. Ну, пошли.

Медленно, шаг за шагом, мы поднимались наверх. Но у самого верха стенки оврага были почти вертикальные. Проблема.

– А теперь, ребятки, вы наверх, я поднимаю Свету над головой, а вы нежно принимаете и вытаскиваете. Девочки вам помогут.

Ещё усилие и Света наверху. Теперь надо доставить девушку домой. Нести на себе почти два километра – не реально.

– Алина, Жека и Дюша идут в деревню, там за конфеты, пряники или любые коврижки – берёте у местных самые большие санки, а лучше двое санок. Алина, какие медикаменты есть в доме.

– Какие-то есть, точно я не знаю.

– Нужны будут обезболивающие и антибиотики. Запоминай, промедол, анальгин, новокаин, кодеин это всё обезболивающие. Антибиотики, это прежде всего: пенициллин, или ванкомицин, карбаленум, актиномицин, тетрациклин, – я повторил названия лекарств, и потребовал, что бы Алина повторила. На удивление у Алины оказалась феноменальная память, она всё запомнила и повторила. – А так же нужны будут шприц, иглы и стерилизатор. Пройдись по соседям, объясни ситуацию. А я с Зайкой остаюсь со Светой. Да, ещё, Жека оставь свою куртку, ты бегом не замёрзнешь, а Светке ногу надо прикрыть. Ну всё бегом, бегом, время не терпит.

Ребята ушли, а я мог сосредоточиться на раненой ноге. С подобной травмой, в прошлой жизни, я уже сталкивался. Это было в первую чеченскую под Гудермесом, я с группой бойцов напоролся на засаду. Бой был скоротечный, потерь не было, но мы оказались заблокированными. Одному из солдат пуля попала в ногу, вошла как раз между двумя берцовыми костями и застряла там. У меня был минимум медикаментов и инструментов, но совсем не было обезболивающих. Был спирт, зажим, пинцет, скальпель, йод, зелёнка, нашатырь и бинты. И тогда я напоил бойца, а когда от выпитого спирта парень готов был опять ринуться в бой, я вытащил пулю. И руками, сам не понимаю, как, но я руками остановил кровотечение. До сих пор считаю это как чудо. А сейчас у меня вообще ничего нет. Как это нет, у меня есть руки.

Свете было больно, очень больно, но она мужественно терпела. Примерно минут через пятнадцать девушку начал трясти мелкий озноб. И я с Зайкой, как мог, согревал девушку.

– Миша, ногам холодно, приложи руки к ногам, погрей, – попросила Света.

Я аккуратно, что бы не задеть рану, стал руками согревать ногу девушки. Нога была холодная, прямо ледяная. Но это и закономерно, кровообращение ведь нарушено. Я стал легонько массировать и поглаживать Свету по раненой ноге, ступню, голень, погладил по бедру и даже выше. И тут я почувствовал, как тепло моей руки переходит, перетекает в Свету. Да и она это почувствовала. Но сил удивляться у девушки не было. Просто я видел, что ей становится легче. Дрожь прошла, да и кровотечение стало меньше. Так, периодически массируя и поглаживая ногу, мы дождались помощи. И помощь пришла, да с целой ватагой мальчишек, вызвавшихся нам помочь.