Ветка Вятка
Посвящается памяти Юрия и Валерия Александровичей Бураковых
ВНИМАНИЕ!
– Алло! Василий? А Тарас у тебя в повести – это я что ли?
– Вась! В-а-а-а-сь! Серёгу в своём рассказе ты с меня срисовал?
– Платон Платоныч – это я, небось?!
– Друзья мои. Вы увидели себя в моей книге? Не забывайте, книга художественная, а значит и персонажи в ней, прошедшие сквозь призму моего сознания. Вымышленные. Если вы себя в них узнаёте, то, несомненно, в вашей голове они таковыми и являются. Но только в вашей голове. На самом же деле сходство случайное. Да-да.
Если вам понравится книга, или не дай Бог, книга не понравится – пишите.
Адрес электронной почты: dovolny@inbox.ru
Сайт: dovolny.info
Приятного чтения друзья!
Внимательного прочтения товарищи!
БУДЕМ КЛАД ОТКАПЫВАТЬ
«Не говори мне о любви, на этом делают рубли»
Ю.Г.
Поговорим про девяностые? – Тсс! – Почему, нет? – Тссссс!!! Немного мыслей и рассуждений, отвечающих на вопрос «почему нет?»
– А почему бы нам с вами не озвучить пары слов о 1990-х годах?
– Что ты! Что ты! – тут же зашикают на тебя из-под дивана, из-под кресел, из солонок и перечниц и ещё, Бог знает, откуда.
Это табуированное предложение.
Моей дурной голове, однако ж, доводилось его озвучивать, да ещё в той среде, в которой обычно не принято такое высказывать, а если и высказываются, то разговор на эту тему не портит нервную систему, а сводится лишь к ностальгической музыке, романтическим мотивам и вздохам о том «сколько свободы нам удалось тогда проглотить».
– Про девяностые? Чего о них говорить то? – скажет тебе на твоё предложение один.
– Пошёл в ж…! – ответит другая, затем добавит, – там было моё прекрасное детство.
– Мне тогда жилось лучше, чем теперь, – разоткровенничается третий, – я чувствовал себя безопаснее.
И всё! Больше они ничего не скажут.
Не скажут они про перестройку и её последствия, которые бурным потоком захлестнули всех, от мала до велика. Не скажут они про вооруженные конфликты на территории бывшего СССР, в которых погибли сотни тысяч наших с вами соотечественников. Не скажут они про то, как танки выезжали на набережную в центре Москвы и стреляли по Белому дому. Не скажут они про то, как «скакал» и «обваливался» рубль, погружая всё вокруг в пучину безденежья. Не скажут они про то, как бо́льшая часть народа в одночасье остался ни с чем.
Подобные события перечислять можно ещё долго, да бесполезное это занятие. Единственно, чего можно от них добиться в ответ – общих фраз про «так было надо» или про «не вписались в «рыночек».
Вы думаете из них никто ничего не помнит или не знает про девяностые? Конечно помнят, конечно знают и всё понимают. Просто это клад. Их клад.
Они спрятали, закопали эти знания, так как история день за днём показывает и им, и нам с вами, что всё произошедшее в девяностые годы ужасно, а ужас нужно забыть, или лучше заменить другим ужасом, «байка-совковым», например, чтобы он не бил по ним.
– Ну что ж, товарищ и друг Панкратий, берём лопаты?
– Зачем? – поднимет в удивлении на меня глаза Панкратий.
– Будем клад откапывать.
город Москва
Февраль 2021 год.
ВЕТКА ВЯТКА
Повесть
«Практически ничего не изменилось за исключением того, что стало во дворах теперь… Во дворах можно жить… самому и с детьми, с кем угодно. Когда я рос это всё только разрушалось. Была хоккейная коробка – бах, не стало хоккейной коробки. Мне было восемь лет. Я хорошо помню. Меня мама поставила на коньки, я, давай, кататься. И мог прийти на хоккейную коробку, включить на ней сам свет. Она освещается. Местные жители всё… Следят за льдом… туда-сюда. И вот, с годами, с середины восьмидесятых… с конца уже. И до середины девяностых я прям отчётливо помню эту просто деградацию всеобщую. Как люди становятся… сначала перестают здороваться друг с другом, потом перестают знать кто вокруг тебя живёт, двери эти многочисленные железные появляются везде вообще повсеместно. Вчерашний одноклассник вдруг резко облател и вот это вот: «Слышь б....» вот это начинается. В смысле?! Ты что творишь?! Это было повально».
Андрей «К.И.Т.» Чернышов
«Одно дело, что я собирал все эти побасенки. Они были… знаешь… я хотел назвать «Сказки Гриши Выпряжкина», но это всё бы свелось дело к каким-то сказкам, побасенкам, вот, а на самом деле то вся история про катастрофу русской жизни, русской, вот этой, сельской глубинки, которая просто летит в тартарары, и уже мы потеряли точку невозврата, по-моему, по многим вопросам уже прошли. Вот про это же это всё».
Игорь Растеряев
«Книга эта «Ла Чанку» Гойтисоло напоминает».
R.T.
1. Уроки испанского
Я помню себя маленьким четырёхлетним мальчиком, что ползает по полу комнаты, собирая железную дорогу с тем самым красным паровозиком, что ключом сбоку заводился. Там были ещё два грузовых пластмассовых полувагона, деревья и переезд с шлагбаумом, будкой, станционным смотрителем и семафором. Не удивляйтесь. Я человека и предметы поставил в единый ряд – всё это игрушки же.
Игра увлекает меня с головой. Я в омут нырнул. Железнодорожное полотно пролегает по пространству комнаты мимо стула, под ножками стола, мимо книг, разухлябистой стопкой сложенных в углу, и оканчивается у подножья горы-шкафа с стеклянными антресолями. Поезд прибыл на конечную станцию. Путешествию амба. Я смотрю на шкаф снизу-вверх, а водоворот времени раскручивает свою невидимую воронку, сначала медленно, затем сильней, ещё сильней.
Как заклинания звучат в голове слова: «Время меняет меня день ото дня», меняется и само время и вот я уже ползаю под кустами чёрной смородины у нас в саду, что под окном раскинулся. Кусты смородины кажутся мне густыми огромными. Есть ещё красная, но она кислит, а вот эта чёрная, сладкая-сладкая – язык проглотишь. Поэтому ползаю я именно под ней. Одну ягоду кладу в рот, остальную горстку ссыпаю в пластмассовое ведро, и опять, две в рот – остальные в ведро. Стараюсь не шуметь, дабы волшебство разгорающегося сказочного утра не вспугнуть. Ветки изогнулись в причудливых формах и будто искусственно, но на самом деле искусно подсвечиваются проснувшимся солнцем. Я от восхищения открываю рот и в этот самый миг на одну из них садится птичка. Маленькая такая серая птичка. На голове пёрышки взъерошены хохолком, будто обладательница их об подушку ночью примяла.
«Фьюти-фьють», – что-то пытается она мне сообщить, – «фитти-фьють».
Вертит кукольной головкой. На шарнирах она у неё что ли? Я ещё сильней открываю рот. Восхищение, нет, это так не зовётся. Что-то другое. Живое существо, маленькое, сказочное, глядит на меня чёрными бусинками глаз. Я осторожно протягиваю руку к птичке. Нет-нет, не для того чтобы сделать ей что-то плохое. Скорее это замена восторженному вздоху: «Ха!». Но движение даже не успевает нормально начаться, как птичка взмахивает своими резвыми маленькими крылышками и нет её, пропала. Лишь ветка слегка покачивается, указывая на то, что мне всё это не почудилось, а было взаправду. Куда полетела эта волшебная птица? Где приземлится? На какую ветку сядет? Что с ней случится? Не знаю, не знаю, не знаю!
Потом в журнале увидев изображение её (птичкиного) собрата узнал, что это был жаворонок.
«Время меняет меня…» вновь. И полетело время стремительней пули во след птичке и с птицей рядом, по птичкиным путям. Вот сначала папа нам с сестрой, а потом уж и я сам читаем Луи Буссенара. То «Адское ущелье» про канадских траппёров, то «Ошибку одинокого бизона» осиливаю, и всё про путешествия, всё про приключения.
В лицее Игорь К. комментирует Толкиена: «У него всю книгу герои куда-то идут». И справедливо это высказывание и для «Властелина колец» и для «Хоббита». И я читаю, опять зачитываюсь.
Там же в лицее я учу наизусть по-испански мой первый текст: «Yo trabajo en una fabrica grande. Jose no trabajo. El estudia en la universidad»[1]. Этот текст учат все. Все три параллели, что поступили в восьмой класс. Этот же текст учили в прошлом году теперешние девятые, его же будут учить будущие лицеисты, что поступят в следующем году. А ещё мы учили текст про трактор, который ел, чтобы ездить не «gasolina»[2], а «sopa»[3]. Тогда он для нас казался весьма наивным. Нам уже не это нужно было. Что нам было нужно? Секундочку! Аня У. спрашивала у преподавателя испанского:
– Правда, что чёрный пиджак по-испански trajе negro[4], а блины hojuelas[5]?
– Traje negro это чёрный костюм, – поправлял невозмутимо Владимир Николаевич.
–Hojuelas! – кричали мы, забивая гол в ворота соперников, когда играли в футбол на первенство лицея.
Судья пытался дать за мат жёлтую карточку, а мы при этом с наглыми мордами его уверяли:
– Да это блины по-испански.
– Нет это мат! – был категоричен судья, прося вписать карточку в протокол.
Какой там «sopa»? Дальше шли исковерканные склонения глагола estar[6]: «отстой, экстаз и т.д.» А венчал их голубой цвет, происходивший из серьги в ухе у второго преподавателя испанского языка Ярослава Сергеевича. Папа мне говорил:
– У Ярослава Алексеевича серьга в ухе, как у моряка, – путал он отчество учителя, – Есть поверье, что при кораблекрушении Посейдон моряков за эту серьгу вытащит из моря не дав утонуть.
– Нет, пап, – уверенно я противился родителю, – Ярослав просто azul[7].
А дальше испанский плавно перетекал в институт и никак я не мог ни одного произведения прочитать на языке Габриэля Гарсии Маркеса и Че Гевары. В институте Марина Васильевна, женщина в годах, пять лет служившая на Кубе у Фиделя переводчицей, вела у нас занятия.
– Раньше он по пять часов без перерыва выступал перед публикой, – ехидничала переводчица, – теперь спустя три упал.
А я продолжал тему, начатую в лицее переведя как statisfaction[8] слово «обеспечение».
– Это слово переводится как «удовлетворение», – поправляла меня Марина Васильевна, а девчонки многозначительно переглядывались: «Удовлетворение».
Преподаватель рассказывала по-испански свои любовные похождения на Кубе, про бурный роман с красавцем-латиносом. Девочки томно вздыхали, мальчики плевались «фу, сопли с сахаром», но, когда повествование «добрело» до интимной близости на океанском пляже под луной, возбудилась вся группа, точнее те, кто понял о чём речь идёт. А те, кто не понял дёргали впереди сидящих за плечи, косички (в зависимости от пристрастий) и интересовались:
– Что она про секс сказала?
Водоворот времени настигает меня вновь. Я бегу от него, но слишком резв он. Иногда я толком ничего не успеваю понять, а он уже пролетел мимо, прихватив и меня и моих родных. И вот передо мной на столе раскрыта «La Chanca» Хуана Гойтисоло, лежит толстый испано-русский словарь, а на мониторе мерцает страница с Яндекс-переводчиком (это если совсем туго с переводом будет). Я медленно, со скрипом, словно заржавевший ЗИЛ иду по тексту. Часто, сложно понять не описываемые события, а в ритм тяжело попасть. Это лень. Да-да, сложно себя пересилить, заставлять изучать иностранный язык, пусть он тебе и нравится, пусть у тебя возгорается внутри пламя, от событий, что связывают его, его изучение и твою судьбу.
Учу испанский, читаю Распутина «Уроки французского», пою песню «Уроки русского», пишу главу «Уроки испанского».
Пламя действительно возгоралось. Его всполохи видны сквозь строки неумелых, написанных мной стихотворений на изучаемом языке, а фактически набора слов с рифмованными окончаниями строк, как к примеру, вот это:
«El manifesto dado»
Una cosa no es da me dormir por la noche,
No olvido de este hay en mis coche,
No olvido fuiba al tienda, al cervesa.
Pienso cuando leia la manana pressa.
El manifesto dado no es para duda,
No es para retirada, para libre Cuba.
Para que conose sobre lucha de guardara,
Para no se ensusiado memoria Che Guevara.
Se retenedo uno, cuando enemigos tempestados.
Aqui fuiste al parte donde el final mas,
Repetiras con hermanos: «Viva, Fidel – es nos luz!»
No eres traidor para amigos sus.
Por otro lado elegeis la vida loca,
Porque podras levantase en rodillas nunca,
Pero eran tu y yo afortunado siempre,
Y escuchan nos enemigos: «Viva, Cuba libre!»[9]
А вот ещё одно подобное стихотворение. И первое и второе написаны парой, друг за другом, всё так же неумело:
«Soy rojo»
Soy rojo – es facto,
Prepare las palabras para terracto.
Soy adversario la demacratia аmericana.
Estoy en la direccion el libre cubano.
Hablas que nosotrtos vida final del muerte –
Muerten todos, pero no para todos en el sielo puerta abierta.
Porque soy rojo este es bien negro.
Por ese mal blanco hable: «Hasta luego!»
«Quien es tu color?» – este me pregunta.
Puedes no contestar el es no para mundo.
Es personale para tu sona en tus orejas.
Este cancion de la victoria juga en bellas.[10]
«La Chanca» я не прочитал до сей поры, однако вместе с приключенческими романами она зародила во мне главное – любовь к новым открытиям, любовь к путешествиям.
Вслед за жаворонком, что когда-то давным-давно спорхнул с ветки смородины и улетел в даль далёкую мы отправимся с вами по страницам повествования, что ждёт нас впереди. Посмотрим куда пернатый друг приземлился, ещё на какую ветку взлетел.
2. Подумать только!
Подумать только! Ещё позавчера, в четверг, я сидел в душном помещении корпуса «Т» университета, под потоками кондиционера, насквозь пронизывающими меня, и думал, как бы не заболеть. Ещё бы, ведь вся моя легкая летняя рубашка, да и майка под ней были мокрыми от пота – то давало знать о себе усердие последних рабочих дней перед заслуженным, долгожданным отпуском.
Какое, всё-таки, это сладкое слово – «отпуск». Целый год работаешь на пределе сил и возможностей, вертишься как белка в колесе, тянешь-потянешь эту репку и… вытянешь – наконец-то наступают завершающие деньки. Ты, в каждой своей работе, в каждом своём проекте, в каждом своём деле ставишь точку, и сдаёшь ключи на вахту, практически до начала осени, до Дня Знаний, до 1 сентября, когда школьнику снова нужно будет идти в школу, а студентам и бывшим абитуриентам – в институт.
Не без хвастовства скажу, что точку в любом деле поставить я умею. На этот раз её проставление было запланировано на пятницу. Никак не банкетом, а куда более интересным мероприятием.
Подумать только! Ещё вчера, в пятницу, я сидел за длинным столом в одном из конференц-залов Государственной думы Российской Федерации. Страсть как волновался. Приглашение на расширенное заседание экспертного совета при комитете Государственной думы по энергетике пришло к нам в университет ещё месяц назад. Тематика заседания отлично сочеталась с моими научными исследованиями. Официально она звучала, как «Место угольной генерации в топливно-энергетическом балансе России. Пути преодоления ограниченной конкурентоспособности угля в качестве топлива электростанций». Идеальное попадание – есть, что сказать и есть, что представить.
Я не каждый день посещаю Государственную думу, поэтому для меня всё было в диковинку. Рамка металлоискателя с двумя сотрудниками ФСО рядом с ней, расположенная непосредственно перед входными стеклянными дверьми. Затем очередь на получение карточки на проход на заседание в помещении, напоминающем кассы Городского автовокзала Ярославля или кассы метро на любой станции Московского метрополитена, где в обмен на предъявленный паспорт тебе выдают пластиковый прямоугольник говорящий следующему кордону охраны «добро» на проход уже непосредственно внутрь. А вот и он, этот самый кордон – опять рамка металлоискателя, интроскоп и неизменный сотрудник ФСО.
Кстати, сразу же после окончания института я чуть было не оказался в рядах ФСО-шников. Ходил на собеседование к человеку по фамилии Андропов, возможно родственнику Юрия Владимировича, но, как вы, поняли, выбрал аспирантуру в своём родном Энергетическом институте.
– Что у вас в сумке? – спрашивает ФСО-шник.
– Ноут-бук, – отвечаю, будто он сам не видел его только что, когда мой портфель был просвечен на интроскопе.
– Включите его.
Проблема в том, что компьютеру у меня уже пятый год шёл и батарея приказала долго жить, а посему без помощи розетки его включить было невозможно. Пытаюсь это объяснить служивому. Ему всё равно.
– Не включите – не пущу, – строго отвечает он.
Хорошо, что сразу же за рамкой металлоискателя в стене была оборудована розетка, видимо, для таких же, как я обустроили. Спасибо за заботу, а то, так бы и не побывал в Госдуме. Подсоединил, включил питание.
– Всё, вижу. Проходите.
Прошёл. По правую руку оказалась длинная деревянная лакированная стойка гардероба, по левую руку – большой интерактивный стенд Государственной думы – «место для фотографирования», как сейчас пишут в метро на информационных наклейках. Поднялся на лифте на требуемый этаж, нашёл нужный конференц-зал, зашёл сквозь стеклянные тонированные матовой краской двери. В центре открывшегося взгляду помещения располагался длинный прямоугольный стол, со сглаженными овально ориентированными краями, с аудиосистемой, включающей в себя индивидуальные микрофоны для каждого докладчика, с кнопками включения и отключения, расположенными под этими микрофонами, колонками, выведенными по больнично-белым гладким стенам.
За спинами докладчиков в два ряда группировались мягкие стулья, ожидавшие слушателей. На тех же «больничных» стенах висели широкие мониторы, для трансляции презентаций. Гости активно наполняли зал, докладчики уверенно рассаживались за центральным столом строго напротив табличек со своими фамилиями. Табличку с фамилией «Бураков» обнаружил сразу же, войдя в помещение конференц-зала.
Мне со своего места было хорошо видно, как занимали свои места за центральным столом представители ПАО «Мосэнерго», «Газпром Энергохолдинг», ИПЕМ, АНП «Совет Рынка», различных ОГК и ТГК, ну и Министерства Энергетики РФ, конечно же.
Не буду вам докучать скучными рассказами про само расширенное заседание и про доклады, прозвучавшие там. Единственное что мне ярко запомнилось – это вопрос по моему докладу представителя Министерства Энергетики РФ Мочалова.
– Зачем уголь газифицировать, если его можно сжигать напрямую?
Чуть меньше года спустя в Министерстве производственную практику проходила студентка, выполнявшая под моим руководством магистерскую диссертацию по тематике, связанной с обогащением энергетических углей. Я точно знаю, что уже на тот момент для Минэнерго тема глубокой переработки угля была интересна.
После заседания мы шли по московским улицам с представителем ОГК-2 – он тоже проявил интерес к моему докладу и задавал мне вопрос за вопросом:
– А зачем всё-таки нужно ещё и композицию жидкого топлива получать? – звучало от него.
Перед тем, как попрощаться со мной, представитель ОГК-2 поднял с плитки тротуара пятидесятирублёвую купюру, что выпала у шедшего впереди мужчины, затем крепко пожал мне руку, пожелав успехов в научных исследованиях, и побежал догонять «растеряшку». Я же, обходя лужи, оставшиеся после прошедшего утром дождя, обрушившегося на столицу вслед за недельной тропической жарой, направился ко входу станции метро «Охотный ряд».
Подумать только! Ещё позавчера я трудился на работе, ещё вчера я выступал в Государственной думе, а сегодня, рано утром, четыре верных колеса несли меня прочь от Москвы в завораживающую, манящую даль дороги, новых открытий, путешествия…
«Навстречу приключениям опаздывать нельзя!»
3. Жаворонок
«Жаворонок, ой да в тёмном лесе, эх… разгони горе моё».
Жаворонок встаёт рано, ранёхонько. В три часа ночи, а может быть и утра ещё темно, но вот в половину четвёртого летнее солнышко просыпается. Ещё с вечера сумки собраны, поклажа уложена, документы и деньги проверены. Под окном стоит верный автомобиль, который сопровождает меня (а я его) во всех поездках по родной стране. Технический осмотр пройден нами с успехом ещё месяц назад, бак заполнен 95-ым бензином под самую пробку – к путешествию готовы!
На права я начал сдавать, обучаясь на втором курсе института. Шёл далёкий 2005 год. Сдавал с «натугом», из-под палки, да так и не сдал. В финале постигло меня разочарование и в инструкторе, и в вождении автомобиля, да и в людях в целом, вскоре, конечно же, прошедшее.
На первом практическом занятии «учительница первая моя» (инструктор) рассказывал:
– Был у меня ученик, твоего примерно возраста. Сел за руль здесь же на площадке и сразу с управлением разобрался, и дрифт стал делать, а вот с теорией у него хреново было. У тебя-то с этим как дела обстоят?
Я, как приличный «ботан», естественно, успехи демонстрировал противоположные: с теорией у меня было всё более-менее, а вот практика шла туговато.
– Нет у тебя времени к машине привыкать! – продолжал давать наставления «учительница первая моя», – сел за руль и сразу же поехал! Понял?
Понимание не приходило. Промучились мы с инструктором положенных десять занятий, на том и распрощались. В ГИБДД теорию я сдал уверенно, а вот дальше площадки не уехал, не говоря уже о сдаче экзамена в городе. Надолго меня постигло уныние по автомобильному делу. Друзья-товарищи уже по две-три машины сменили, я же даже первой не опробовал.
Спустя десять лет, в 2015 году, с обучением вождению всё по новой завертелось. И здесь спасибо большое моей жене Ирише – она смогла на меня вовремя надавить, чтобы я сжал волю в кулак и, в конце концов, переборол боязнь практики. Так же хочу сказать огромное спасибо инструктору Константину Алексеевичу, что обучал меня и таких же, как я, «учеников» на территории Перовского технического колледжа №24 – автомобильная площадка там была оборудована.
Итогом моих мучений стали водительские права, выданные мне в конце июня 2016 года. А уже в августе 2016 года мы совершили первое длительное путешествие в село Дивеево Нижегородской области, в Свято-Троицкий Серафимо-Дивееский монастырь. Километраж этого путешествия составил свыше четырёхсот километров только в одну сторону.
Путешествовать я люблю, а потому впоследствии, в Дивеево съездили мы не раз и не два. Ездили и в Мордовию, и в Оптину Пустынь, и в Сергиев Посад, и в Переяславль-Залесский, который предстояло мне посетить и во время описываемой поездки. «Дорога зовёт», не прекращает звать!
Мой «железный конь», а точнее «железная телега» идеальна для подобных перемещений. В особенности, когда за рулём сидит новичок. Забыл снять с «ручника»? Забыл выключить фары? Забыл пристегнуться? На всё моментально будет подаваться звуковой сигнал: «Шарик, поздравляю, ты балбес!» А если забыл включить фары, то особо не переживай – автомобиль уже успел их включить за тебя. Он, не мешкая, включает их в тот момент, когда «хозяин» поворачивает ключ зажигания. Если к подобной заботе прибавить высокий дорожный просвет, компактные размеры и лёгкость в управлении, то получится не описание автомобиля, на котором я измеряю Россию – реклама получится!
«Жаворонок» спорхнул с новогиреевской ветки, прокрутился по Московской кольцевой автомобильной дороге и в половину пятого утра очутился в Южном Бутово.
«Где-то на самом краю земли, где кончается солнечный свет…» – поют в неофициальном гимне моего родного района.
– Конечно, всяк кулик хвалит своё болото, – говорил мне один из моих товарищей, – но я считаю Бутово самым лучшим районом Москвы.
Голосую «за» этот тезис обеими руками. Я здесь жил вплоть до 2013 года, затем женился и переехал, однако любовь к родным местам осталась, любовь к родным местам продолжает теплеть во мне мягким пламенем свечи.
Слева проносится одним мигом Бутово Северное с его неизменными «четырнадцатиэтажками», уходящими ровными крышами вдаль, с пожарной каланчой, млеющей в мареве сонного рассвета и переходящей в прямоугольник витражных окон, который мы давным-давно посетили с классом из моей первой общеобразовательной школы. Именно в этой части я впервые увидел, насколько быстро работает пожарная команда при экстренном вызове. Завораживает. «Одеваемся, пока горит спичка» – это про них, только пока горит спичка, пожарные успевают не только «одеться», но и съехать по пожарному шесту, натянуть на себя комбинезоны и выпить чаю с лимоном.
Далее улица Поляны прорубает себе дорогу мимо высокоэтажных домов «Токио», раскрашенных причудливыми сине-чёрными картинами, словно из аниме, с одной стороны и Бутовского леса с другой стороны.
Лес болен, болен уже давно. Под порывами периодически налетающего ветра деревья стонут, а уши слышат в этом стоне одно лишь слово: «Двухсотый… Двухсотый…» Когда ветер спит, дремлют и деревья, и «двухсотого» больше не слышно, но за то видно его хорошо. Особенно когда свежие «трупы» деревьев перегораживают ещё мокрые от прошедшего дождя тропинки.
За спину уходит и лес, и «Токио», и вот, глаз касается урбанистический пейзаж, прорезанный парящим мимо домов, над бульваром, над деревьями сказочным метромостом, по которому регулярно, раз в три минуты проносятся поезда, что везут пассажиров в Москву и из Москвы. Правда в столь ранний час метро ещё дремлет, и, вместе с ним, дремлют в туннеле близ станции «Старокачаловская» метровагоны.
Вокруг дышит летом утро, и ранним летним утром дышит парк, что простёр свои объятья на половину территории Южного Бутово.
– Здравствуй, родной, – говорит мне парк с радостным придыханием.
– Здравствуй, родной, – вторят ему пруды в парке, перешёптываясь промеж себя водой, что идёт по протокам между их зеркальными поверхностями.
– Здравствуй, родной! – добавляют к первым двум спикерам свою увесистую ноту деревья, что растут в парке, шелестя мне приветливо своими буйными кронами.
– Здравствуй, родной! – приветствует меня весь парк и вместе с ним весь район. Весь родной район.
И я говорю в ответ родному району:
– Здравствуй родной! Вот и я. Жаворонок твой прилетел.
«Жаворонок, ой да в тёмном лесе, эх… разгони горе моё».
4. Горлышко
С южнобутовской ветки «спорхнули» в шесть часов утра. Родители собирались основательно.
Ириша у меня столь продолжительные, да ещё и на машине, путешествия не любит, этим и объясняется моё одиночество на первом, самом коротком, отрезке пути.
– Кем работают твои родители, Ванечка? – задавали мне вопрос воспитатели в детском саду.
Затем тот же вопрос звучал в школе, в первом классе. На это я отвечал, слегка досадуя, что не знаю ответа на следующий вопрос «А что это за профессия?»:
– Мои родители геологи.
Сейчас у нас с папой большое количество совместных научных статей, написанных на стыке гидрогеологии и энерготехнологической отрасли. Так что, считайте, что я исправился в своём детском невежестве. И тут ты, дорогой читатель, можешь слегка удивиться: «Ты называешь своих родителей папа и мама?» Действительно, мужчины чаще всего с возрастом переходят на более грубые «отец» и «мать», дополняя к этому что-то типа: «Мать, дай пожрать!» И далее: «Хо-хо, я же настоящий брутальный мужик, хо-хо». Нет, сам я так не делаю. Родители как были для меня папа и мама, так и останутся ими. Если кто-то в своих аргументах любви к родителям выдвигает тезис: «Они мне дали жизнь». То я говорю: «Они мне дали всё», и при этом не лукавлю. Они оберегали нас с сестрой своей любовью и заботой в «лихие девяностые», они убедили нас в правильности выбора широкой институтской дороги после школы, ведь «ученье – это свет, а не ученье – тьма», они продолжают заботиться о нас и сейчас. Всё, что я на данный момент из себя представляю, это всё благодаря им.
За недели две до старта путешествия мы сидели с мамой на общем проводе, точнее на общей волне, и согласовывали путь, договаривались о гостиницах, я звонил своему троюродному брату Артёму, чтобы предупредить родственников о том, что мы скоро прибудем к ним в гости. Так что в шесть часов утра выезжая из Бутово у нас вся дорога была размечена и обговорена.
– Нина, смотри, уже стоят, – повернулся папа к маме, когда мы проезжали по МКАД пересечение с Каширским шоссе.
Действительно, на внутренней стороне кольцевой дороги была пробка. Причиной тому служила авария, что перекрыла аж четыре полосы движения.
– Видимо только недавно столкнулись, – подытожил я.
– Когда ехал было свободно? – уточняет папа.
Киваю в ответ.
Пробки в Москве, дорогие мои москвичи, как вы хорошо знаете сами, не редкость. Автомобилисту приходиться выгадывать день и время для того, чтобы минимально их коснуться. Придумать пути объезда, чтобы не попасть в их цепкие лапы, и даже в этом случае ты не застрахуешь себя от неожиданностей. Так что надёжней всего передвигаться по столице на городском транспорте. Ещё раз в этом убеждаюсь и благодарю Бога, что выехал пораньше и не попал в несколькокилометровую «автомобильную вечеринку».
Москва определённо перегружена, а ведь было время, когда от одного конца столицы до другого можно было доехать за полчаса. Сейчас в это уже и не верится. Практически тринадцать миллионов человек в Москве живут по официальным данным, тринадцать миллионов против девяти, что жили в столице в финале Союза. Если Нью-Йорк – это «Большое яблоко», то «Москва никогда не спит».
Москва стала центром притяжения, путеводной звездой для тысячей тысяч наших сограждан. «Все дороги ведут в Рим», – эту фразу недавно разбирали в эфире одной из радиостанций, что вещает на волнах московского региона. Относительно сей фразы у меня в голове всплывает продолжение, почерпнутое мной из моей «фэнтезийной» молодости, из серии книг про Владигора, что в те годы читал я запойно: «Все дороги ведут в Рим, но не всем суждено дойти». У нас же теперь: «Все дороги ведут в Москву, но не всем суждено дойти». Дойти то суждено, особых проблем с подобным не имеется, но далеко не на всех здесь будут сыпаться «золотые дожди», обольщаться не стоит.
Я люблю столицу. Не важны ни минусы, ни плюсы, что несёт с собой знакомство с ней. Я влюблён в её самую Красную в мире площадь, небо над которой засеяно рубиновыми звёздами, в сталинские высотки, что семью шпилями разрывают молочные облака и серые тучи, а чаще мерцают бриллиантовыми переливами в лучах сияющего во всю свою круглую стать золотого светила, в изгибы Москвы-реки, опоясывающие парки, скверы и близкий моему сердцу Нагатинский затон. Влюблён в то, как несёт робкие волны мимо парка Лефорта Яуза, а вместе с ними (волнами) и та самая лодочка, что «плыла и качалась по реке», летит в водоворот времени.
Высотные дома заканчиваются, растворяются вместе с ними в столичной дымке Мытищи и Королёв, с макетом ракеты, что, словно перед стартом, устремлена носом в лазурь. Что там ждёт впереди? Под колёсами Ярославское шоссе, а на дороге… опять пробка. А как вы хотели? Шесть полос переходят в четыре, а потом и в две. На МКАД при перекрытии одной из пяти полос уже начинаются затруднения, нам же суждено пролезть в так называемое «горлышко» – поди, попробуй. Настанет тот день, когда «Ярославку» расширят и она будет пропускать достаточное количество машин, ну а пока из шести полос в две, из шести в две. Лезь, как хочешь, хоть волком вой, но пролезь, будь добр… будь бодр.
Пока машины стоят, я успеваю окинуть взглядом, окружающий нас пейзаж. Низкий мост, с нависающим над крышами автомобилей грязным животом, за ним минут через двадцать по правую руку медленно плывёт заправка «ТАТ-нефть», с зеленеющим партизанским щитом.
– Останавливаться будем?
– Останавливаться не будем.
Сделаем это на загорской объездной, хотя какой он сейчас, к лешему, Загорск?! Нужно пролезть в «горлышко» и перевести дух, а то будет всю остановку довлеть над тобой, будто гул пикирующего самолёта, мысль о том, что через «горлышко» ещё ползти предстоит.
О пикирующем самолёте. Мыслями возвращаюсь в детство. Серпухов, пойма Оки. Мы, я, сестра, папа и мама копаем картошку у тётки на огороде. Огород разбит в пределах бывшего колхозного поля. Фоном в небо по очереди с аэродрома, что базируется рядом, взлетают спортивные самолёты. Один из них, с пилотом-шутником за штурвалом, «откатав» свою программу делает на прощанье петлю в небе и затем резко снижается над огородами. Я чувствую нарастающее давление в барабанных перепонках, что усиливается вместе с приближением дюралевого красного брюха. Папа мне что-то кричит, но я уже ничего не слышу. Громоподобный рёв, порыв ветра, срывающий с меня джинсовую кепку, раскачивающий тоненькие плодовые деревья вокруг. Воздух над нами режет тень, и затем железная птица скрывается дальше за защитной посадкой. Я перепуган и представляю в отместку, как всаживаю в брюхо самолёта одну за одной пули, что сливаются в общую очередь, прямиком из рожка воображаемого мной автомата, которого в руках у меня естественно нет.
– Козёл, – посылает в след проклятие тётка.
– В войну, – со знанием дела рассказывает папа, имея в виду, конечно Великую Отечественную, – когда заканчивался боезапас, наши лётчики снижались над немецкими позициями и увеличивая скорость преодолевали звуковой барьер.
– Зачем? – округляю я от интереса глаза.
– Хлопок при преодолении звукового барьера раздаётся. Глушило в окопах фашистов, контузило.
Что-то там ещё было в рассказе этом, не помню уже. А наше повествование следует вместе с путешествием:
«Ребята, пролезли мы в «горлышко»! Дальше объездная дорога пошла, что пролегает разогретым асфальтом вокруг Сергиева Посада. На ней и постоим, переведём дух. Привал впереди! Ура, товарищи!»
Хронометр фиксирует время, близкое к десяти часам утра. Экран планшета, на котором открыто приложение навигатора, сообщает нам, что нынче суббота.
5. Поезд «Ветлуга»
Путешествие наше прилетело ко мне прямиком из детства. Только описываемый путь мы проделывали раньше не на автомобиле, а по железной дороге… да и страна тогда другая была.
Вспоминаю ещё одно счастливое лето. Я, моя сестра Лена и папа с мамой приезжали на Ярославский вокзал, что у метро «Комсомольская» раскинул свои перроны, и садились в сказочный поезд с красочными надписями по бортам вагонов: «Ветлуга». Поезд следовал до Шарьи, но мы сходили раньше. В центре Костромской области, утонув в Костромских же лесах стоит по сей день городок Мантурово, с аккуратными разноэтажными домиками, весь в зелени деревьев да кустарника, в садах и огородах. Заводы и фабрики, которые в то время давали городку жизнь, тоже утопали в зелёных посадках. Город был взят в окружение плотным кольцом боров, с соснами-исполинами – сёстрами корабельных мачт, беломошником, а за ними (борами) простирались картофельные поля. Зеленели листья деревьев защитных посадок у автомобильных дорог, по краям стояли сбитые из досок заборчики, причудливо сложенные «домиком» и подпирающие друг друга как два пьяных товарища завалившись «один на другой».
– Для чего это? – интересовался я у папы, показывая ему через окно, – вот, вот, опять проехали… Для чего так делают?
– Для того чтобы зимой снег скапливался – отвечал тогда со знанием дела папа.
Я смотрел вокруг и запоминал – будет чем удивить ребят во дворе – у нас такого не встретишь.
***
Состав к перрону Ярославского вокзала подтягивал маневровый тепловоз, зеленого цвета с большим гербом Союза либо с красной звездой, прикреплённой, как мне казалось, на месте носа. Медленно, неспешно, основательно, подкатывались пока ещё пустые вагоны. Через толстые двойные стёкла были видны открытые двери купе, для удобства поднятые верхние и нижние полки. На задранных вверх деревянных столиках закреплены белые с синими двойными горизонтальными полосками скатерти, больше напоминающие своей толщиной полотенца. Состав замирал, со скрипом отворялись тамбурные входные двери вагонов и пассажиры, в сопровождении провожающих, стремились попасть внутрь, занимая места, согласно купленным билетам.
Родители брали целое купе. Папа с мамой распаковывали и укладывали в подседельные короба сумки, а мы с сестрой сидели по обе стороны от столика и долго и упорно вглядывались в сгущающиеся московские сумерки, будто грязную вату пытались проткнуть их своими взглядами.
Скоро состав поедет мимо городов и деревень, мимо полей и лугов, по цветущей, живущей, дышащей своим особым ритмом огромной стране. Такой родной, такой любимой. Ночью, когда поезд будет долго стоять у перрона станции в Ярославле, я выберусь из-под одеяла и чуть подвинув шторку, через образовавшуюся щёлку увижу вокзал и большое количество людей на нём. Люди снуют мимо вагонов: кто-то спешит на поезд, кто-то по своим делам, а кто-то просто сидит и ждёт чего-то или кого-то. А на следующей день, когда состав пойдёт по Костромской области перед моим взором, будут проноситься деревни и городки, такие же, как Мантурово, и везде я увижу людей, много людей. Что вам Москва? Тут тоже всё дышит жизнью! Здесь тоже люди живут, влюбляются, рожают и умирают, смеются и плачут, работают, выходят на пенсию, ругаются, поют песни, справляют дни рождения, мирятся. Жизнь бьёт ключом! Вот на мотороллере по асфальтированной дороге едут мужчина и женщина. У них огромных размеров рюкзаки. Мужчина следит за дорогой из-под нависающих густых бровей, женщина придерживает рукой белый платок, завязанный на голове косынкой и поглядывает на пролетающие мимо вагоны поезда.
«Тоже читает надпись «Ветлуга», – летят вместе с вагонами мысли у меня в голове.
Мотороллер уж умчался давно из нашей истории, пока я тут описывал его наездников, но едут и другие люди по этой дороге, идущей параллельно железнодорожной насыпи. Вот автобусная остановка, полна народу: бабушки, «кто с внучкой, кто с Жучкой», с вёдрами, полными лесных ягод, черничных, тёмно-синих, ждут автобуса, следуют из близлежащего леса. Асфальтовый настил дальше выходит к железнодорожному переезду. Вижу скопление машин. Шлагбаум закрыт, на высокой железной лестнице идущей в будку смотрителя стоит сам смотритель в оранжевой рабочей безрукавке и держит флажок в руке: «С путями всё в порядке! Проезжай машинист! Провози свой состав!» Но и эта картина проносится мимо и улетает из нашей истории, и вот уже поля, поля тянутся за горизонт. Стройными рядами двигаются тракторы тянут телеги, готовят, а затем и собирают урожай для огромной страны. Они похожи на маленьких божьих коровок, только с синими крылышками, накроешь ладошкой окно – и нет их, уже не видно. Но на самом деле люди работают, выполняют свои обязанности, и страна живёт. Радуется солнцу, теплу, чистому небу над головой, лету и последовавшей за ним осени будет радоваться, зиме, весне. И так из года в год, было, есть и будет. Я так тогда думал.
***
Под мерный стук колёс разнообразные яркие насыщенные пейзажи часами проносилось мимо окна купе. Рядом о чём-то размеренно, подстраиваясь под ритм хода поезда, переговаривались родители и пытавшаяся влезть в разговор, в виду своего взросления, сестра. Вот уже на светлом деревянном покрытии купейного стола появилась «скатерть-самобранка», которую заботливо расстелила мама. На ней в целлофановых пакетах разместились варёные яйца, запечённая курица, хлеб чёрный бородинский, нарезанный тонкими аккуратными кусочками, солонка, наполненная одним из некогда самых дорогих продуктов на Руси – подошло время ужина.
– Нравиться тебе наша страна? – задаёт мне вопрос папа.
– Да, очень.
Папа одобрительно кивает в ответ головой, а дальше чуть хитро прищуривает глаз и спрашивает ещё:
– А чего угрюмый такой?
– Устал ехать.
– Устал? – смеётся глава семейства, затем с искренним сочувствием, которое может исходить только от родного человека, ободряет, – ничего, чуть-чуть ещё потерпи, завтра приедем.
– Дедушку с бабушкой увидишь, – помогает папе мама.
Вот они так всегда, всё делают вместе. Чтобы не случилось, всю жизнь они друг другу помогают, делят трудности и радости. В счастье и в печали, всегда вместе.
– Да, давно уже не видели дедушку с бабушкой, – теперь соглашается папа, – соскучились, наверное, по ним? – на этот раз обращается он к детям одновременно.
Мы с сестрой в ответ соглашаемся.
Едет и едет поезд, а никак доехать не может. Далеко, видно, Мантурово от Москвы находится. Вот уже и ужин прошёл, совсем за окном темно стало. Вагон медленно затихал – люди ложились спать. Родители потушили верхний свет, оставив гореть ночники в изголовьях нижних полок. Скоро и ночники выключат, а электровоз будет всё также размеренно стучать колёсами по путям и уверенно тащить состав на северо-восток страны.
За окном не видно ни зги, лишь изредка, проезжая освещённые фонарями места, проступали силуэты кирпичных и деревянных зданий, очертания деревьев, попадались заплутавшие, по чьему-то неведомому умыслу, путники, но и они таяли в отблесках горевшей бледным светом лампочки.
– Дети, пора спать, – певуче, растягивая слова, призвала мама.
Забравшись под одеяла, щелкнув металлическими палочками-выключателями, временные обитатели купе вместе с окружающей обстановкой провалились в темноту.
Я лежал на спине и слушал биение колёс об рельсы, словно сердце в грудной клетке, что даёт составу жизнь. Потолок то выходил в прожектор на авансцену под вспышками пролетающих мимо окон фонарей, то обратно отодвигался в темноту. Маленькими шажками подкрался сон и вскоре я провалился в дрёму.
В поезде спится беспокойно. В Люблине, вагоны долго перецепляли, поезд «пыхтел», сотрясался, двигался то чуть вперёд, то чуть назад. Из-за шторки, уткнувшись носом в окно, я следил, как мужчина в оранжевой станционной спецовке фонарём просвечивал пространство между колёсами.
– Ты чего там? – послышался сверху голос мамы, – давай спи.
И как по мановению волшебной палочки опять наваливается сон вместе с набором скорости при отходе от станции.
Утро надвигалось из-за горизонта огромным тяжёлым огненным шаром. Здесь и небо, и солнце совершенно другие. Одно слово – севернее. Поезд шёл по перепаханной равнине. Техники в полях ещё не было. Ещё весь вагон лежал тряпичной куклой в тишине после ночных приключений. А пока, рядом с железнодорожной насыпью росли тонкоствольные молодые деревья, высаженные рядком и отталкиваемые потоком воздуха от поезда. На горизонте высился густой, непроходимый лес. Сказки про Иванушку и Алёнушки пришли из этих мест. Вот там, в том дальнем лесу, как раз и было то самое «копытце с водой», а жили брат с сестрой вот в той деревушке, чьи домики приютились под сенью нависающих над ними многовековых деревьев. Поезд, тем временем, бойко взлетел на монолитный мост, возвышающийся над дельтой реки. Здесь звук стука колёс о рельсы изменился, стал гулким, отражаясь от воды. Сказки продолжились: «молочные реки, кисельные берега» – и спрятаться есть где от гусей-лебедей. «Кисельные берега – топи», – заиграл в голове голос, – «молочные реки – глубокая вода, где рыбы много». Издавна леса, реки, поля кормили русских людей, спасали русских людей, служили русским людям. Затем помогали служить русским людям. Теперь уже седьмой десяток оканчивался, когда леса, реки и поля опять служат русским людям.
***
Поезд остановился подле низкого перрона. Мы с сестрой вышли в тамбур, волоча сумки, что были полегче – тяжелые достались родителям. Из вагона на свежий иссиня чёрный асфальт перрона была спущена металлическая лестница, рядом с которой на самом перроне стояла проводница – полная женщина в красном колпаке белой блузке, железнодорожном костюме – пиджаке и юбке тёмно-синего цвета. Несколько мгновений назад проводница открыла дверь вагона, спустила эту самую лестницу, на верхней ступени которой сейчас стояли мы, закрепила её и «процокала» по железным пупырчатым ступеням своими толстыми короткими каблуками туфель. Теперь женщина в красном колпаке стояла на перроне у лестницы, улыбалась сходящим вниз пассажирам и желала им счастливого пути. Сестра, а затем и я неуверенно начали спуск по ступеням и сначала девочка, а затем и мальчик попали в крепкие мужские руки. Я поднял голову на встречу взгляду весёлых голубых глаз из-под тонких линз очков и услышал, как Лена радостно выдохнула: «Дедушка!» Дедушка заулыбался, принимая с лестницы внучат. Он аккуратно поставил нас в сторонку на асфальт перрона и бросился помогать спускать папе с мамой чемоданы.
– А где бабушка? – поинтересовалась Лена.
– Где и положено быть настоящей хозяйке, – пояснил Юрий Александрович, – на кухне манты готовит.
– Манты! – радостно захлопал я в ладоши.
– Приехать в Мантурово и не отведать мантов – это был бы непорядок! – продолжал дедушка.
За разговором, дедушка и встречаемые им, все вместе, обогнули одноэтажное, выполненное из серых плит и имеющее деревянную скворечную крышу здание вокзала и направились к въезду на станцию, к железной конструкции автобусной остановки, откуда следовал транспорт до дома, где ждала гостей бабушка.
– Мы не на автобусе поедем, – покачал головой дедушка, – вон наши машины стоят, – указал Юрий Александрович на кремовый «каблучок» и белый «Жигуль», парочкой жавшиеся недалеко от остановки.
Рядом с ними мялись двое мужчин, спрятавшись от окружающих в облаке сигаретного дыма, будто накрытые туманом утренней долины.
– Вы автомобили с завода заказали? – поинтересовалась мама.
– Да, на заводе дали, вас встретить, – утвердительно кивнул дедушка.
6. В другой стране
Бабушка суетилась, переходя то на кухню, то обратно в зал, то вновь на кухню. Уносила грязную после еды посуду. Мама и Лена ей помогали. Угощение было изумительным. Дедушка и папа сидели на стульях в комнате, я напротив них через стол, на диване.
– Вижу, спортом ты занимаешься, – говорил дедушка, пока манты в желудках проходили процессы переваривания и усвоения, – а что насчёт ума? Какие книжки читаешь?
– Ну-ка, расскажи деду, какие ты книги прочёл? – подхватил папа.
– «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна», «Борьба за огонь»… – начал перечислять я, загибая короткие, чуть припухлые пальцы на правой руке. Причём, загибал я их указательным пальцем левой руки, видимо красочней получалось. Справедливости ради нужно отметить, что половину из названных книжек прочитал нам папа – мы с Леной только и делали, что внимательно слушали.
– Это хорошо, – остановил меня поднятой рукой дед, – а как же стремление к звёздам? Романтика?
– А что? – непонятливо пожал плечами внук.
– Как что? – продолжал дед, – я не услышал про «Робинзонов космоса»…
– Нет, про Робинзона Крузо мне не нравится, – протестующе закачал головой я.
– Да я тебе не про Крузо говорю, – пояснил Юрий Александрович, – я тебе про других робинзонов говорю, космических. «Робинзоны космоса», не читал?
– Нет, – продолжал отрицательно качать головой я, но дед не унимался:
– Или, вот если тебе зарубежные писатели чем-то не угодили, то слышал ли ты про «красного графа» Толстого и его литературное творчество?
– Нет, – продолжал отрицать всё я.
– Ну как же? – непонимающе смотрел дед на внука, – «О, время – таинственные сроки… ледяное пространство вселенной…», – неслись в пространство зала строчки толстовской «Аэлиты».
Внук слушал внимательно отрывок, который цитировал дедушка. Я старался лишний раз не дышать, но совсем не дышать не получалось.
– Нет, – вновь звучало отрицание, когда дедушка закончил цитировать.
– Хорошо, ну а Гагарина ты знаешь? – пошёл дедушка на крайние меры.
– Да, Гагарина я знаю.
Дед, будто бы принимая моё согласие, цитировал далее:
– «Вся моя жизнь кажется мне сейчас одним прекрасным мгновением…» – всё по известной речь первого космонавта, что разошлась, была растащена на большие и малые цитаты.
К концу монолога на устах у Юрия Александровича проступила улыбка.
– А вот это кто написал? «От чего луна так светит тускло…» – и Юрий Александрович вместе с автором ушёл путешествовать словами и строчками по садам и стенам Хороссана.
Дедушка читал эмоционально, повысив голос, выделяя начало и конец предложений, будто на большую аудиторию декламировал.
– Не слышал такое стихотворение? – поинтересовался он, глядя на внука сквозь блестевшие стёкла очков.
Я опять сел на своего конька, отрицательно покачав головой.
– Это Есенин написал, – пояснил после секундной паузы дедушка, – ну что ж, придётся нам с тобой пока вы у нас гостите, учить стихотворения и книжки читать.
На бурные голоса мужчин пришли женщины:
– Вы чего раскричались? – поинтересовалась бабушка.
Её непослушные завитушки волос топорщились из-под белого платка, повязанного на голову в виде косынки и сбившегося после трудов на кухне.
– Мы читаем стихотворения, – пояснил за всех Юрий Александрович.
– Какие? Евтушенко? – продолжала допрос бабушка.
– Можем и Евтушенко.
– Прочтите, прочтите – захлопала в ладоши от предвкушения Лена и тут же сходу плюхнулась на диван рядом со мной, слушать.
Дед, чуть-чуть подождал, смерил взглядом аудиторию, устроившуюся в комнате, чтобы послушать стихотворения. В нависшей тишине яростно билась в окно муха, в попытках улететь на улицу. Видимо, ей людское общение не нравилось. После театральной паузы дедушка начал нараспев:
– «Благословенна русская земля…», – когда дед читал стихотворение, все присутствующие в комнате притихли и слушали с великим вниманием.
Мне представлялся труженик, тот самый, чей прототип я наблюдал из окна, пока ехал сюда в поезде. Вот я смотрю поутру в окошко вагона, а там, в окошке, пока все спят, стоит колхозник в поле. Этот колхозник «вышел рано на заре и поразился вспаханной земле за эту ночь его руками поднятой…» Вот она деревенская лирика, вот он поэт-почвенник.
Стихи Евтушенко лились из уст дедушки и неожиданно кончились, так же певуче с одной стороны, с другой стороны резко, как и начались.
– А патриотическое? – попросил внук деда, – у Евтушенко были патриотические стихи?
– Да у него есть патриотические стихотворения, – поправила сына мама.
– У него все стихотворения патриотические, – заверил Юрий Александрович, – вот которое я прочитал, разве оно не патриотическое? Поэт выражает свою любовь к Родине, родной земле, к труду.
– Нет, – опять запротестовал внук, – я хочу, чтобы там было про нас, про русских, про советских.
– Хорошо-хорошо, – поднял руки, сдаваясь, Юрий Александрович, – вот тебе и про нас…
И начал:
– «Мы русские. Мы дети Волги…»
– И Москвы-реки, – выпалил я со своего места в помощь.
Дедушка на мгновение прервался, посмотрел на меня, блеснув стеклами очков, улыбнулся и подтвердил:
– Да, и Москвы-реки, и Вятки, и Унжи, – а затем продолжил читать.
После прочтения стихотворения в комнате повисла тишина, в которой слышны лишь были поскрипывания деревянных стульев, на которых сидели Юрий Александрович и наш папа, да опять же продолжала биться, пытаясь пробить собой стёкла и улететь в благоухающий яблоками, грушами и ещё какими-то невиданными запахами оазис цвета и листвы, муха. Дедушка закончил паузу, обратившись к внучке и внуку:
– А знаете ли вы, дети, сколько у нас в стране разных народов живёт?
Я вспомнил карту Советского Союза, которую видел в атласе дома. На карте были очерчены границы СССР и показаны республики, входящие в состав Союза. Самая большая по территории республика была РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Существовала и более хулиганская расшифровка этой аббревиатуры: «Ребята, смотрите, Федька сопли распустил!» Однако, эту расшифровку я предпочитал не произносить, лишь только помнить. На каждой из территорий республик на карте были изображены мальчик и девочка в национальных костюмах, милые улыбающиеся кругляши. С запада к РСФСР примыкал целый конгломерат республик: Эстонская ССР, Латвийская ССР, Литовская ССР, вместе с Калининградской областью выходили на берег Балтийского моря. Я даже чуть прикрыл глаза, представляя себе карту. Далее, чуть ниже, оканчиваясь выходом к Черному морю, кружево плели территории Белорусской ССР, Украинской ССР, которая, как раз, к Чёрному морю и выходила, Молдавской ССР. На всех этих территориях карта изображала всё тех же мальчика с девочкой в национальных одеждах. Далее, через аппендикс, Краснодарского края, кружева продолжались Кавказскими республиками: Грузинской ССР, Армянской ССР, Азербайджанской ССР. А через пролив Каспийского моря гордо раскинулись территории Казахской ССР, Узбекской ССР, Туркменской ССР, Таджикской ССР и Киргизской ССР.
«Как же их много», – думал я, пытаясь судорожно сосчитать все народы, живущие в Союзе.
Видимо, тем же занималась и сестра. Я это понял, когда она быстро выкрикнула:
– Пятнадцать! Пятнадцать народов, дедушка!
Я посмотрел на деда, на родителей, на бабушку и согласился:
– Пятнадцать…
– Пятнадцать? – играя, округлил дед глаза, – ну давайте вместе считать, загибая пальцы.
При этих словах Юрий Александрович выставил вперёд руку и начал вместе с внуком и внучкой загибать пальцы на свою шершавую мозолистую ладонь.
– Русские, раз, – «раз», то есть счёт дети с дедушкой повторяли хором, – белорусы, два, украинцы, «три», – так счёт продолжался, а Юрий Александрович, и мы называли и считали следующие народы: узбеки, казахи, азербайджанцы, татары, армяне, таджики, грузины, молдаване, литовцы, туркмены, киргизы, немцы…
– Дедушка, так немцы в ГДР и ФРГ живут…
– И у нас они тоже есть, – примиряюще поднял руки дед, и затем продолжил счёт, – …немцы, ненцы, чуваши, латыши, башкиры, мордва, поляки («А поляки в Польше!»), эстонцы, чеченцы, удмурты, марийцы, авары, осетины, лезгины, корейцы, каракалпаки, буряты, кабардинцы, якуты, болгары, даргинцы, греки, коми, кумыки… – Юрий Александрович считал и считал, остановившись на счёте «пятьдесят» или «шестьдесят», а потом дополнил, – и ещё много и много разных народов.
Наступила опять пауза. И в эту паузу, как маленькая мышка успел втиснуться я, со своей просьбой:
– Дедушка, а завод покажешь?
– Интересно тебе?
– Очень.
– Тогда обязательно покажу.
***
Массивные своды новеньких строящихся зданий, крыши и опоры которых тянулись к небу, как руки поднимающегося из ямы фундамента гиганта действовали завораживающе. Суета нескольких тысяч людей на строительной площадке и вокруг неё напоминала огромный муравейник, где каждый из муравьёв знал, что ему делать и что от него требуется.
Юрий Александрович пообещал внукам, что обязательно сводит их на завод, где работает сам. И вот, в один из дней, эта экскурсия воплощалась в реальность. Сейчас, стоя всей семьёй чуть в стороне от асфальта дороги, по которой сновали машины, строительная техника, проходили в организованных группах и по одиночке рабочие, транспортировались грузы и строительные материалы, экскурсанты поражались размаху стройки. Казалось, здесь весь город собрался и был погружен в скрежет, лязганье, рёв моторов, стук отбойных молотков, жужжание болгарок и прочего строительного шума.
– Ну как, впечатляет? – присел рядом со мной папа.
– Да.
– А вот здесь котельная строится, – указал рукой Юрий Александрович на здание с длинной �