Штык ярости. Том 4. Пожар Парижа

Глава 1. Не надо радоваться победам

Я лежал на пригорке и поочередно глядел на троих людей через снайперский прицел своего мушкета. Какого, интересно, выбрать на закуску?

Вот этого, едущего первым на дохлой лошаденке, с засаленной треуголкой и в видавшем виды кафтане? Или посередине, с большим брюхом, с седыми усами и лысой макушкой, похожего на пирата? А может, третьего, худого, длинного, крючконосого, задумчивого?

Нет, третьего однозначно оставлю на потом, а может и вовсе дам убежать. В отличие от товарищей, он хотя бы демонстрирует работу мысли. Такое нечасто встретишь и в двадцать первом, а уж тем более и в девятнадцатом веке.

Может быть, он сейчас размышляет над философским трактатом Спинозы, а вовсе не о том, кого бы сейчас ограбить. Хотя, кого я обманываю? Вряд ли он думает над третьим принципом термодинамики. Он и вправду думает о том, как бы лучше погреть руки на чужом горе.

Ибо сейчас, в 1801 году, таких безжалостных стервятников на дорогах Франции развелось видимо-невидимо. А я считал своим долгом отстреливать их по возможности. Как отстреливают волков, которые слишком расплодились и режут скот у трудолюбивых фермеров.

Потому что больше этим никто не занимался. Мирные жители во французской провинции остались без защиты государства и поголовно стали жертвой грабежей и насилия. Да, много, много бед принесло населению Франции поражение Наполеона под Ульмом.

Сейчас на дворе стояла ранняя осень и в другую, лучшую эпоху, крестьяне собрали бы на полях богатый урожай. Но не в этот раз.

После того, как Корсиканское чудовище, как прозвали Наполеона в европейских державах, проиграл генеральное сражение, ему пришлось спешно спасаться бегством. Оказалось, что под Ульмом он командовал стодвадцатитысячной армией.

Это была так называемая Великая армия, с которой Маленький император выехал на Вену из Булонского лагеря. Изначально в ней числилось сто восемьдесят тысяч солдат, но часть войск пришлось оставить для прикрытия от десанта англичан на западе и от выступления Тирольской армии австрийцев в Северной Италии.

Из-за флангового маневра, который Наполеон пытался провести под Ульмом, на поле сражения с Суворовым он смог привести только девяносто тысяч бойцов. Остальные тридцать тысяч ушли слишком далеко на восток и юг вокруг Ульма. Часть из этих тридцати тысяч Суворов разгромил арьергардными силами австрийцев во время своего небывалого марша к Ульму.

Так что на поле сражения под силы противников были примерно равны. Ситуация изменилась только потом, после своевременного подхода передовых частей Волынской армии под командованием Кутузова. Силы союзных войск составили порядка ста десяти тысяч воинов против девяноста тысяч измотанных сражением французов.

Ради справедливости надо сказать, что волынцы тогда тоже были истощены быстрым переходом. Также, как и австрийцы, воевавшие до этого сутки напролет. И надо признать, что тогда Суворов был невероятно близок к поражению, как никогда в своей воинской карьере.

Однако победителей не судят и после победы все носили Суворова на руках. Честно говоря, австрийский император уже и не чаял отбиться от французов и готовился сдать Вену на милость победителя.

Я помнил, что в моей реальности, откуда я родом, так и произошло. После того, как Наполеон разгромил Мака под Ульмом, он чуть было не поймал Кутузова, спешившего на помощь союзникам. Хитрый одноглазый лис, однако, смог увернуться из цепкой хватки Наполеона и отступил на восток. Французы же тогда заняли Вену.

Вот как было в моей реальности. Здесь же все случилось с точностью до наоборот. Наполеон отступил с поля боя, а затем и вовсе умчался с гвардией во Францию. Остатки французской армии частью смогли отступить, отбиваясь от погони, а частью сдались в плен.

По итогам битвы под Ульмом или, как его еще прозвали, Дунайского сражения, французы потеряли двадцать пять тысяч убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Союзники понесли меньшие потери, пятнадцать тысяч соответственно.

Александр Первый и Франц II, конечно же, тут же примчались поздравлять победителя и принимать льстивые похвалы в свой адрес, как истинные победители Корсиканского чудовища.

Придворные лизоблюды во все голоса пели дифирамбы правителям. По их словам выходило, что да, Суворов, конечно же, одержал победу, но кто направил и воодушевил гениального русского полководца? Конечно же, молодые императоры. Без них Суворов ничего бы не добился.

Впрочем, Александру Васильевичу грех было жаловаться. После этой победы его авторитет поднялся на недосягаемую высоту. На него и военачальников австрийской армии пролился дождь наград.

– Я уж и не знаю, как его награждать, – пожаловался царь австрийскому императору. – Мне остается только дать ему звание «Меч Империи» и удостоить нового триумфа после возвращения в Петербург.

Пока что, до того как придумать награду, самодержец ограничился тем, что отправил Суворову открытый императорский рескрипт, куда можно было вписать любую награду самостоятельно. Австрийский властелин, в свою очередь, удостоил полководца княжеского титула Священной Римской империи.

Кроме того, он также дал Александру Васильевичу звание генералиссимуса и, что самое невероятное, наградил орденом Золотого руна, высшего ордена империи, которого не было даже у членов императорской семьи. Уставом ордена предусматривалось, что он вручается только католикам, но для Суворова по личному указанию Франца II было сделано исключение.

Всех военачальников, офицеров и отличившихся солдат тоже щедро наградили. Фельдмаршал Мак, теперь скромно умалчивающий, что был против вылазки на север, тоже получил редкостный орден Марии Терезии, аналог Почетного легиона во Франции или Железного креста в Пруссии. Впрочем, надо признать, что в сражении Мак и другие военачальники дрались храбро и самоотверженно, не жалея себя. Так что все награды ими были заслужены.

Орден Марии Терезии также вручили и Багратиону, чему генерал был несказанно рад. Ордена и повышения званий коснулись всех офицеров, без исключения.

Со времен Павла начали награждать и воинские формирования. Всем русским полкам, участвовавшим в битве, выдали георгиевские знамена и серебряные трубы. Гусарские и уланские полки получили георгиевские петлицы.

Суворов был несказанно рад щедрому потоку подарков и даже прослезился на церемонии награждения. Я помню, как смотрел на него, маленького и сухонького старичка, утиравшего слезы и думал, что он заслужил все эти почести, как никто другой.

Еще бы, ведь кому, как не мне, историку, знать, чем на самом деле закончилась в моей реальности эта кампания. Если бы не Суворов, мы бы сейчас глотали горечь поражения под Аустерлицем, а территория Священной Римской империи была бы безжалостно искромсана Наполеоном на лоскуты. Сама держава Габсбургов превратилась бы в обычную Австрийскую империю, а Франц II заискивал бы перед победителем и выполнял любое его желание.

Да, императоры, думал я на церемонии, вы даже не знаете, как на самом деле должны быть благодарны Суворову. И это не он должен целовать вам милостиво протянутые руки, а вы должны слезно благодарить его и кланяться в ноги. Эх, если бы вы только знали!

Впрочем, кампания еще не была закончена и выиграно было, в конце концов, только одно сражение. Зная Наполеона, можно было с уверенностью сказать, что оно не станет решающим.

Так и случилось. Во Франции после поражения немедленно всколыхнулись все силы, способные противостоять императору. Это были и роялисты, и бывшие якобинцы, и просто проходимцы и жулики всех мастей. Все они, изведавшие тяжелую руку Наполеона и сидевшие до этого тихо и незаметно, теперь, после поражения, вдруг повылезали из всех щелей и нор. Заливаясь соловьями, они провозгласили скорое падение империи Бонапарта, насмешливо называя ее колоссом на глиняных ногах. По их словам выходило, что с Наполеоном все кончено, он пропащий человек и во главе государства должен стоять кто-то другой.

Но Наполеон вовсе не желал сдаваться так быстро и без боя. Не жалея коней, без сна и отдыха, не останавливаясь ни на минуту, с невероятной быстротой совершив скачок из Германии во Францию, он вдруг неожиданно появился в Париже.

Армия осталась на его стороне и это было самым важным. Сместив начальника столичного гарнизона, оказавшегося ненадежным, император произвел сотни арестов и заключил недовольных в тюрьму. Через пару дней, проведя следствие на скорую руку, он приказал расстрелять треть арестованных за государственную измену.

Вольные разговоры сразу приумолкли, а злопыхатели прикусили языки. Дальше – больше. Империя была в опасности и Наполеон не собирался ограничиваться половинчатыми мерами. Он провозгласил старый якобинских лозунг «Отечество в опасности», провел всеобщую мобилизацию и поставил под ружье четыреста тысяч человек, от семнадцатилетних юнцов до сорокалетних мужчин. Заводы и фабрики Франции были переоборудованы для производства пушек, пороха и ружей.

Внутри побежденной, но не сломленной страны со сказочной быстротой возникла новая армия, готовая к труду и обороне. Все это произошло в течение двух-трех недель, пока союзники играли в игрушки и сыпали друг на друга дождь из наград.

Тщетно Суворов умолял дать разрешение на дальнейшее выдвижение войск, его никто не слушал. Молодые императоры вместе с англичанами и присоединившимся королем Пруссии составляли далеко идущие планы. Они уже делили шкуру неубитого медведя и решали, как делить еще не поверженную Францию.

В самый разгар этого воображаемого раздела пришло сообщение о выдвижении Наполеона с двумя новыми армиями навстречу союзникам. Когда императоры опомнились, было поздно. Жестокий враг, как не срубленный до конца бамбуковый лес, снова восстановил силы и угрожал самонадеянным монархам.

Впрочем, австрийские, английские и прусские военачальники, словно забыв, кому обязаны победой, в один голос твердили, что новые армии Наполеона слишком сырые и необстрелянные. «Мы сокрушим их еще быстрее, чем под Ульмом!» – заверяли они. Суворов отчаялся привести монархов в чувство и переживал, что мы теряем драгоценное время. Его никто не слушал.

Более того, поскольку Александр Васильевич, в силу своего положения, мог высказывать императорам правду в лицо и в полной мере пользовался этой возможностью, вскоре он быстро стал неугоден. Неугомонному старику снова отдали маленькую Подольскую армию численностью тридцать тысяч человек и отправили на юг Франции. При этом формально Суворов остался главнокомандующим.

Молодые императоры теперь надеялись сами довершить разгром Наполеона. Они имели полное основание так считать, поскольку собрали под своим началом громадные силы. Русские войска насчитывали сто пятьдесят тысяч солдат. Австрийские – что восемьдесят, англичане высадили на побережье Франции пятидесятитысячный десант. Пруссия торопливо, боясь опоздать к разделу пирога, вела к границам сто двадцать тысяч войск.

Все эти силы, однако, двигались неравномерно и разрозненно, на большой территории, от Северной Германии и до Скандинавии. Суворова, как уже было сказано, отправили далеко на юг, чтобы не мозолил глаз. Медленно, словно гигантские галапагосские черепахи, силы союзников вторглись во Францию и направились к Парижу.

На все эти маневры ушло все лето и уже настала осень. Из-за всеобщей мобилизации во французских провинциях катастрофически не хватало мужских рук. Банды грабителей и убийц безнаказанно разгуливали по городам и селам, полиция не смела им противостоять.

Небольшая Подольская армия Суворова вошла с юга во Францию и быстрым маршем направилась к Парижу. Крайне разозленный на молодых императоров, Александр Васильевич решил преподать им урок и добраться до Парижа быстрее них.

Это было в какой-то мере ребячеством, но в то же время генералиссимус надеялся поторопить монархов. В свое время он пытался точно также расшевелить Потемкина во время осады Очакова. Как известно, это не удалось, только зря потеряли солдат.

Впрочем, быстрый марш оказался невозможным из-за отсутствия снабжения и яростного народного сопротивления. В свое время, еще в 1799 году, Суворов предсказывал, что иностранное вторжение во Францию вызовет сильнейший национальный подъем и взрыв патриотизма.

– Весь народ встанет на защиту родины, – проницательно указывал полководец и повторил эти же слова императорам, охваченным горячкой завоеваний. – Потому что наше дело из справедливого превратится в захватническое.

Александр Первый, однако, вполне резонно возразил ему, что пока во главе Франции стоит Наполеон, в Европе не будет мира и спокойствия. С этим Суворов был согласен и только поэтому согласился участвовать в походе на Париж.

Сейчас же французские крестьяне объединились в отряды самозащиты и вступили в борьбу с нашей армией. Они уничтожали посевы, отравляли водоемы и нападали на наши обозы.

Всему этому Суворов смог противопоставить только быстроту марша, но с этим тоже были затруднения. Партизаны постоянно устраивали засады на дорогах и перехватывали наших гонцов и разведчиков.

Чтобы предотвратить это, вперед часто высылали отряды казаков и гусар, чтобы уничтожать любое сопротивление. Вольные стрелки вроде меня тоже выбирались по маршруту следования армии и охотились на бандитов и повстанцев.

Вот и сейчас я лежал на пригорке в зарослях и внимательно наблюдал за троицей жуликов, едущих неподалеку от дороги в редколесье. То, что это пройдохи, видно сразу, недаром я издали углядел, что их седельные сумки набиты серебряной посудой и дорогой одеждой.

Убийцы ли они? Не знаю, вполне возможно. Во всяком случае, за поясами у всех висели пистолеты и шпаги с потертыми рукоятями. Ну что же, приняв решение перебить их всех, я начал с первого всадника.

Дождавшись, пока он выедет из зарослей на открытое место, я задержал дыхание, выждал пару мгновений и нажал спусковой крючок. В плечо ощутимо ударил приклад, уши чуть заложило от выстрела.

Вместе с пулей из ствола вырвалось облачко порохового дыма, а когда оно рассеялось, я увидел, что моя мишень слетела с коня и бездыханно валяется на земле. В груди у бандита темнело кровавое пятно.

«Лиззи», мой кровожадный мушкет, всегда нашептывающий, куда стрелять, чтобы наверняка попасть, радостно сказала:

– Молодец, много крови! Много-много крови!

Напарники преступника оглянулись на выстрел и на мгновение задержались на месте. Затем, вместо того, чтобы убегать, соскочили с коней и бросились стаскивать с убитого товарища сумку с награбленной добычей. Вот ведь ненасытные. Разве вам неизвестно, что жадность сурово наказывается?

Я взял другое ружье, припасенное заранее. Да, участнику битвы при Ульме позволялось многое, в том числе, щеголять с трофейными ружьями. После того, как мы захватили огромное количество пленных и их оружия, я возил с собой целый арсенал. Теперь у меня было три отличных ружья, включая «Лиззи», пять пистолетов и две сабли.

Вот и сейчас, затаив дыхание, я выстрелил снова и попал в массивный бок второму душегубцу, седоусому пирату. Выстрел уронил его наземь и заставил истошно вопить на всю округу. Наверное, при должном уходе его можно было спасти, но третий, уцелевший их товарищ даже не пытался этого сделать.

Выхватив сумку убитого, он бросился к коню и мгновенно забрался в седло. Его раненый подельник протягивал руки и молил о помощи на французском языке. Худой и длинный, как палка, его последний товарищ даже не глянул в его сторону. Наоборот, поскорее хлестнул коня по бокам плетью, посылая с места в карьер.

В это время я выстрелил в третий раз. Этот выстрелил оказался самый удачный. Пуля попала в голову долговязого и он тоже упал на землю.

Я довольно вздохнул и лениво поднялся с пригорка. Ладно, сходить, что ли, посмотреть, чего они там награбили? Оружие и кони лишними не будут. Решив поживиться, я направился вниз, оставив ружья на бугорке, когда из зарослей неподалеку выехали сразу пятеро грабителей.

Они почти сразу заметили меня и с криками и улюлюканьем пустились вскачь в мою сторону. Вот незадача, как же теперь им противостоять, в одиночку и с тремя разряженными ружьями?

Глава 2. Стариковские разговоры

Мне не осталось ничего другого, кроме как принять неравный бой. Мой конь Смирный находился далеко отсюда, надежно укрыт в кустах орешника. Добежать до него все равно не успею.

Получить острием сабли в спину тоже не хотелось, лучше попробовать отбиться. В конце концов, пятеро это вам не дюжина и даже не десяток. Ладно, чего-нибудь да сообразим. А там, глядишь, пока буду сопротивляться, как загнанная крыса, и наши разведчики на выстрелы подъедут.

Приняв решение, я помчался обратно на пригорок и высыпал из сумки на землю четыре пистолета. Все готовы к употреблению, привычка заряжать оружие осталась у меня со времен Индийского похода. Подняв два, я выпрямился и поглядел на разбойников. Мне они с самого начала показались необычными.

И точно, предчувствие и не обмануло. Приглядевшись, я понял, что не так. В отличие от предыдущих мародеров, это были шуаны. Грозные крестьяне-роялисты, враги республики, неуловимые партизаны и борцы за восстановление монархии Бурбонов. Вандейские бунтовщики.

Вообще-то, по одежде их невозможно было отличить от обычных крестьян или разбойников, но я узнал их по характерному знаку – черному сердцу и торчащему из него кресту, знаменитой метки вандейцев. Все пятеро молодчиков, устремившихся ко мне, пришили лоскуты с этими знаками к своим шапкам.

Бр-р, меньше всего я желал попасться в лапы к шуанам. По идее, изначально мы боролись за общее дело. Антинаполеоновская коалиция ставила своей целью реставрировать французских Бурбонов на престоле. Англичане снабжали шуанов оружием, транспортом и деньгами.

Но с того мига, как мы пересекли границу Франции, то сразу превратились в захватчиков. Вандейцы и нас объявили своими врагами и то и дело устраивали против нас засады.

Те, кому посчастливилось уцелеть в таких ловушках, рассказывали, что повстанцы крайне жестоко обращаются с пленными. Пойманных солдат они пытали, разрезая брюхо и вытягивая кишки, отрубали руки и ноги, а затем бросали истекать кровью, иногда сжигали заживо. Лучше умереть в бою, чем угодить к ним в плен.

Поэтому мое первоначальное намерение отбиваться до последнего, при виде шуанов стало еще сильнее.

Повстанцы скакали ко мне, продолжая улюлюкать, как атакующие индейцы. Разве что томагавков не хватало.

Чтобы лучше встретить их, я встал боком и вытянул пистолет в полусогнутой руке. Классическая поза дуэлянта. Ну, что же вы замедлили бег лошадей, когда же подъедете ближе, на расстояние выстрела? Чтобы я мог влепить пулю в лоб самому первому, здоровенному усатому мужчине, с глазами навыкате.

При виде меня, одиноко стоящего среди кустов на пригорке, шуаны и впрямь чуть задержались. Затем догадались, что я здесь один, без поддержки и поскакали ко мне с новой силой. При этом, на ходу они тоже готовили ружья, собираясь угостить меня ответными выстрелами.

Как только первый головорез оказался на расстоянии выстрела, мой пистолет негромко бахнул. Пуля угодила ему в плечо, мужчина с криком откинулся назад.

А ведь я какие-то доли секунды сомневался, что попал. Думал, что задел лошадь, поскольку ее голова прикрывала всадника.

Ладно, поздравив себя с удачным выстрелом, я бросил пустой пистолет на землю и тут же поднял второй. Выстрел и уже следующий всадник с криком свалился с лошади. Отлично, Виктор, отлично, не давай им спуску!

Пораженные меткими выстрелами, трое оставшихся шуанов остановили лошадей и принялись палить по мне из ружей. Я справедливо полагал, что в искусстве стрельбы они уступают мне, но все равно на всякий случай бросился на землю. Как раз кстати, еще и подберу оставшуюся пару пистолетов.

Тут же выяснилось, что я поступил правильно. Повстанцы оказались на удивление меткими стрелками. Их пули с легким свистом вонзились в землю рядом со мной. Я поблагодарил небеса за то, что сообразил спрятаться и встал снова, с двумя заряженными пистолетами в руках.

Выхватив сабли, мои противники с криками и бранью поскакали ко мне. Времени до столкновения с ними осталось совсем мало. Я успел выстрелить в третьего и попал ему в голову, поскольку расстояние позволяло не промахнуться.

Торопливо переложив последний пистолет в правую руку, выстрелил в последний раз, но промазал. Да, и вправду говорят, поспешишь – людей насмешишь.

Впрочем, мне, как и врагам, сейчас было не до смеха. Парочка уцелевших вандейцев, подняв сабли, вскочила на пригорок и приготовилась порубить меня на куски. Я увернулся от них и выхватил свою саблю.

По большому счету, это вряд ли меня спасло. Одному пешему не выстоять против двух конных. В отчаянной попытке спастись я увернулся от ударов саблей и пока враги разворачивали коней, побежал в густые кусты неподалеку. Может быть, там удастся улизнуть от них?

Но нет, шуаны слишком разозлились на меня из-за ранений товарищей. Когда я несся со всех ног к кустарнику, за спиной послышался стук копыт и насмешливые крики на французском. Я худо-бедно уже начал понимать этот мелодичный язык с прононсом и догадался, что преследователи предлагают не торопиться, все равно не успею.

Не послушавшись их, я продолжал сломя голову бежать к кустам. Топот копыт раздавался все ближе и я в последний миг кубарем покатился в сторону. Это спасло меня, потому что продолжи я бегство, партизаны точно снесли бы мне голову.

Тяжело дыша, я поднялся с земли, весь перепачканный и в ссадинах. Шуаны, все еще скалясь, развернули лошадей и снова помчались на меня. Я в последней, отчаянной попытке спастись опять побежал к кустам, но краем глаза все равно видел, что они догонят меня прежде, чем я доберусь до зарослей.

В это мгновенье спасительные ветки затрещали и оттуда вынырнул Бабаха на своей неизменной Булочке. В громадной ручище он держал казачью пику. Это оружие больше подходило его богатырским размерам, чем какая-то игрушечная сабелька.

Удивленные шуаны не успели вымолвить и слова, как мой помощник подскакал к ним и сходу пронзил одного пикой, снеся с коня. Последний уцелевший повстанец опомнился и едва успев избежать удара грозным оружием, поскакал, куда глаза глядят.

Довольно улыбаясь, Бабаха подъехал ко мне и сказал:

– Ты чего это, вашблагородь, никак помирать собрался? А как же Париж? Не поедешь, что ли, со мной?

В жизни моего помощника всегда на первом месте стояла еда. Он обладал бездонным брюхом и был способен умять барашка за один присест,и это только в качестве разминки перед основным блюдом. Однако, после победы при Ульме, я случайно обнаружил, что еще одной тайной страстью Бабахи Рукосуева является Париж.

Мы как раз беседовали о том, как далеко французы забрались от родных берегов. Вот тогда-то мой товарищ после долгих расспросов и признался смущенно, что с давних пор лелеет мечту побывать в столице Франции. Как-то в Петербурге он насмотрелся иллюстрированных картинок про Париж и с тех пор всегда мечтал туда попасть.

При обыкновенных обстоятельствах он, конечно же, вряд ли туда добрался бы. Но теперь, после того как силы коалиции вступили во Францию, его мечта становилась ближе с каждым днем. Он так волновался, что вскоре сможет прогуляться по Елисейским полям, что даже сократил приемы пищи и от этого немного похудел. Все его разговоры с тех пор были только о Париже и, честно говоря, он мне этим уже успел надоесть.

– Смотри, как бы нам головы не поотрывали, по дороге на твой Париж, – сердито пробормотал я, все еще непроизвольно трясясь от волнения после схватки. – Видишь, что творится? Все округи кишат душегубцами и бунтовщиками.

Бабаха беззаботно махнул рукой и поднял пику.

– Ничего, разберемся. Ты, самое главное, один не ходи на охоту за ними. Хватит уже.

– Ладно, тебя забыл спросить, – все еще не остыв после боя, сказал я и побрел за ружьями и пистолетами. Затем вспомнил, что не вызывал помощника и остановился. – А ты чего сюда явился? Случилось чего?

– Ему шкуру спасаешь, а он еще недоволен, – обиженно сказал Бабаха. – В следующий раз не буду помогать, сам будешь выпутываться из засады.

– Ладно, ладно, – примирительно сказал я. – Благодарю, ты мне здорово помог. Так чего ты сюда приперся? Искал меня?

Бабаха не умел долго дуться и ответил, забыв про обиды:

– Конечно же, искал. С тобой главнокомандующий хочет поговорить.

Ну конечно же, кому я еще нужен, кроме Суворова. Интересно, чего он хочет от меня? В последнее время, огорченный тем, что императоры оттеснили его от управления союзными силами, Александр Васильевич часто хворал. Его заболевания, кстати, и явились основной причины задержки нашего марша на Париж.

Бабаха уже давно упрашивал меня вылечить Суворова, чтобы мы поскорее отправились дальше. Но я виновато разводил руками, что же я могу поделать? Все-таки Суворов уже разменял восьмой десяток, в эту эпоху он и так считался долгожителем. Болезни были вполне естественным процессом в таком возрасте, удивительно как раз то, что он сумел дотянуть до таких преклонных лет.

Собрав свое оружие и трофеи, мы нагрузили ими новоприобретенных лошадей и поскорее отправились обратно к лагерю. Не хватало еще опять нарваться на превосходящие силы грабителей или тех же шуанов.

Несмотря на то, что осень еще стояла теплая, по вечерам дул холодный ветер. Я закутался в меховую попону и нахохлился, как сыч.

– А это правда, что дворец французского короля больше нашего? – спрашивал восторженно Бабаха.

Ох, как же он достал этими расспросами про Париж. А ведь в столице Франции еще даже не построили Эйфелеву башню и не возвели Триумфальную арку. Что сказал бы мой товарищ, если бы увидел эти архитектурные шедевры? Вообще, наверное, потерял бы дар речи от изумления?

– Не знаю, но не уверен, что намного больше, – ответил я. – Вот приедем, сравнишь. Ты же уже бывал в нашем.

Бабаха кивнул и погрузился в очаровательные грезы. Так даже лучше, не будет мне мешать во время поездки.

Вскоре мы вернулись в лагерь. По дороге несколько раз попадались наши патрули, они внимательно рассматривали наши документы, а при виде трофеев уважительно качали головами. Я отправил Бабаху в свою палатку с добычей, а сам отправился к Суворову.

Генералиссимус лежал в узкой походной кровати. Сейчас он был один, адъютанты разбежались по делам. С недавних пор Александр Васильевич перестал спать на сене, потому что часто мучился болями в спине. В последнее время он сильно похудел, а черты лица резко обострились. Тем не менее, несмотря на болезни, держался главнокомандующий довольно бодро.

– Витенька, голубчик, ты все также гоняешь волков по окрестностям? – спросил он. – Скольких сегодня подстрелил?

– Сначала троих шакалов, а потом еще столько же волков, – ответил я. – А еще одного волка заколол Бабаха. Если бы не он, кто знает, чем бы все закончилось.

– Ох, молодость, – пробормотал Суворов, а затем приподнялся на постели и сказал: – Сегодня ночью мы выдвигаемся дальше на северо-запад. Надо соединиться с основными силами союзников. Хватит, так мы никогда не доберемся до цели и провалим всю кампанию. Время играет на врага. Скоро зима, если мы не победим, придется отступать.

Я кивнул и спросил:

– А как же…

Суворов резко перебил меня, сморщившись от боли в теле:

– Плевать, что скажут их величества. Мальчишки-императоры все никак не наиграются в солдатиков. Они еле движутся, делая всего по нескольку верст в день. До меня дошли слухи, что их ставка полна увеселений: красивые дамы, танцы, ужины, балы и всяческие другие мерзости, на войне неприемлемые. Между тем, Наполеон уже в нескольких переходах от них. Против меня он выслал двадцать пять тысяч французов во главе с маршалом Даву, с приказом остановить мое продвижение.

– Откуда у вас такие сведения? – спросил я, пораженный его информированностью. – Или вы получили письмо из ставки?

Суворов кивнул.

– Кутузов прислал мне сообщения оттуда. Все-таки, мы недаром оставили его там во главе Волынской армии. Кроме того, я получил еще такое послание.

И главнокомандующий указал мне на лист бумаги, лежащий на небольшом переносном столике. Я взял его и вчитался в содержимое. В письме неизвестный доброжелатель сообщал сведения, только что рассказанные мне Суворовым и просил поторопиться.

– А если это ловушка? – спросил я. – Что это за анонимный посланник? Конечно же, вам уготовили засаду. Французы будут ждать вас на пути к союзным армиям.

Суворов покачал головой.

– Нет, это правда. Я получил такие же сведения от гонцов из ставки. Что же касается этого секретного письма, то я склонен думать, что это дело рук наших «доброжелателей» из Петербурга. Они хотят поссорить меня с царем. Пока я жив и на его стороне, его величество в безопасности. Его никто не тронет, потому что армия сделает то, что прикажу я.

Он показал на письмо и добавил:

– Все эти интриги чертовски меня раздражают. На войне им тоже не место, они ведут к поражению. Возле царя плетут паутину, чтобы он в ней увязнул. Помнишь, ты рассказывал мне про аристократа со звучным голосом, которого ты упустил в арсенале? Это наверняка человек великого князя Константина. Я получил надежные сведения, что князь тоже состоит в организации «Сплотившиеся братья».

– А если так случится, что Бонапарт будет ждать вас на пути к союзной армии? – упрямо спросил я. – Ведь тогда мы проиграем. А ваше поражение почти наверняка повлечет за собой и поражение основных сил.

– Мы успеем прорваться, – ответил Суворов, пожав плечами и снова скривившись от боли. – Должны успеть. Посему выдвигаемся сегодня ночью.

– А, может, пойдем прямо на Париж? – спросил внезапно я, осененный новой идеей. – Захватим его и Наполеон вынужден будет капитулировать. Такое уже было в нашей истории, только гораздо позже, в 1814 году.

Главнокомандующий снова покачал головой.

– Я уже думал об этом. Заманчивое предложение, очень заманчивое. Но у нас слишком мало сил, чтобы удержать город. Наполеон не капитулирует, а вернется и выбьет нас оттуда. Потом продолжит войну. Единственное, что мы выиграем, так это немного пощекочем ему нервы и отвлечем внимание. Основные силы подойдут ближе к Парижу, но на этом все и закончится.

Я вздохнул, мысленно извиняясь перед Бабахой. Прости, друг, я сделал все, что мог, чтобы ты поскорее попал в Париж. Значит, не судьба, в другой раз. Между тем, Суворов продолжил:

– Я уже говорил несколько раз, что считаю ошибочным наше вторжение во Францию. Было время, когда я только и мечтал об этом. Да, все верно, захват Парижа завершил бы войну, но зато при этом вся французская нация поднялась против нас. Если что и было неудачным решением, так это вступление союзных войск на территорию врага. Лучше было оставить Наполеона в покое и заключить с ним мир.

– Но вы же знаете, что он не способен сидеть на месте. Рано или поздно он все равно развязал бы новую войну, – опять возразил я. – Лучше уж разрубить этот узел раз и навсегда. Да и потом, до сих пор Наполеон так и не предложил никаких условий для перемирия.

– Ты не понимаешь, Витя, – ответил Суворов и устало лег обратно на подушки. – Вступив во Францию, мы воюем не с Наполеоном. Мы воюем с французским народом. А народ, Витенька, никогда не победить.

Он прикрыл глаза и, казалось, задремал. Я подошел к нему поближе и внимательно рассмотрел. Кажется, теперь он побледнел еще больше. На висках бились синие жилки.

Рассмотрев Суворова, я положил тихонько анонимное послание на столик и, перед тем, как выйти из палатки, заметил, что полог ее сбоку немного отодвинут. Стоило мне сделать несколько шагов, как полог снова вернулся в исходное положение. Это не ветер, кто-то стоял у палатки и подслушивал наш разговор.

Глава 3. Французское гостеприимство

Я бросился вон из палатки, но не обнаружил никаких соглядатаев поблизости.

Неподалеку со смехом разговаривали адъютанты. Кто же это мог околачиваться возле палатки главнокомандующего? Может, пойти у них порасспрашивать?

– Господа, – сказал я, подойдя к порученцам. – Позвольте спросить, не пробегал ли тут кто сейчас? Возле палатки Александра Васильевича кто-то отирался и подслушивал наш разговор.

– Ого, – сказал Степанов. За время войны в Европы он чуточку поправился, хотя с чего бы, все время скачем туда-сюда, как угорелые. – Это никуда не годится. Уже среди бела дня лазутчики пошаливают.

Вместе со мной они усердно обшарили все близлежащие палатки, а я тем временем незаметно подглядывал за ними. Если кто и находился поблизости, так это они. Надо будет потом расспросить по отдельности каждого, может, кто и вспомнит, как один из них отлучился на минутку.

Долго искать не пришлось. Суворов вышел из палатки и подозвал адъютантов к себе. Он созвал офицеров на военный совет. Впрочем, советом это было только по названию, главнокомандующий уже принял решение и хотел согласовать его с командирами.

Не прошло и получаса, как объявили о выступлении в поход. Офицеры и сами уже устали сидеть на месте и желали встретиться с врагом, а не гоняться по окрестным лесам за партизанами. Сейчас мы находились восточнее города Дижона, верстах в двадцати и не видели населенного пункта. Суворов и не собирался заходить в город, а решил сразу отправиться на северо-запад, к Реймсу, куда стремились и основные силы союзников.

За время вынужденного стояния во французской провинции солдаты успели хорошенько отдохнуть. Летом браконьерствовали в лесах, собирали ягоды и торговали с местными жителями, иногда чуточку и пошаливали, не без этого. Теперь, когда Суворов задал сразу быстрый темп, солдаты охотно шагали по дороге.

Я ехал с Бабахой и слушал его сказки о парижской жизни. Беднягу так пленили воображаемые красоты столицы Франции, что он решил туда переехать.

– Не рекомендую, не рекомендую, – заметил я. – В ближайшие два-три года этот город станет центром войны всего европейского континента. Все эти красоты могут быть разнесены выстрелами из пушек.

– Не, красота вечна, – мечтательно и философски заметил Бабаха, чего я за ним никогда не замечал раньше. – Даже разрушив ее, она никуда не исчезнет.

Я с удивлением и некоторым беспокойством посмотрел на него и подивился, не перегрелся ли он на солнце или не съел ли случайно галлюциногенных грибов. Эх, друг, если бы ты видел Париж двадцать первого века и попробовал жареных каштанов, ты бы вообще с ума сошел от радости.

Мы выступили в поход уже под вечер и прошли только два десятка верст, когда пришлось остановиться на привал. Вокруг темнели леса и крепкие стволы деревьев надежно укрывали от ветра. Солдаты быстро развели костры и поужинали.

На время прислушавшись к голосу желудка, умоляющего его наполнить и оставив мысли о Париже, Бабаха сварганил целый котелок похлебки с курицей, грибами и овощами. Где он умудрился в этой глуши раздобыть курицу, для меня осталось вечной загадкой.

Ночью я проснулся от далекого треска, то ли ружейных выстрелов, то ли сырых дров в костре. Прислушавшись некоторое время, я сонно решил, что это трещат дрова и заснул снова.

Утром громко, прямо над ухом, загрохотали барабаны. Я подскочил от неожиданности и вылетел из палатки, решив, что напал враг. В походе я всегда спал в одежде и держал оружие под рукой, чтобы быть готовым к любой неожиданности. Бабаха уже стоял перед палаткой, зевал и чесал круглое пузо.

– Что случилось? – спросил я, все еще взволнованный внезапным шумом. – Враг напал, что ли?

Я ожидал, что помощник опровергнет мои слова и скажет, что это ложная тревога, но он только лениво кивнул.

– Все верно, вашблагородь. Крепкий у тебя сон, однако, пушкой не разбудишь. Французы на подходе.

– Как на подходе? – поразился я.

Бабаха указал толстой рукой на север.

– А вот так. Вон там ихние конные появились, гусары их отогнали.

Все ясно. Значит, неизвестный доброжелатель был прав, навстречу нам и в самом деле отправили вражеские силы. Наверное, казаки сейчас выехали на разведку и пытаются прощупать, насколько большая армия стоит перед нами.

– Собирай все оружие и седлай коней, – крикнул я Бабахе, торопливо собираясь к Суворову.

Весь лагерь пришел в движение. Солдаты торопливо одевались, хватали ружья, строились, офицеры ругались и крыли опоздавших последними словами. Лошади ржали и туда-сюда ездили тележки и крытые повозки.

Солнце еще не встало, стояло раннее утро. На небе хмурились низкие темные тучи, предвещая дождь. Я направился к Суворову почти через весь лагерь, потому что вчера мы не выбирали места и, оказывается, далеко отъехали от палатки главнокомандующего.

Пока я шел, войска уже начали выдвигаться колоннами к лесу, темнеющему впереди. Сзади послышался стук копыт и меня обогнали казачьи полки. Затем меня окликнули со спины:

– Вашблагородь, давай, запрыгивай, на четырех веселее, чем на двоих.

Это был Бабаха, приведший Смирного и уже успевший собрать все наше внушительное вооружение. Я запрыгнул в седло и поскакал дальше.

Суворова на месте уже не оказалось. Он уехал вместе с Багратионом, Милорадовичем и Беннигсеном вперед, узнать, что там за французы появились. Интересно, опасался ли он, что к нему явился лично Наполеон? Или понимал, что несмотря на то, что французский император больше всего на свете желал бы лично разгромить Суворова, сейчас интересы государства и военная целесообразность требовали, чтобы он все-таки вел армию на объединенные силы монархов у Реймса.

Обгоняя солдат, идущих по грязной дороге, я помчался вперед и вскоре заехал в редкий лес. Среди войск я нашел Суворова, ехавшего в открытой двуколке. Вокруг на конях ехали генералы, полковники и майоры. Из адъютантов остался только Стрельцов. Позади подпрыгивали пушки, которых тащили артиллерийские конные бригады.

Лица у всех были серьезные, если не мрачные и только Суворов улыбался и балагурил.

– Ну вот, и наш целитель! – сказал он мне. – У тебя не припасено какой-нибудь волшебной травки, Витя? У меня спина болит и ноги отнимаются. Мне не помешало бы вмешательство могучего знахаря.

Да, это точно, тебя не помешало бы показать компетентному хирургу и терапевту, но к сожалению, у меня такой возможности нет.

– Эти леса мне незнакомы, – ответил я. – Ищу знакомые травы и не нахожу.

Нашу целебную беседу прервали звуки пушечных выстрелов. Где-то впереди затевалось нешуточное дело. Я понял, что ночью мне вовсе не почудились ружейные выстрелы, это они и были на самом деле.

Суворов перестал болтать и тоже посерьезнел. Кучер, управлявший двуколкой, погнал лошадей быстрее и следом тронулись все офицеры. Мы ехали по узкой дороге посреди леса мимо марширующих солдат. Вскоре лес закончился и мы выехали на широкую равнину. Справа на северо-востоке стоял большой монастырь и рядом ютились несколько домиков.

А за монастырем все поле закрывала огромная армия французов. Не скажу, что их было сотни тысяч, но тысяч пятнадцать точно набралось бы. Просто по контрасту с пустым лесом, где никого не было, все поле, заполненное торопливо марширующими людьми в синих кафтанах, казалось заполнено гигантским количеством народа.

И поделать тут ничего было нельзя, несколько легких наших пушек уже стояли на краю леса и обстреливали эту толпу. В то время, как их пушки еще только разворачивались для стрельбы.

Видимо, стиль Суворова, основанный на быстрой езде, дал свои результаты. Мы мчались вперед так быстро, что сами не ожидали встретить впереди такой большой контингент войск противника. Да и противник тоже, надо признать, не ожидал встретить нас. Что же господа, вот как бывает, когда воюешь с Суворовым.

Авангардом из двух полков гренадер у нас командовал полковник Перемышев. Также впереди скакали, конечно же, гусары и казаки.

Наткнувшись на французов еще на выезде из леса, они вступили с ними в стычку, которая шла с переменным успехом. Это произошло ночью и это их перестрелку я слышал во время сна.

С обеих сторон прибывали подкрепления и победа переходила то к нашим, то к французам. Наконец, когда подошли гренадеры, наши войска успели выбить французов из леса и преследуя их, выбрались на просторы, где разворачивались для боя основные силы противника.

– Этом бой напоминает мне Козлуджи, – услышал я голос Суворова, с интересом рассматривающего поле битвы. – Только там мы все время дрались в лесу и янычары вешали на ветки деревьев отрубленные головы наших товарищей.

Да, от цивилизованных французов можно было не ждать такой экзотики, но времени на разговоры было мало. Перемышев вступил в бой по-суворовски, не ожидая подкреплений и стараясь сбить несколько ошалевшего противника с места. Это ему удалось, но потом набежали другие пехотные полки французов и нашего героя зажали с трех сторон. Теперь ему уже понадобились подкрепления и он ежеминутно просил помощи.

Продолжая движение, из леса вышли мушкетеры и тут же пришли на помощь гренадерам. Со стороны французов тоже подходили подкрепления.

Схватки гренадеров походили на яростные бои двух бойцовских псов. Битва становилась все больше и масштабнее, по мере того, как в нее вовлекались все больше сил с обеих сторон. Это уже был не запланированный бой, где изначально все силы действуют по заранее расписанному плану и только потом все превращается в ужасающий хаос.

Нет, здесь все с самого начала пошло не так, но Суворов был доволен. Он, как и Бонапарт, всегда был противником омертвевших закостенелых догм, когда обстоятельства подгоняются в прокрустово ложе запланированных схем, не оставляя места для импровизации и постоянно меняющихся обстоятельств. Нет, поскольку обстановк на войне непредсказуема и меняется каждую секунду, Суворов всегда действовал из потребностей текущей ситуации.

Отсюда, кстати и его знаменитое требование о развитии глазомера. Вот и сейчас, мигом оценив обстановку, Александр Васильевич тут же приказал отправить конницу по правому флангу и придерживаясь леса, выйти в тыл противника.

Он огляделся, кому выполнить его поручение и никого не нашел, кроме меня. Все остальные адъютанты и офицеры уже разъехались по делам и боевым постам. Нет, только не это, я не хочу опять быть парнем на побегушках, уж лучше я посторожу особу главнокомандующего.

– Выручай, Витенька, – сказал Суворов. – Конница потребна на флангах, а они битвой увлеклись, горячие головы. Ты отправь гусар по правому флангу, а казаков по левому. Пусть таятся пока, а потом, как Бог пошлет. Видишь, кроме тебя некому?

Когда тебя просит так ласково генералиссимус и светлейший князь, то отказать невозможно.

– Только обещайте не ввязываться в сражение, – строго наказал я ему. – Никаких «Надо подбодрить солдат» и тому подобное. Я оставляю Бабаху, пусть он остается при вас и никуда не отходит.

– Обещаю, Витенька, обещаю, – торопливо дал слово главнокомандующий. – Ты уж того, поторопись.

Я кивнул, легонько склонил голову в знак прощания и поскакал вперед по полю, туда, где кипела жаркая битва.

Вот уж который раз я выполнял поручение Суворова на войне и понимал, что оно может вылиться в нечто совершенно непредсказуемое. Мало ли что может случиться, но, с другой стороны, в этом и был весь кайф, который я начал ловить от выполнения подобного рода рискованных заданий. И то, что здесь можно запросто словить пулю, наоборот, делал эти поручения еще более увлекательными.

Поэтому, когда неподалеку вдруг рвануло ядро и от этого меня накрыло ошметками влажной сырой земли, перемешанной с травой, я не сразу догадался, что произошло. Смирный с ржанием опрокинулся на землю и придавил своей массой меня.

Затем я на время оглох и вообще ничего не слышал. Я видел, как конь ворочается на земле и пытается встать, а моя левая нога зверски болела, кажется, он сейчас расплющит ее на тысячи мелких осколков. Голова грозила расколоться на несколько частей и я не соображал, где нахожусь и что со мной происходит.

Затем я высвободил ногу и встал, а Смирный тоже вскочил на ноги. Постепенно ко мне возвращался слух и я слышал вой снарядов и выстрелы из ружей, а еще дикие крики людей. Я все еще держал Смирного за уздечку и это было зверски неудобно для коня, потому что я остался на земле, а животное бегало вокруг меня. Смирный выворачивал голову и ржал от боли и гнева. Тогда я машинально поправил уздечку и оглядел сумки и оружие. Вроде все уцелело и ничего не потерялось.

Впереди шел в атаку полк егерей и дико кричал на все поле. Впрочем, сейчас тут кричали все и невозможно было разобрать отдельные голоса в этой какофонии звуков. Все это напоминало неумолчный шум на стадионе, когда болельщики кричат лозунги за свои любимые футбольные команды.

Я отряхнул одежду от земли и пыли. Грязь была повсюду, казалось, весь мой организм заполнен ею. Волосы были забиты землей, пыль скрипела на зубах, даже сапоги были полны грунта, как обувь тракториста после рабочего дня на котловане.

Отряхнувшись, я снова забрался в седло и наконец вспомнил, зачем я сюда приехал и куда мне теперь надо ехать дальше. Над головой пролетело ядро и вонзилось в верхушки деревьев у меня за спиной. Вот зараза, меня ведь только что могло убить, просто так.

Я объехал воронку, куда попало ядро, что контузило меня и засыпало землей. Ого, какая глубокая, в рост взрослого человека. Мне повезло, что я ехал не так быстро. Будь я впереди еще на пять метров и меня точно можно было собирать по кусочкам со всех окрестностей.

Подивившись своей удаче, я поехал дальше и постепенно набрал ход. Смирный, судя по всему, тоже был в шоке от произошедшего и изредка тряс головой. Я объехал роты гренадер, тоже марширующих в бой и помчался дальше.

Произошедшее так и не заставило меня кланяться пролетающим мимо ядрам. В конце концов, чему быть, того не миновать, двум смертям не бывать. Если успею, выполню поручение Суворова, если нет, то ему придется подыскивать другого гонца, на место меня, павшего в бою.

Впрочем, в бою мне побывать так и не довелось. Уже на подходах к жаркой схватке, что бурлила впереди, мне довелось немного сразиться с врагом.

Из толпы дерущихся врагов изредка вылетали пули. Затем откуда-то сбоку прискакали двое французских конных егерей с характерными шапками. Они преследовали гусара, ловко лавируя между пешими солдатами. Некоторые наши пехотинцы пытались проткнуть их штыками или подстрелить, но не успели.

Мне стало жаль бедолагу, которого они то и дело пытались поразить саблями, несмотря на то, что в пылу погони забрались глубоко в наш тыл. Вся троица мчалась недалеко от меня и какое-то время даже навстречу мне.

Подняв верную «Лиззи», я сразу услышал ее томный шепот, призывающий меня напиться крови врагов. Что же, милая, я это и собирался сделать, надеюсь, ты мне поможешь.

Тщательно прицелившись, я выстрелил и первым же выстрелом выбил из седла всадника, скакавшего впереди. Другой оглянулся на меня и злобно оскалился.

Я взял второе ружье и с сожалением отложил «Лиззи». Мне уже было скучно стрелять без ободряющего шепота моего странного кровожадного мушкета.

Снова прицелившись, я выстрелил уже в спину скачущего драгуна. Этот выстрел тоже получился удачным и враг от попадания пули налетел на холку своего коня и чуть не слетел на землю.

В последний миг он удержался и привалившись к гриве коня, помчался было обратно на свои позиции, но ему, конечно же, не дали уйти. Гренадеры остановили его и взяли в плен.

Я перезарядил ружья и поехал дальше. Смирный недовольно косился на меня, потому что не понимал, для чего нормальному человеку таскать с собой три ружья, пять пистолетов и две сабли, увеличивая поклажу. Эх, коняшка, до того, как в этом мире изобретут автоматические ружья, вам, ездовым животным, придется таскать на себе много лишней тяжести.

Я уже видел впереди полки гусар, частично ввязавшиеся в схватку, а частично стоящие в стороне и ждущие сигнала командиров. Что же, сейчас у вас будет другое задание и вы не будете стоять, ковыряясь в носу.

Я ударил Смирного пятками и поскакал быстрее, но тут сбоку строй наших мушкетеров прорвал бурный поток французских гренадер. Еще дальше неудержимо мчались драгуны. Они сбивали пехоту с ног и рубили саблями. Я не успел ничего сообразить, как этот водоворот затянул меня в свои смертельные объятия.

Глава 4. Различные поручения

Поток всадников и пехоты, вырвавшийся к нам во фланг, был бурный, яростный и кровавый. Походил на сель, рвущуюся с гор на ущелье. В одну минуту противники прорвались в тыл и почти окружили часть нашей пехоты и конницы.

При этом нельзя сказать, что он был совсем неожиданным. Наверняка его было видно на поле боя, просто не обратили внимания и не озаботились. А некто очень умелый и разумный, управляющий сейчас французской армией, воспользовался тем, что наш центр и правый фланг слишком выдвинулись вперед, собрал силы и решил пробить брешь между ними. Теперь все зависело от мужества и стойкости наших солдат, в коих я не сомневался.

Что же, надо отдать ему должное, по уровню полководческого искусства он, этот вражеский военачальник, стоял на большой высоте. Обычно такие трюки, выискивание бреши в боевом строю противника, нахождение слабого звена и методичное воздействие на него, были присущи Наполеону.

Неужели это сам император сейчас противостоит нам на поле боя? Поддался все-таки эмоциям и решил лично побить Суворова, отомстив за разгром под Ульмом?

Впрочем, на глубокие размышления у меня сейчас не было времени. Мощный поток вражеской пехоты и конницы быстро докатился и до меня. Я успел выстрелить только из одного пистолета, а потом выхватил саблю и помчался дальше на правый фланг нашего войска, где рубились казаки и гусары. Оглянувшись, я увидел, как отряды неприятеля, прорвавшиеся к нам, атакуют центр, а наши гренадеры, мгновенно перестроились и взяли их в штыки, образовав, по сути, новый левый фланг.

Что творилось на левом крыле нашего войска, я даже не мог и предполагать, поскольку оно было скрыто от нас вражескими войсками и клочьями порохового тумана, повисшего местами над полем битвы. Судя по крикам и выстрелам, доносившимся оттуда, левый фланг еще жил и яростно сопротивлялся.

В этих условиях, когда битва быстро переросла в решающую стадию и от действий враждующих сторон зависел исход схватки, удар конницы, задуманный Суворовым, мог принести нам победу. Я погнал Смирного во весь опор, желая быстрее добраться до командиров кавалерийских полков.

Пока я только подъезжал к месту битвы, вокруг меня просто маршировали батальоны и роты солдат со штыками наперевес. Над головами пролетали ядра, некоторые падали неподалеку. Пару ядер ударило в строй идущих солдат и сбили с десяток людей. Когда рассеялась осыпавшаяся земля и строй сомкнулся вновь, я своими глазами увидел, что троих человек ядро разорвало на куски, остальные были тяжело ранены или контужены. Несчастные кричали от боли, а некоторые ходили кругами, не осознавая, что происходит.

Затем, когда я подъехал ближе, стало больше всего: шума, воплей, визга пуль и грохота тысяч ног. Я увидел вдали кавалерийские роты, они раз за разом набрасывались на дерущихся с пехотой врагов, но в то же время и многие из них пропадали под штыками и огнем картечи. Зачем они здесь застряли, почему не атакуют артиллерию или других кавалеристов?

Почти в то же время я нашел полковника Авдулина, командующего Воронежским легкоконным гусарским полком. Видно было, что он уже несколько раз участвовал в битве, поскольку у него была рассечена бровь, лицо испачкано в копоти, а голос охрип от криков.

– Главнокомандующий приказывает вам выйти из боя и обойти широким маневром врага, – громко сказал я ему на ухо, потому что шум вокруг стоял невообразимый. – Ваша цель – это тылы противника.

– Как же выйду из боя, когда их кавалерия то и дело стремится на нашу пехоту и фланги? – закричал в ответ Авдулин. Глаза у него при этом были совершенно круглые, с безумно увеличившимися зрачками. – Если мы уйдем, кавалерия прорвет правый фланг и нападет на наши тылы.

– Приказ есть приказ! – закричал я в ответ. – Насчет правого фланга у главнокомандующего свои планы, не сомневайтесь.

Я и в самом деле видел полки гренадер и мушкетеров, спешащие сюда, к правому флангу и не сомневался, что Суворов не оставит его без прикрытия. Почти в то же время, оглянувшись, я увидел, что к центру нашего войска, сражающегося с французами и в самом деле присоединяются пехотные полки, едва различимые в пороховом дыму. Почти сразу часть гренадер развернулась и атаковала кавалерию французов, тоже вгрызшуюся в их строй с фронта.

Посмотрев на Авдулина, я увидел, что он тоже заметил прибытие подкреплений.

– Хорошо! – закричал полковник, успокоенный за прикрытие центра и правого фланга. – Сделаем!

Он подозвал командиров эскадронов и принялся раздавать поручения. Неподалеку снова упало ядро. Никто, к счастью, не пострадал, но уши заложило наглухо, к тому же меня и других гусар поблизости снова обсыпало землей.

Пожалуй, пока меня тоже не зацепило ядром, не мешало бы поскорее покинуть это место, ведь теперь еще осталось сообщить поручение казакам Денисова. Я заметил, что Смирный злобно косится на других всадников и прядет ушами, верный признак крайней степени раздражения. Как же все-таки хорошо, когда под тобой боевой конь, а не мирное животное, не привыкшее к выстрелам и взрывам.

Вдали, за пехотными полками правого фланга, я заметил куда-то беспокойно устремившуюся казачью сотню. Эге, кажется, казаки уже и сами бросились выполнять указания Суворова или меня обогнал какой-нибудь другой, более ушлый порученец? Главнокомандующий ведь мог отправить и больше гонцов, не только меня одного. Ладно, сейчас проверим мою теорию и если казаки уже и сами догадались, что надо делать, то надо только похвалить сообразительного Денисова.

Поскольку через густые полки пехоты, идущие в схватку, невозможно было пробиться, я взял к тылам и поскакал в обход правого фланга. Это заняло довольно много времени.

Когда я объехал сражающееся войско, то внезапно заметил, что солнце поднялось довольно высоко, хотя и продолжало прятаться за свинцовыми тучами и уже не ранний рассвет, а позднее утро. Пороховой угар над полем битвы несколько рассеялся, но поле и леса вокруг все равно остались серыми и унылыми.

Навстречу мне выехали несколько казаков. Я заметил, что несколько их полков атаковали подходящие французские подкрепления, стараясь обойти их с тыла, а другие ввязались в перестрелку и бои с конными егерями. Пока я ехал, на дальних подступах к битве закрутилась отчаянная заварушка. Каково мне будет прорываться там и пытаться добраться до Денисова?

– Ты кто таков? – спросил один из казаков, хорунжий, возглавлявший троицу. – Чего плетешься за нами?

Я хотел ответить, что один всадник вряд ли может угрожать благополучию целого войска, но посмотрел в их злые, готовые к бою глаза и предпочел объяснить:

– Гонец к Денисову от главнокомандующего.

Казаки перестали хмуриться, но все равно сохраняли мрачные выражения лиц, а хорунжий крикнул:

– Тогда поехали, гонец!

Они развернули коней и поехали обратно к месту схватки, а я поскакал за ними. Ехали казаки быстро, но мой усталый Смирный не отставал от них. Я еще раз порадовался за коня. Если бы только не его скверный характер, идеальный был бы конь.

Хотя, с другой стороны, может, как раз в его строптивой натуре и таится причина его выносливости и силы? Смирный на самом деле никогда не позволит себя обидеть и не любит, когда его обгоняют другие кони.

Вскоре мы подъехали к месту схватки, которую казаки вели с егерями. Поначалу стороны устроили перестрелку, а потом пошли друг на друга в наступление. Впрочем, поскольку казаков было меньше, они устроили только показную атаку, а затем, пользуясь тем, что их вооружение легче, чем у егерей, начали отступать, не вступая в схватку.

Часть из воинов не успела отъехать и все-таки ввязалась в схватку с врагом. Другие расступились в разные стороны. Конные егеря французов мчались во весь опор, стараясь догнать отступающих казаков, применивших старинную тактику изматывания противника. Где тут найти Денисова, не подскажете, господа?

Внезапно оказалось, что я подъехал слишком близко и конные егеря очутились прямо передо мной. Мои спутники куда-то разом подевались и я закрутил головой, пытаясь понять, куда они пропали.

– Уходи, дурень! – кричали мне издали и сбоку, а еще многие свистели и улюлюкали. – Голову ведь сложишь!

Конница противников ехала слишком быстро и уже приблизилась ко мне. Я различал их взбешенные лица, подрагивающие усы и развевающиеся по ветру одежды. А еще острия клинков, поднятые вверх и вбок, готовые к тому, чтобы искромсать любого врага на мелкие кусочки.

Если я послушаюсь моих доброжелателей и сверну в сторону, то не факт, что успею уйти от этих ярых преследователей, потому что в любом случае придется сбавить ход моего коня. В этот миг они меня настигнут и порубят за пару секунд. Нет уж, если и погибать, то хотя бы с шансом унести парочку с собой.

– Куда? – закричали мне сзади, увидев, что я, вместо того, чтобы уходить, поскакал вперед еще быстрее. – Совсем сдурел!

Крики и свисты усилились. То ли казаки поддерживали меня в этой безумной атаке на вражеский конный полк, то ли, что скорее всего, насмехались над моей глупостью, загнавшей меня в такую ловушку.

Смирный хрипел, стрелой несясь по осеннему полю изо всех сил. Так быстро я еще ни разу на нем не скакал. Оскаленные лица врагов и морды их коней стремительно приближались, увеличиваясь с каждым мигом. Который из них выбьет меня из седла, учитывая мою слабую подготовку в деле конных боев?

Не могу сказать, чтобы время замедлилось, как это часто утверждают люди, побывавшие в экстремальных ситуациях. Нет, оно вовсе не растянулось, но все посторонние звуки: топот копыт коней, крики людей, далекая ружейная пальба и пушечные выстрелы, все внезапно исчезло, растворилось в сером окружающем воздухе, а передо мной остались только скачущие на меня враги с торжествующе разинутыми ртами и поднятыми саблями и вот на этой картинке я и был сосредоточен в первую очередь, а все остальное вдруг перестало быть важным. В голове воцарилась не пустота, а, наоборот, какая-то странная концентрация на происходящем, я даже замедлил дыхание и перестал мигать перед столкновением. Мысли тоже куда-то пропали и остался только четкий звериный инстинкт выживания, когда тело и разум действуют в единой связке, на пределах возможностей всего организма.

А потом