Приют

Глава 1

С возвращением

Она не была в этом месте уже сколько: двадцать лет? Больше? Ей не хотелось считать. Для такого срока вполне подойдет универсальное слово: давно. За столько лет у нее ни разу не возникло желание сюда вернуться, но в то же время не было, пожалуй, ни одного дня ее насыщенной событиями, разнообразной и отнюдь нескучной жизни, когда она хотя бы мимолетно не вспомнила этот город.

Ее отношения с этим местом были похожи на отношения двух зависимых друг от друга людей: тирана и его жертвы, испытывающей странную привязанность и тягу к своему мучителю. Она бы ни за что не приехала сюда просто так: из-за ностальгии или чтобы прогуляться знакомыми улочками и вспомнить былые времена, но в глубине души она ждала повод, из-за которого однажды будет вынуждена пересечь треть страны и снова оказаться здесь. Это было обыкновенное и осознанное перекладывание ответственности за свой приезд на независящее от нее событие, а конкретно – смерть ее кровного родственника. У нее не поворачивался язык назвать умершую женщину матерью, но как бы там ни было – наследство досталось ей.

Вере это наследство и даром не нужно было бы: убогая однокомнатная квартира в хрущевке на окраине Богом забытого городка, который с каждым годом все больше превращался в город-призрак: инфраструктура стремительно умирала вместе со старшим поколением, молодежь в большинстве своем уезжала в крупные города, а притока населения здесь давно не было. Серость, сырость и запустение. Но вопрос с унаследованной квартирой необходимо было решить, в противном случае на Веру начнут вешать накапливающуюся задолженность по квартплате. Вера всегда подозревала, что однажды это «счастье» свалится на нее, как снег на голову, обременяя собой и отнимая драгоценное время, и она понятия не имела, кому можно продать эту халупу в подобной дыре. Даром отдавай – не возьмут.

Воспоминаний об этой квартире у Веры не было, да и быть не могло – с трех лет она жила в местном интернате. Тем же фрагментам, иногда всплывающим в памяти, которые можно было бы отнести к совсем раннему детству, Вера не доверяла, потому что они были слишком яркие и солнечные, никак не соответствующие этому городишке. Поэтому Вера решила, что они лишь иллюзия, созданная ее тогда еще детской фантазией, чтобы спрятать за ней истинное положение вещей.

И вот, оказавшись спустя столько лет снова в этом месте, Вера хотела бы еще раз сказать, что ее не волнуют причины, по которым мать отказалась от нее, причины, из-за которых ее детство вплоть до совершеннолетия было бесповоротно уничтожено. Она хотела бы так сказать, но не смогла бы. Ей казалось, что перед ней – ответы на вопросы, которые она намеренно избегала и не хотела себе задавать все эти двадцать лет. Она видела в своем приезде шанс узнать, что же тогда произошло с ней и с той, чью квартиру теперь она унаследовала, узнать, что же послужило толчком к череде тех страданий, которые Вера осознанно вычеркнула, выбросила из своей жизни, словно вырванный лист с неправильно выполненной школьной работой. Но на втором листе рабочей тетради все же отпечатались вдавленные бороздки от текста, что был написан, а затем уничтожен. И эти бороздки так и просились быть затертыми грифелем простого карандаша, дабы пролить свет на вычеркнутые из жизни ошибки. Не ее ошибки.

Разумеется, гостиницы в этом городке не было – кому взбредет в голову по доброй воле гостить здесь, к тому же еще и за деньги. Другого варианта, как только остановиться теперь уже в ее квартире, у Веры не было. И ее это абсолютно не радовало: спать в постели, в которой спала бывшая, ныне покойная хозяйка квартиры, есть из посуды, из которой ела она – все это вызывало в Вере брезгливость и раздражение.

Она оформила все необходимые бумаги, про себя возмущаясь и проклиная провинциальную бюрократию, официально вступила в наследство и даже нашла риелтора, который, все же, не давал никаких гарантий.

– У нас тут, знаете ли, не Москва, – честно сказала женщина, – каждый месяц по три-четыре квартиры на продажу выставляю, а продаю – одну в два-три месяца. Спроса нет, сами понимаете. Все разъезжаются. Молодежь остается только та, что привязана к родителям и старикам, да у кого денег нет на учебу в области или в столице.

Вера предложила риелтору поставить минимальную цену для доставшейся ей квартиры, чтобы та продалась как можно быстрее, и решила подождать месяц, оставаясь в этом городе. Она работала в службе безопасности банка и всю работу вела удаленно, поэтому могла какое-то время спокойно пожить в этом Богом забытом месте, не уходя во внеочередной отпуск.

На могилу женщины, от которой Вере досталась квартира, она пошла не сразу. Она испытывала противоречивые чувства: от чувства вины до чувства обиды граничащего с ненавистью. Но все же она решила, что на могилу сходить стоит. Зачем?

– Надо, – ответила Вера сама себе.

Кладбище было достаточно большим и занимало почти всю загородную территорию между этим городишком и соседней деревней. Оно и неудивительно: город был основан из небольшого поселения, что здесь стояло еще до войны, в пятидесятые годы прошлого века, и все те его жители, кто жил здесь, если не переезжали в большие города, то рано или поздно получали свой посмертный загородный участок на этой территории. Вера без особого труда нашла сторожа, который в обеденное время уже был «навеселе», и с его помощью отыскала могилу, которую она и пришла навестить.

Холмик выглядел еще довольно свежим. Над ним возвышался самый обычный деревянный крест, рядом с которым лежала пара бедных венков да несколько увядших и высохших хризантем. На табличке, прибитой к кресту, Вера прочитала: «Порошина Светлана Леонидовна 05.08.1958-13.04.2024гг.» Полгода уже прошло после смерти этой женщины, что была здесь похоронена, но Вера до сих пор не понимала, какие испытывает эмоции. Умом она осознавала, что та, что лежала в этой могиле – это ее мать, женщина, которая дала ей жизнь. Но сердце задавало такие вопросы, на которые ум даже не хотел искать ответы.

– Почему? – все же спросила Вера вслух, глядя на крест. – Почему я не помню детства, почему я совсем не помню тебя? Почему ты меня отдала, мама?

Над головой ветром носило серые тучи. Было сыро и холодно. Вера, натянув капюшон поверх шапки и уткнувшись подбородком в намотанный на шее шарф, решила пройтись по кладбищу. Странное дело: каждый человек, пришедший в это печальное место, норовит прочесть как можно больше табличек с именами тех, кто здесь похоронен. Он смотрит на фотографии, выгравированные на гранитных памятниках, и гадает, например, причину смерти, если видит на изображении молодую женщину или юного парня, охает, видя, когда целая семья скончалась в один день, с уважением и пониманием, вроде: «ну что ж, пора» относится к датам жизни, при вычислении которых получается весьма внушительный и преклонный возраст покойного, но особо ужасают любого посетителя кладбища детские могилы.

Пройдя буквально три могилки от могилы Светланы Леонидовны, Вера замерла. Совпадение? Однофамильцы? Случайность? Но часто ли на таком близком расстоянии друг от друга хоронят людей с одной фамилией, которые не приходятся друг другу родственниками? Вера сфотографировала табличку, посмотрела на полученное фото, словно ожидая увидеть там надпись, отличную от той, что предстала перед ней, но текст был тот же: «Порошина Ирина Анатольевна 15.09.1986-21.12.1986гг.»

– И как это понимать? – спросила она, снова глядя на сделанное ею фото в телефоне.

Шаг влево – и снова знакомая ей фамилия.

– Порошин Вячеслав Анатольевич, – шепотом прочитала Вера, – родился в апреле восемьдесят пятого, умер в октябре восемьдесят пятого. Это что за чертовщина такая?

Вера снова сфотографировала старую небольшую могилку, прошла еще немного влево, и вспышка опять осветила это скорбное место.

– Да что здесь происходит или… происходило? – сказала она вслух, чуть не выругавшись, увеличивая на экране только что сделанное ею фото таблички, где прочитала: «Порошина Екатерина Анатольевна 19.10.1983-24.01.1984гг»

Могилки были небольшими, памятников не было, но они выглядели ухоженными на фоне многих заброшенных могил. Вера предположила, что покойная Светлана Леонидовна поддерживала чистоту и порядок на этих трех участках, пока была жива.

У всех троих детей, похороненных здесь почти сорок лет назад, да и у самой Веры, было общее отчество. Кто такой Порошин Анатолий, если у него была такая же фамилия, Вера не знала и всегда искренне была уверена, что ее настоящий отец вряд ли вообще знал о ее существовании, а в свидетельстве о рождении было написано случайное имя. Теперь же, глядя на три маленькие старые могилы, Вера впервые осознала, что некий Порошин Анатолий – это вполне реальный персонаж, по крайней мере, был им когда-то.

Какое-то время она еще провела около могилок, на каждой из которых была написана ее собственная, девичья фамилия, затем Вера осмотрелась немного вокруг и, убедившись, что других Порошиных поблизости не захоронено, направилась к выходу с кладбища.

– Спасибо за помощь, – сказала она сторожу – мужичку лет шестидесяти, который явно был не прочь иногда «принять на грудь», и протянула ему двухсотрублевую купюру. – Скажите, пожалуйста, вы знаете что-нибудь о женщине, к могиле которой вы меня сегодня проводили, и о ее, судя по всему, детях, которые похоронены здесь сорок лет назад?

Мужичок представился Петром Васильевичем, шустро спрятал в карман зеленую бумажку, достал сигарету и, прикрывая ее сухой, морщинистой, загорелой ладонью от ветра, пытаясь прикурить, ответил Вере:

– Знаем, ага, как же не знать. У нас город маленький, а с местными жителями, – он окинул взглядом кладбище и иронично хихикнул, – я знаком получше, чем с городскими. Я ж тут уже сколько… лет пятнадцать работаю. Тут и живу. Как Шура моя померла, так я сюда, поближе к ней и перебрался. Сам-то я инвалид, – Петр Васильевич приподнял штанину, показав старый протез в башмаке, а Вера отметила для себя, что никогда бы и не предположила подобное, глядя на походку мужичка, – уже давненько без ноги. Так что мне только в сторожи дорога и заказана. Сперва думал школьным сторожем пойти, да здесь спокойнее, тише… А Порошину… Знал я Светлану. Часто приходила сюда, раз в месяц так точно. За могилками ухаживала, убирала там, сорняк вырывала, карамельки и печенье исправно приносила. Все мечтала памятники поставить, да где ж ей денег столько взять-то было. А полгода назад и сама преставилась… Рак у нее был. Она и не знала, а как узнала, так уж и поздно было что-то делать. Теперь уж точно памятников не будет, да и могилки травой порастут. Приходить-то теперь некому.

– А что с детьми ее тогда случилось, вы не знаете? – спросила Вера.

Петр Васильевич отвел взгляд, затянулся сигаретой и печально сказал:

– Не знаю… И Светлана не говорила никогда. Но еще Шура моя когда-то рассказывала, что Порошина… как это сказать правильно… проклята, что ли… Вы уж простите, что я такое говорю. Сам-то я в подобное не верю, но что же там у нее было-то такое, что подряд троих деток схоронила-то? Мы тут тогда еще не жили. Мы с Шурой переехали сюда в девяностом вместе с сыном. Я тогда на железной дороге работал. Там ногу и потерял потом… А дальше все, как у всех: сын вырос и уехал, станцию у нас закрыли, Шура умерла, а я вот тут теперь понемногу спиваюсь…

– Что ж сын вас к себе не заберет? – спросила Вера.

– А что ж вы мать больную к себе не забрали? – лукаво улыбаясь, задал встречный вопрос Петр Васильевич. – Вы уж простите, но к Светлане никто, кроме дочери, прийти не мог. Светлана сама ничего про вас не рассказывала, но на ее похоронах соседи говорили, что у нее где-то дочка должна быть, и квартира ей достанется. А тут вы… Простите, Бога ради, но…

– Вы правы, – ответила Вера, – да, я дочь Светланы. Но мы никогда с ней не общались, я ее совсем не знаю, совсем не помню. С трех лет я жила в интернате, а после совершеннолетия подруга, которая выпустилась на год раньше меня, помогла мне с переездом в Москву. Светлана Леонидовна меня не навещала и встречи со мной не искала, а потому я ничего не знала не только о ее болезни, н и о ее жизни. Да и о смерти, если бы не квартира ее, не узнала бы.

– Вот оно как… – задумчиво сказал сторож. – Простите дурака старого, я не знаю, что там у вас да как… Чужая душа – потемки. Странно это все. Троих деток схоронила, а одну живую – в приют определила… Я в том интернате тоже успел поработать. Совсем ничего – аккурат перед его закрытием. Там до меня один сторож был, Василий. Так тот больше сорока лет проработал в детском доме том, пока не помер. А я как раз ноги тогда лишился, дома повалялся с полгодика и пошел… Вы в каком году оттуда выпустились?

– В 2005 году, – сказала Вера, – как восемнадцать исполнилось. С тех пор здесь не была. Сейчас квартиру продам и уеду.

Петр Васильевич рассмеялся.

– Кому вы ее продадите? – спросил он. – Весь город если только куда и переезжает, то в основном в мои владения, – мужичок хихикнул, втянул в хрипящие легкие остатки дыма, затушил окурок и выбросил его. – Редко у нас кто-то на ком-то женится, только те, кому совсем некуда деваться. Вот они и покупают по дешевке квартиры. А чаще – от бабушек да дедушек остаются им жилплощади. Я свою квартиру закрыл и забыл о ней. Перетащил сюда все, что мне нужно, сторожку подделал, как удобно, крышу починил, обжился, печку сам выложил, мне и достаточно.

– Очень оптимистично…

– Зато честно.

– Но я все же попробую продать, – сказала Вера, – не все же имеют желание и возможность покидать этот прекрасный город. Ну что же… Возможно, еще зайду. Всего вам хорошо, Петр Васильевич.

Вера уже стала уходить, когда сторож позвал ее.

– Девушка! – крикнул ей вслед Петр Васильевич. – Я приберу там, – похлопывая ладошкой по карману, где лежала двухсотрублевая купюра, улыбнулся он.

– Спасибо большое, – ответила Вера и решила, что перед отъездом непременно еще сюда придет и даст этому мужичку в десять раз больше того, что уже дала, чтобы он присматривал за могилами Порошиных.

Она медленно шла вдоль дороги с кладбища в сторону городка, который никогда не стал бы для нее родным. Прохладный ветер все сильнее гнал тяжелые тучи на сером осеннем небе. Пальцы на руках и на ногах замерзли. Хотелось по привычке купить стаканчик кофе, согреть им руки и согреться горячим напитком изнутри, но Вера за свое короткое время пребывания в этом городе встретила всего два места, где продают готовый кофе, пускай и не из качественных кофемашин, но и до этих заведений сейчас ей было неблизко.

Чтобы доехать до кладбища, Вера брала местное такси, непривычно для нее дешевое. Назад же она решила пройтись пешком. Медленно, не спеша, несмотря на холодный ветер, она шла вдоль дороги и обдумывала увиденное. Трое маленьких детей, не проживших и года, были похоронены здесь еще до рождения самой Веры. Если верить тому, что было написано на их надгробных табличках, то Ирина, Вячеслав и Екатерина – были родными сестрами и братом Веры. Но что с ними произошло? Почему они умирали один за одним? Чем они болели? Почему Вера ничего о них не знала? И что вообще она знала о тех, кто приходился ей кровной родней? Вместо ответов на имеющиеся у нее вопросы, Вера получила от этого городка еще больше новых вопросов, еще больше тайн, что были погребены в могилы.

Под ногами шелестела опавшая листва, которую никто не убирал с улиц. Тут и там попадались старые, заброшенные, полуразрушенные здания, от которых так и веяло скрытой угрозой: именно в таких местах в детективных фильмах находят жертв маньяков, именно в таких домах обитает всякая нечисть городов-призраков из страшных кино. Вера ускорила шаг, чтобы как можно скорее выйти в людное место, но тут же остановилась, как вкопанная: перед ней выросло здание, которое она ненавидела всем своим сердцем, но с которым в то же время ее связывало множество приятных воспоминаний о дружбе.

Ворота были скреплены цепью с навесным ржавым замком, но в самих воротах давно были выломаны некоторые прутья. Вера решила, что местная детвора развлекается на территории заведения, некогда служившего ей домом.

– Вот дурачки наивные, – сказала она вслух, уже протискиваясь между прутьями, – добровольно сюда пытаются попасть. Эх, нам бы раньше эту лазейку…

Она зацепилась курткой и чуть было не порвала ее, но справилась и оказалась на территории заброшенного приюта. Именно так дети, некогда здесь жившие, называли это место. Слово «детдом» никто из них не любил, «интернат» – слишком длинно и формально, а слово «приют» внушало некое спокойствие, пускай и ненастоящее, поддельное, искусственное. Детям хотелось верить, что их здесь лишь приютили. На время. Пока родители слишком заняты…

– Посмотри, какие у тебя грязные руки! – закричал чей-то голос в глубине сознания. – Неряха! Немедленно иди и перемывай их три раза! За стол грязной не возвращайся!

– Татьяна Ивановна, – негромко произнесла вслух Вера. – И где же ты сейчас, интересно, старая выдра?

В памяти пронесся звук шлепка: это тоненький хлыст одной из воспитательниц с сумасшедшей скоростью лязгнул по столу, за которым сидела маленькая Вера.

– Да, Татьяна Ивановна, – покорно сказала девочка, – сейчас перемою. Три раза.

Вера стояла у центрального входа, глядела на осыпающиеся ступени, ведущие туда, откуда она девятнадцать лет назад с огромной радостью ушла. Ноги сами несли ее вперед, а глаза разглядывали мутные, местами выбитые окна, словно надеясь увидеть в них знакомое лицо. Или наоборот – боясь его увидеть.

Дверь, вполне ожидаемо, была закрыта на замок, который давно кто-то выломал. А цепь, которая, как и та, что висела на воротах, должна дополнительно оберегать заброшенный интернат от его не желаемых посетителей, была настолько неплотно натянута, что Вера без особых усилий смогла протиснуться внутрь. «Что я вообще делаю?» – только и успел промелькнуть в ее в голове вопрос самой к себе, как она уже оказалась внутри здания.

Ей казалось, что рядом сейчас вот-вот пробегут дети, где-то на кого-то непременно закричат воспитательницы или нянечки, а из столовой при этом уже доносится запах тушеной картошки, что будет подана в обед. Захотелось улыбнуться, но не вышло: все же эти стены долгие годы были для Веры не столько домом, сколько тюрьмой. Тех детей, у кого «на воле» были родители, отправившие своих чад в этот интернат по причине непостоянной занятости либо временных трудностей, иногда забирали домой на выходные и на праздники, за некоторых воспитанников волновались бабушки или другие родственники и через суд добивались над детьми опекунства. Вера же ни разу не покидала территорию приюта на протяжении всех пятнадцати лет своего пребывания в нем. Она знала наверняка, что «на свободе» у нее есть мать, и каждый день отчаянно ждала ее, но так и не дождалась.

Вера очень хотела избавиться от прошлого, вычеркнуть из своей жизни все, что возможно вычеркнуть, а потом начать все с нового, чистого листа. Конечно же, для этого ей непременно нужен был мужчина. Сама Вера тогда была в этом уверена однозначно. И такой мужчина, готовый устроить так, что она забудет обо всех своих былых проблемах, разумеется, нашелся. Ей было девятнадцать, ему двадцать пять. Он был хорош собой, у него имелись пускай не очень большие, но достаточно неплохие деньги, была своя квартира и, что было немаловажным для Веры – красивая фамилия. Андрианов Павел Викторович уже через полгода после знакомства женился на Порошиной Вере Анатольевне – девчонке из глубинки, круглой сироте, не имеющей за душой совсем ничего.

Паша стремительно поднимался по карьерной лестнице, а потому имел возможность оплачивать своей молодой жене учебу в университете, каждое лето возить ее на один из заграничных курортов, покупать ей дорогие подарки и водить на ужин в рестораны, а между всем этим, манипулируя ее финансовой зависимостью от него, систематически избивать ее. Не сильно, лишь так, чтобы не нанести увечий, а разбитую губу или небольшие синяки на теле Вера быстро прощала вспыльчивому мужу, потому что «ну ведь сама напросилась». Не простила только однажды, когда он избил ее на седьмом месяце беременности. Паша пришел домой пьяный и не в духе. Раздутая, как бочка, жена вызывала у него отвращение. От него разило женскими духами, о чем Вера имела неосторожность ему сообщить. Очнулась она уже утром в больнице со сломанным носом, загипсованной рукой и без живота. С тех пор прошло почти пятнадцать лет, и Вера с тех пор сильно изменилась: она взяла на себя ответственность за свою жизнь, крепко встала на ноги, с отличием закончила учебу и сама нашла хорошую работу, но вердикт медиков все это время был неизменным: Вера больше не могла иметь детей.

Ей то и дело казалось, что за спиной сейчас кто-то во все горло прокричит: «Порошина!». Как же она не любила эту фамилию… Да, фамилия Андрианова порой напоминала ей о бывшем муже, который, к слову, отделался тогда лишь условным сроком, но все же с девичьей фамилией нехороших ассоциаций было куда больше.

– Порошина, куда ты лезешь! Бестолковая! Немедленно пошла вон отсюда!

– Порошина, садись – «два!». Не дал, видать, Бог умишка…

– Порошина! С матерью своей будешь пререкаться. Ох, я забыла – ты же ей не нужна! Поэтому она тебя сюда и сдала.

– Татьяна Ивановна! А Верка Порошина в туалете курила!

– Порошина! Порошина! Порошина, чтоб тебя!

Она закрыла глаза. Призраки прошлого так и норовили выбраться из самых дальних уголков памяти, чтобы вновь заявить о себе, а Вера пыталась изо всех сил удержать их там, где они хранились так долго. Но, с другой стороны, зачем же ей тогда нужно было сюда приходить?

Она прошлась по коридору. Интернат представлял собой достаточно большое, очень старое двухэтажное здание, которое когда-то являлось чьей-то усадьбой – дачей какого-то богача позапрошлого века. После революции, как и все частные поместья российской элиты, эта некогда прекрасная усадьба была разграблена, а затем перешла во владения государства. Сперва здесь обосновали туберкулезный центр, но после войны с округи в это место стали свозить многочисленных сирот, что остались без родителей. В пятидесятых годах усадьба перестала считаться загородным построением, потому что вокруг нее вырос небольшой городок, и к сожалению, приют здесь был актуален долгое время. В девяностые годы финансирование было урезано, здание без должного обслуживания стремительно рушилось, сотрудники работали за мизерную заработную плату, выплату которой нередко задерживали, что не могло не сказываться на их отношении к своим подопечным, а уже через год после того, как Вера выпустилась из интерната, его и вовсе закрыли. Навсегда.

В левом крыле находилось отделение для девочек, в правом – для мальчиков, в центральной же части здания располагались классы, столовая и актовый зал, который когда-то служил комнатой, где прежние хозяева усадьбы устраивали пышные приемы.

Вера стояла в грязном, темном коридоре напротив входа в столовую и не решалась в нее войти. Она слышала, как где-то в здании завывал ветер, проникающий внутрь через разбитые окна, как стучит о деревянную раму незакрытая, разбухшая от сырости форточка где-то этажом выше. Она видела рисунки на стенах, оставленные здесь детьми, которые в отличие от тех, кто здесь обитал, никогда не знали, что это такое – быть брошенными. Тут и там под ногами попадался вздутый паркет, выпирающий из-под порванного старого линолеума. Местами и вовсе был голый, каменный пол. Краска на стенах облезла, повсюду висела паутина.

Веру переполняли смешанные чувства. Ей не хотелось здесь находиться, но не прийти она сюда все же не могла: она должна была лично убедиться в том, что место, которое она ненавидела больше всего на свете, мертво окончательно. Она толкнула одну из створок двери, ведущую в столовую, и та со скрипом открылась.

– Кто не успеет съесть свой обед за положенное время, тот уходит голодным! – эхом пронесся по темному помещению голос тридцатилетней давности.

В большой комнате, в которой когда-то давно завтракали, обедали и ужинали дети, было пусто. Арочные окна были частично забиты досками, но сквозь грязные стекла все же попадал тусклый свет холодного, серого дня. Местами стекла в окнах отсутствовали вовсе, из-за чего в помещение проникал сквозняк, гоняя на каменном полу высохшие желтые листья деревьев. Кое-где у стен валялся мусор: какие-то грязные тряпки, картон, старые газеты. Вероятно, решила Вера, здесь какое-то время могли ночевать бездомные. А когда-то в этом зале одновременно помещалось более шестидесяти детей… Вера прошлась по столовой, разглядывая ее так, будто в ней было что-то, кроме мусора и фантомов памяти. В этот момент за спиной громко хлопнула дверь столовой. Вера от неожиданности подпрыгнула на месте, громко вскрикнула и резко обернулась назад. Дверь была заперта, а за ней отчетливо слышался звук отдаляющихся шагов.

– Кто здесь? – крикнула Вера и медленно, осторожно подошла к двери. – Еще не хватало на бомжей нарваться, – пробурчала она себе под нос, – или кого еще похуже…

Она дернула на себя дверь, но та не открылась. Она дернула еще раз и услышала, как за дверью лязгает цепь. После третьего рывка эта цепь, которая была продета в ручки обеих створок двери, но не была сцеплена замком, с громким звоном упала на пол, и дверь распахнулась.

Вера хотела снова крикнуть, вопрошая у пустоты темного коридора, кто же это сделал, но поняла, что более верным решением будет как можно скорее убраться отсюда.

– Что я вообще здесь делаю? – негромко сказала она, быстро направляясь к выходу. – О чем я думала?

Уже находясь около парадной двери, Вера заметила какое-то движение в коридоре в стороне правого крыла. Она повернула туда голову, но, уже ничего не увидев, быстро вышла во двор. Спустившись вниз по разбитым временем и ветром ступенькам, Вера повернулась лицом к старинной усадьбе, бегло пробежала взглядом по окнам, пытаясь хоть что-то в них разглядеть (и в то же время не желая в них ничего и никого увидеть), еще раз отметила для себя, что здание находится далеко не в первой стадии своего разложения, отвернулась и протиснулась между прутьями ржавых ворот, второй раз в жизни покинув территорию этого приюта свободным человеком. Она накинула капюшон и стала стремительно удаляться от интерната, в котором провела все свое детство, а потому не увидела, как ей вслед кто-то глядел из окна второго этажа правого крыла.

Глава 2

Квартира

Весь вечер Вера сидела в своей «новой» квартире. Ей было неуютно, некомфортно, неудобно, но других вариантов не было. Она не собиралась что-то менять здесь, перебирать вещи, выбрасывать старье или делать ремонт – все эти заботы она планировала возложить на будущих новых хозяев данного жилища, которых рассчитывала найти как можно скорее. На руках у нее имелись только документы на квартиру, свидетельство о смерти Порошиной Светланы и заверенная копия свидетельства о рождении самой Веры, которая хранилась вместе с правоустанавливающими документами. Оригинал зеленой книжечки Вера получила на руки после выпуска из интерната в восемнадцать лет вместе со своим паспортом.

Но теперь все изменилось. То, что она увидела сегодня на кладбище, вынуждало ее пересмотреть не только всю ситуацию в целом, но и свое отношение к женщине, которая приходилась ей матерью. Вера решила исследовать квартиру и найти в ней хоть что-то, что могло бы пролить свет на эту тайну, погребенную вместе с Порошиной и ее детьми. Разные мысли поочередно занимали сознание: что, если все дети Светланы были чем-то больны? А что, если она сама была повинна в их ранних смертях? Но в таком случае, почему она продолжала рожать? Почему она отдала в приют четвертого ребенка, единственного, кто не умер в младенчестве? И главный вопрос: где отец всех этих детей, отец самой Веры?

Однокомнатная квартира была чистой, ухоженной, хотя ремонт, несомненно, был сделан очень давно. К беспорядку можно было отнести только пыль, которая скопилась на всех поверхностях за время, что квартира пустовала. Одежда Светланы и постельное белье были аккуратно разложены и развешаны в шкафу и даже сохранили легкий аромат от стирального порошка или кондиционера для белья. В ванной комнате бутылочки с недорогими средствами личной гигиены были расставлены на полочках, никакой грязи или потеков не было ни на сантехнике, ни на зеркале. Посуда на кухне была чистой и убрана в шкафы. Только на подоконниках кое-где были видны следы от стоявших там ранее цветочных горшков, которые, скорее всего, забрали к себе знакомые или соседи после смерти Светланы. Соседи. Точно. И как она сразу не догадалась?

– Кто там? – спросил женский голос из-за двери.

– Добрый вечер, меня зовут Вера, и я… Я ваша новая соседка сверху.

Ключ трижды провернули в замке, и дверь с тихим скрипом открылась. Перед Верой стояла немолодая женщина в длинном махровом халате и теплых домашних тапочках.

– Здравствуйте, – снова поздоровалась Вера. – Я – Вера.

– Да я уж поняла, – сказала женщина, – проходи. Я же слышу, что наверху кто-то ходит. Меня зовут Любовь Ильинична.

Вера переступила порог, разулась, и ей тут же были предоставлены тапочки.

– Надевай, полы холодные, – сказала Любовь Ильинична.

Вера поблагодарила, надела тапочки и проследовала за хозяйкой квартиры на кухню.

– Чай?

– Да, спасибо.

– Кофе не пью, его у меня нет, потому и не предлагаю.

– Чай вполне подойдет, благодарю. Скажите, пожалуйста, вы хорошо знали…

– Светлану? – перебила Веру Любовь Ильинична. – Конечно, хорошо. Тридцать лет соседями были. Как тут не знать? Ты же ее дочка, верно?

– Верно… Она говорила вам обо мне?

– Немного. И нечасто. Я знала, что ты есть, а сама с расспросами не лезла. Мы были лишь соседями, а не друзьями. Ну, спрашивай. Я же понимаю, что у тебя есть вопросы. Чем смогу, помогу, но, повторюсь, со Светланой у нас были исключительно соседские отношения.

– Я поняла вас… Любовь Ильинична, скажите, пожалуйста, знаете ли вы что-нибудь о том… В общем… – Вера замялась, пытаясь подобрать правильные слова. – Скажите, были ли у… вашей соседки другие дети? До меня.

Чайник засвистел. Любовь Ильинична насыпала заварной чай в заварник, залила его кипятком, поставила на стол две одинаковые чашки, достала вазочку с печеньем и присела за стол.

– Были, – коротко сказала она. – Дети были.

– Что с ними произошло? – спросила Вера.

– А ты не знаешь?

Вера опустила глаза, глядя в пустую чашку, и лишь пожала плечами.

– До сегодняшнего дня я практически ничего не знала о Светлане, – ответила она, – и уж тем более о том, что у нее были другие дети. Сегодня я решила навестить ее могилу на кладбище и была очень удивлена, когда увидела рядом могилы троих ее других детей.

– Сразу скажу: я не знаю, что с ними произошло, – сказала женщина, разливая ароматный черный чай по чашкам. – Она упоминала об этом изредка и лишь вскользь. Какая мать захочет обсуждать смерть своего ребенка? А тут – трое… Когда я сюда переехала, она уже здесь жила. По нашему однокомнатному стояку у нас подъезд одиноких: Светлана одна жила, я одна, парень молодой один живет – лет, как тебе примерно. Еще была бабулечка одинокая, но умерла давно. И как-то дружба у нас ни с кем не завелась, лишь обыкновенные, добрые соседские взаимоотношения.

– Что вы мне еще можете рассказать о Светлане? Хоть что-то… Что она была за человек?

– Обычная, одинокая, несчастная, как и все в этом городе, женщина, – ответила Любовь Ильинична. – Работала бухгалтером в местном водоканале. Неконфликтная была. Тихая, животных любила, всех котов во дворе подкармливала… Да, кстати, Вера, скажи, а ты к кошкам как относишься? У Светы был кот. После ее смерти его хотели выбросить на улицу, но мне, признаться, жалко стало. Их там и так несусветное множество, а этот все же домашний, к ласке привык, к теплу. Лежит вон у меня в комнате, диван мой греет. Заберешь? Мне его жаль, но не более того. Особой любви к нему не испытываю, без нужды не завела бы. По большей части из-за шерсти. Вся квартира рыжая теперь. А его Мурчиком звать. Заберешь?

– Вот так наследство, – улыбнулась Вера. Она не была в восторге от этого предложения, но понимала, что отказать в данной ситуации было бы некрасиво: Любовь Ильинична ясно дала понять, что будет только рада отдать кота. – Ну, что поделать. Заберу.

– Он ласковый, спокойный, туалет знает, в еде не привередлив, – добавила соседка. – А решила-то ты что? Что будешь с квартирой делать?

– Пробую продать… Да вот только перспективы в этом деле меня не радуют. – Вера на мгновение замолчала. – Любовь Ильинична, – сказала она после паузы, – Светлана никогда не говорила, по какой причине отдала меня в приют?

– Не говорила, – Любовь Ильинична намеренно отвлеклась на чай, чтобы не смотреть в глаза Вере. – Она не говорила, а я и не спрашивала. Я ведь даже не от нее узнала, что ты жила в интернате. Город у нас, знаешь ли, маленький, а я работаю в школе. Когда интернат закрыли, многие сотрудники перешли работать в обычные городские школы. А педагоги здесь все между собой знакомы. Вот от них-то я и узнала, что дочка моей соседки жила в приюте, а после выпуска, даже не встретившись с матерью, сразу уехала в Москву.

– Это не я с ней, а она со мной не встретилась, – холодно сказала Вера. – Я была всего лишь ребенком.

– Я в ваши дела не лезу, – ответила Любовь Ильинична, на этот раз глядя Вере в глаза. – Бери Мурчика, лоток его… А я буду спать ложиться. У меня завтра восемь уроков.

– Вы еще работаете? – удивилась Вера. В ответ женщина рассмеялась.

– А ты проживи на одну пенсию, – сказала она, – да к тому же молодых педагогов у нас, знаете ли, негусто. Всем столичные условия труда подавай! – сказала она и вышла из кухни.

Вера допила чай, встала из-за стола, когда хозяйка квартиры внесла на кухню упитанного рыжего кота.

– Знакомьтесь, – улыбнулась женщина, – это – Мурчик.

Вера тоже не смогла сдержать улыбку, взяла кота на руки, отметив, что он был абсолютно не против.

– Сейчас вынесу из туалета его лоток, – сказала Любовь Ильинична.

– А корм? – спросила Вера.

– Дорогуша, мы люди простые, – ухмыльнулась хозяйка, – и кот у меня ел все то же, что ела и я сама. Кормами не баловала. Светлана, насколько мне известно, тоже.

Вера попрощалась с соседкой, поблагодарила ее за чай и за кота, на которого совершенно не рассчитывала, поднялась на этаж выше, держа в одной руке свое «рыжее наследство», в другой – его лоток, поставила лоток на пол и с трудом, пытаясь удержать Мурчика, открыла входную дверь своей квартиры. Кот тут же спрыгнул с рук и, подняв хвост пистолетом, побежал в родной дом. Он с осторожностью все обнюхивал, словно проверяя, что изменилось в его отсутствие.

– Хозяйки твоей больше нет здесь, – печальным голосом сказала коту Вера. – Теперь будешь жить со мной. Эх, нужно было хоть спросить, сколько тебе лет…

Кот запрыгнул на кровать, и Вера решила его не прогонять: у него здесь прав было куда больше, чем у нее самой. Она поделилась с котом колбасой и налила ему воды, решив, что завтра обязательно найдет зоомагазин и купит кошачий корм. Мурчик, в свою очередь, вел себя, как и полагается домашнему коту: проверил и обнюхал всю квартиру, поужинал, сходил в туалет и лег спать на кровать, скрутившись комочком.

Вера еще раз осмотрела комнату: шкаф, комод, кровать, кресло и две тумбочки. В тумбочках были книги, и это она уже знала. В шкафу и в комоде – вещи. Но на шкафу стояли антресоли, а туда Вера не заглядывала. Она залезла на стул, открыла первую из двух антресолей и увидела в ней две обувные коробки. Кот наблюдал за действиями новой хозяйки, но не вмешивался. Вера осторожно достала коробки, положила их на кровать и присела рядом с котом.

– Ну, давай посмотрим, что у нас здесь, – сказала ему Вера.

В первой коробке лежали фотографии, сделанные в разные периоды жизни Светланы Порошиной: здесь были фото, по всей видимости, с работы, фотографии с какими-то знакомыми, черно-белые фото из молодости покойной. Вера отметила для себя, что с интересом рассматривает женщину с фотографий, в которой узнает многое собственных черт: карие глаза, густые, каштановые волосы, средний рост. Несмотря на то, что Светлана родила четверых детей, она была весьма стройной, как и сама Вера. На фото Вера внимательно присматривалась ко всем мужчинам, что были изображены рядом с Порошиной, но никого не могла бы отнести к тому, кого связывали бы со Светланой теплые чувства.

Мурчик протянул переднюю лапу, касаясь ею ноги Веры, как бы обозначив ее: моя. Вера не была против, ей даже это было приятно. Рядом с фотографиями в первой коробке лежали квитанции по оплате коммунальных услуг, которые Вера отложила в сторону – в этом ей точно необходимо разобраться, но чуть позже. Еще там лежали какие-то чеки, гарантийные талоны – все это не интересовало Веру. Она взяла вторую коробку.

Во второй коробке лежало несколько картонных папок для бумаг с завязками: такие, какие нередко использовали в своей работе бухгалтеры. На первой папке было написано «Иришка». Вера очень медленно развязала завязанный на папке бантик, словно боясь повредить содержимое папки. Внутри лежали черно-белые фотографии маленькой девочки: стандартные домашние кадры обычного ребенка в обычной обстановке. На некоторых фотографиях была изображена и Светлана – молодая и счастливая мама. Фотографий было немного: Вера уже знала, девочка прожила всего три месяца.

– Странно, – сказала сама себе Вера. – Ребенок совершенно не выглядел больным. Что же случилось? Может, какой-то врожденный порок сердца или другое генетическое заболевание?

Вторая папка, ожидаемо, была подписана «Славик». В этой папке черно-белых фотографий было примерно в два раза больше, а на последних кадрах маленький мальчик даже был запечатлен ползающим. Ползающим и улыбающимся малышом.

– Почему вы умирали? – снова произнесла вслух Вера. – Что с вами было не так?

На третьей папке тем же почерком, что и на предыдущих двух, было написано «Катюша». На фотографиях, что хранились здесь, Светлана выглядела совсем юной, но, несомненно, счастливой матерью – это был ее первый ребенок. Катя, как и Ира, прожила всего три месяца. Вере вдруг стало безумно жаль женщину, к которой всю жизнь испытывала пускай не ненависть, но точно презрение. Сама Вера потеряла ребенка на позднем сроке беременности, и это было тяжелейшим ударом для нее. Однако она не держала его на своих руках, не кормила грудью, не пеленала и не пела перед сном колыбельные. Она не радовалась, услышав первое «агу» или увидев первую улыбку малыша. Вера потеряла своего ребенка, не успев обрести его. Светлана Порошина же родила каждого из этих троих детей, она прижимала их к своей груди, купала их и укачивала на своих руках. А потом хоронила. Как она вообще не сошла с ума? Вера подумала, что она сама точно бы свихнулась на месте Порошиной. Как знать, может, та и свихнулась, а потому и отдала младшую дочь в приют?

Четвертая папка была подписана «Верочка». «Верочка» – в этом слове было что-то родное, нежное, материнское. Вере стало не по себе. Неужели мать все же любила ее? Неужели, четвертый ребенок был желанным? Неужели мать питала к ней теплые чувства?

Вера родилась в ноябре 1987 года. Она открыла галерею в своем телефоне, нашла фотографии, которые делала в этот день на кладбище и посчитала: она родилась через одиннадцать месяцев после смерти Иры, третьего ребенка Порошиной. Но Вера не умерла ни в три месяца, ни в полгода. Она до сих пор жива и вполне здорова. Она развязала шнурок, открыла папку, которая была на порядок толще и тяжелее трех предыдущих, открыла и обомлела: сверху лежали цветные, распечатанные на современном принтере, фотографии, которые Вера менее года назад выкладывала в социальных сетях. Она перебирала фото одно за другим, понимая, что Светлана Порошина следила за ее жизнью, наблюдала со стороны безмолвным зрителем, не вмешиваясь и не заявляя о себе. Но она так ни разу и не написала, не позвонила, не дала о себе знать. Светлана не предлагала дочери начать общение, наладить много лет назад утраченные отношения, но она и не попросила Веру о помощи, хотя и знала, что смертельно больна. Вера всего этого не могла понять. Почему мать все эти годы не упускала ее из виду? Что это – чувство вины? Интерес? Она вычеркнула дочь из жизни, но не из своей памяти, и все эти годы, судя по найденным Верой фотографиям, хоть немного, но все же была в курсе того, что происходило в жизни ее единственного выжившего ребенка.

Ниже цветных фото лежали фотографии, которые Вера никогда не видела: на этих фотографиях была изображена она маленькая и ее мать, которая абсолютно на всех кадрах выказывала искреннюю радость и любовь к своему ребенку. Но некоторые фото, как заметила Вера, были обрезаны. Кого-то Светлана умышленно вырезала с фотографий, и, кажется, Вера догадывалась, кого именно – отца. Значит, он все же был? Он когда-то присутствовал в ее жизни буквально, физически? Выходит, он все же не был мифическим персонажем, выдуманным женщиной на ходу во время регистрации своего новорожденного ребенка.

Под папками лежало три свидетельства о смерти детей. Причина в них была указана одна: «Сердечная недостаточность».

Вере стало не по себе. То, что раньше она принимала за основу истории своего детства, сейчас казалось чем-то надуманным и абсолютно несоответствующим действительности. Светлана не забывала ее, она следила за жизнью дочери в социальных сетях, хранила ее детские фото точно так же, как и хранила фотографии других своих детей. Но почему же она не связалась с Верой? Почему не попыталась наладить отношения? Почему не была настоящей матерью?

Вера осмотрела другие места в квартире, где еще могли храниться документы либо фотографии, которые смогли бы пролить свет на загадочную историю ее детства, ее семьи, ее матери, ее отца. Но она не нашла ничего, что могло бы дать хоть какую-то подсказку на главный вопрос: кто же такой Порошин Анатолий.

Ночью в приюте должна была быть полная тишина. Никто не смел разговаривать, ходить по комнате и уж тем более по коридорам, запрещалось читать под одеялом книжки при свете от где-то раздобытого фонарика. Тишина должна была стоять гробовая.

Но тихо не было. Кто-то перешептывался в дальнем углу большой комнаты, в которой помещалось двадцать кроватей. Два детских голоса взволнованно что-то обсуждали, однако Вера не могла разобрать, что именно. Ей вдруг стало страшно, что кто-то из нянечек ночной смены услышит этот шепот, и уж тогда всем, кто находился в комнате в тот момент, не позавидуешь.

Она хотела высунуться из-под одеяла и сказать тем, кто болтает, чтобы они умолкли и не навлекали на остальных беду, но опасалась, что как раз в этот момент откроется дверь, и заметят именно ее. Поэтому она и лежала молча, нервничая из-за того, что ей не только не дают поспать, но и подвергают опасности быть наказанной.

– Как думаешь, она нас видит? – шепнул один голос.

– Не знаю. Самому интересно, – ответил второй.

– Слышит так уж точно, – уверенно добавил первый.

– Но другие ведь нас даже не слышали.

– Она – это ведь не какие-то другие. Она такая же, как мы. Она одна из нас.

– Она не такая. Она взрослая.

– Какая разница? Это же все равно Верка.

– Она нас забыла…

– Ничего она не забыла! Она же вернулась, а, значит, помнит.

– Она вернулась как раз потому, что не помнит. Если бы помнила, ни за что бы не вернулась.

– Я хочу посмотреть на нее поближе…

– Ты чего, не надо! А если она заметит тебя и испугается?

– Отчего ей меня пугаться? Она же меня знает.

– Отчего? Да оттого, что ты умер!

После этой фразы Вера не выдержала и откинула одеяло.

– Кто там? – негромко спросила она.

Голоса умолкли.

– Кто там? – настойчиво повторила Вера, все еще стараясь сильно не шуметь.

– Это мы, только, пожалуйста, не бойся, – раздался негромкий детский голос.

– Кто «мы»? – переспросила она.

В дальнем углу кто-то зашевелился. В темноте Вера разглядела, что в ее сторону движутся две невысокие фигуры.

– Сашка? – удивленно шепотом спросила она.

От двери со вставками в виде мутных стекол исходило слабое свечение коридорной лампы, позволяя видеть лишь очертания приближающихся из дальнего угла комнаты фигур.

– Ваня?

Мальчишки подошли ближе к кровати, на которой лежала Вера, и она, рассмотрев их, вскрикнула от ужаса: босые белесые ноги оставляли на полу после себя липкие, влажные следы, потертые пижамы выцвели и висели лохмотьями, оголяя такие же бледные участки кожи на теле, но больше всего Веру испугали глаза, а точнее – их полное отсутствие: на бледных лицах явно неживых мальчишек зияли темные дыры пустых глазниц.

– Что вы такое? – испуганно спросила Вера.

– Ты же узнала нас, – сказал один из мальчиков.

– Вы снитесь мне, вас нет.

– Снимся, и все же мы есть.

За дверью послышались шаги.

– Прячься, – сказал Вере неживой мальчишка, – прячься скорее.

– Саша, – ответила Вера, игнорируя его призыв куда-то и от кого-то спрятаться, – тебя же усыновили… Я помню.

Бледные детские губы растянулись в насмешливую улыбку, обнажая гнилые пеньки зубов.

– Если бы так, – прошептал мальчик, – если бы так…

Кто-то взялся за дверную ручку, щелкнул засов, скрипнули петли.

– Прячься, – шепнул удаляющийся детский голос.

Вера по-детски укрылась одеялом с головой. Она слышала, как чьи-то шаги приближались к ее кровати. Сердце стало быстро-быстро биться, и Вера снова почувствовала себя маленькой девочкой, которая боялась оказаться в немилости у дежурной нянечки. Она зажмурила глаза. Чья-то рука взялась за ее одеяло и стала медленно его с нее стягивать. Одеяло сползало все ниже и ниже, пока Вера не почувствовала, что начинает замерзать.

– Я не боюсь, я не боюсь, – шептала она себе под нос, словно девчонка, крепко зажмурившись. – Я – взрослая женщина, в конце концов! И я не боюсь!

Она резко распахнула глаза. Рассвет был с другой стороны дома, а потому свет слабо пробивался сквозь окно и незастекленный балкон. Одеяла действительно не было – оно лежало на полу. Видимо, Вера столкнула его ногами во сне, причем давно – на одеяле мирно спал рыжий кот.

В квартире было прохладно. Вера надела домашние тапочки, которые ей не принадлежали, накинула на себя чужой махровый халат, который вкусно пах не ее кондиционером для белья, и пошла на кухню ставить чайник, воду в котором много лет подряд каждое утро кипятила не она. Все, что ее окружало – было не ее миром, и ей было не по себе от того, что ей приходится пользоваться всеми этими вещами. Она насыпала в чашку растворимый кофе, достала молоко из холодильника, села на стул и, глядя в окно, стала обдумывать свой сон.

Вера помнила и Сашу, и Ваню. Эти мальчишки были, кажется, на год младше самой Веры, и они были сиротами. Она не помнила фамилию Вани, только Саши, но помнила, что и одного, и второго мальчика усыновили. Тогда им было лет по десять. Невиданная редкость для их приюта: за одно лето сразу двоих пацанов взяли в приемные семьи. Конечно же, без сомнений, это ее вчерашний поход в старинную усадьбу повлиял на сознание, которое выдало такой жуткий, странный сон, а мрачность заброшенного интерната добавила в него темных красок.

Чайник засвистел. Вера выключила газ, налила воды в чашку, добавила молока.

– Вот бы узнать, где они сейчас живут, – сказала она сама себе вслух.

Вера забыла о том, что нашла вчера в коробке из-под обуви, хранившейся в квартире ее матери. Осознанно забыла, на время. Сейчас она думала только о двух некогда знакомых ей мальчишках, которые приснились ей этой ночью. Приснились в столь жутком сне, что, вспоминая их бледные, неживые лица, у Веры бежали мурашки по всему телу.

Ее подруга, которая уже в Москве помогла ей первое время после выпуска из интерната с жильем и работой, погибла два года назад. Вера не хотела вспоминать о ней, потому что воспоминания те проносили только боль, однако не могла. Она любила подругу, к тому же больше ни с кем из выпускников приюта не общалась.

Вера выпила вторую чашку растворимого кофе, пока выполняла определенный ряд задач по работе, сидя за ноутбуком на кухне. Мурчик спал на соседнем стуле на мягкой подстилке, предпочитая держать под своим неким кошачьим контролем действия новой хозяйки в его квартире. Закончив, Вера закрыла рабочие приложения, зашла в поисковую систему, написала название своего интерната и дописала одно слово: «Архив». Разумеется, данные никто не оцифровывал, да к тому же информация столь щепетильного характера не должна была быть в сети в открытом доступе, и Вера это прекрасно понимала. Но она надеялась, что ей повезет, и архив с приютскими документами будет храниться в черте города, а не в областном центре, однако в интернете никаких данных об этом не нашлось.

Насилу позавтракав, Вера оделась теплее и пошла в ближайший зоомагазин. Утром Мурчику досталась сосиска, но уже на обед Вера планировала обеспечить своего неожиданно свалившегося на ее голову «нахлебника» хорошим кошачьим кормом. Уж если выпало ей унаследовать животину, ухаживать она будет за ней подобающе.

Вера купила сухой корм, игрушки и наполнитель для лотка и вернулась домой. Мурчик оценил обновки, благодарно потерся о ноги новой хозяйки и даже замурчал.

– Ну что, рыжий, – сказала Вера, – остаешься за главного. Не скучай здесь. А я пойду искать ответы…

Глава 3

Саня и Ваня

Холодный ветер не прекращал носиться серыми дворами пятиэтажек, от которых так и веяло мрачностью и какой-то безысходностью, что так и норовили пробраться внутрь всех жителей этих домов, вытеснив из их сознания все живое и светлое. Только теперь Вера обратила внимание на то, что дворы наполнены бездомными кошками и собаками, и это еще больше предавало местному пейзажу атмосферы заброшенности и уныния.

Вера, пользуясь подсказками навигации, уверенной походкой шла к администрации города, где располагался городской отдел образования, который, если доверять логике, и должен был взять на себя ответственность за сохранность архива интерната. В фойе сидела пожилая женщина, которая осуждающим взглядом посмотрела на незнакомую ей молодую женщину и без стеснения изучила ее сверху донизу, после чего поинтересовалась, куда та направляется.

– Третий этаж, налево, – было сказано Вере, когда она пояснила, что ей необходимо попасть в отдел образования. Там ее ожидал не менее приветливый прием.

– Что именно вас интересует в тех бумагах? – спросила недовольная женщина, сидевшая в кабинете, которая всем своим видом подтверждала, что она работает именно в отделе образования: высокая прическа, белая объемная блузка с рюшами, черный пиджак, повидавший уже не один школьный выпускной, и классическая черная юбка чуть ниже колена с небольшим разрезом сзади. Как и полагается, на груди лежали очки, к дужкам которых был прикреплен шнурок, идущий вокруг шеи женщины-секретаря. – Подобную информацию не разглашаем, – ответила эта же сотрудница, когда Вера в третий раз повторила ей, что хочет взглянуть на бумаги о ее собственном поступлении на обучение (отбывание срока) в местном приюте.

– Я не прошу у вас данные о детях, кого тайно усыновляли, – спокойной сказала она, – ведь именно это является основной тайной, верно? Я всего лишь прошу дать мне информацию, касающуюся меня лично. Неужели я не имею на то права?

Конечно, Вера лукавила. Она надеялась, что никто не захочет с ней возиться, и ее просто отправят одну на часок в архив. А, получив доступ к документам, она уже сможет хоть что-то выяснить о том, когда и куда переехали вдруг приснившиеся ей мальчишки, которые все никак не хотели выходить из ее головы.

– Я взрослый человек, – весьма настойчив добавила Вера. – Я пятнадцать лет прожила в том интернате. А сейчас человек, который меня туда отправил, умер, так и не рассказав мне причину своего поступка. Возможно, из архивных документов я узнаю хоть что-то, что сможет пролить свет на мое детство. Будьте же человеком. Неужели вам самой не захотелось бы все это разузнать, окажись вы на моем месте?

С этими словами Вера аккуратно положила под одну из многочисленных бумажных папок с завязками, что лежали на столе, синюю двухтысячную купюру.

– У вас один час, – тут же сказала женщина с высокой прической. – И накиньте на себя куртку. Там холодно. Архив находится в подвале.

Они спускались в подвал. Работая не первый год в банке, Вера прекрасно знала, что архивные документы должны храниться в условиях, при которых бумага не испортится, не покроется плесенью, не отсыреет. Подвал – наихудшее место для размещения архива. Но также она понимала, что здесь это никого не волновало. Шанс, что хоть кто-то еще в ближайшее десятилетие захочет взглянуть на эти бумаги был ничтожно мал.

В подвале было действительно холодно, однако вполне чисто и светло.

– Их сгрузили сюда сразу после закрытия интерната, я сама тогда только школу закончила, – сказала секретарь. Вера постаралась не выказать удивления, только что осознав, что дама, которая ее привела в архив, была, судя по ее словам, моложе самой Веры, хотя еще минуту назад Вера была уверена, что ей не меньше, а то и больше сорока лет. Мысленно Вера поблагодарила судьбу за то, что ей вовремя удалось покинуть этот печальный городок, иначе выглядеть она сейчас могла бы на все пятьдесят, при этом считая это нормой и неотвратимостью.