Мертвые кости, живая душа

Глава 1

Святые не болтают попусту – это неугодно Святому небу и противоречит достоинству. Святые терпеливы, потому что бесконечны во времени.

Святые спокойны, потому что никакие земные волнения и страсти их более не задевают.

Святые совершенны, могущественны.

Но иногда даже им трудно принять решения.

Мойра, вся в корке засохшей грязи, с дорожками от слез на обеих щеках, переступала с ноги на ногу под неподвижным взглядом пятого деревенского Святого. Она старательно держала взгляд опущенным, но не в пол, а в табличку на его груди. Сверху на полированной поверхности было написано “Святой Томо-кузнец, распорядитель земель”, а снизу одной строкой появлялась его речь, обращенная к грешнице, и буквы там сейчас так быстро мелькали, что будь Святой обычным человеком, он бы, вероятно, орал.

“Как посмела ты тревожить покой мертвых? Нет у тебя ни капли почтения ни к предкам, ни к соседям, ни к Святым?”

“Кто надоумил тебя, скудоумную, раскапывать могильную яму?”

“Как посмела ты касаться костей и трупов?”

Мойра всхлипнула и вытерла грязным рукавом нос. Она и сама не знала, как так вышло.

“Как посмела ты достать из могилы труп усопшего Альдо?”

“Не думаешь о себе, о своей душе, пожалела бы его, бо теперь его посмертие нарушено и никто не знает, что теперь будет с ним, проснется ли он на последний бой и последний суд.”

“Ты прожила бы свою жизнь, и в посмертии вы встретились бы, презрев отчаяние, в жизни вечной, а теперь никто не скажет, будет ли эта встреча, бо ты навлекла проклятье на вас обоих своим неразумным.”

“Навсегда разлучены, и оба прокляты”.

– Но, – икнула Мойра и снова вытерла нос. Если ей и было страшно до того, то сейчас стало еще хуже. – Но … Он меня сам позвал. Альдо. Он позвал меня! Он сказал, что земля давит ему на грудь, что дышать нечем, и снизу костяные руки хватают и держат. Он звал меня, – девушка всхлипнула. – Святенький Томочка, я же ничего не сделала плохого! Он просто меня позвал, и я пошла ему помочь. Он сказал мне, мне сказал, сам сказал, что он живой, что его живого закопали!

“Глупая женщина, бо не понимаешь, что без слова Святых никого в землю не положат, никого не упокоят. Лично я и Святой Ляшко-мельник охотника Альдо смотрели перед похоронами, и все обряды провели. Мертв он был, женщина, мертвее некуда, упокоилась его душа и уснула, чтоб ждать очищения тела, да ты всему помешала.”

“Глупая ты, грешная женщина, бо его спасение отняла и свое, тоже”.

В душе у Мойры все переворачивалось и гудело, и ныло, как растревоженная рана.

– Но он говорил со мной! Он сам пришел ко мне, и помощи просил, как я могла не слушать его?

Святые не испытывают эмоций, их нельзя разжалобить, да Мойра и не пыталась – ей просто было больно и страшно, и ощущение, что она совершила непоправимую ошибку, нависало над ней, словно карающая длань Святого.

“То был не он, а злой дух. Злой дух тебе нашептал в уши, бо честный мертвец не говорит, не приходит к живым. И под научением злого духа ты душу свою запятнала, и посмертие у Альдо-охотника отняла. Горе тебе, женщина неразумная, большое горе.”

Мойра обхватила себя руками, попыталась что-то сказать, но горло сжало слезами, и вместо слов выходил какой-то звериный вой.

“Только что делать теперь с тобой – не понятно, бо согрешила ты так, что мне, убогому, и не определить меры вины твоей.”

Между собой Святые и вовсе не говорят – никогда и никто такого не видал, но как-то между собой они связаны. Святые в одной деревне обычно знают решения друг друга, и все, что происходит, а про соседние поселения – уже меньше. Что и говорить за дальние земли – конечно, Святым видно и слышно дальше, и какие-то отголоски до них долетают вперед обычных вестей, но все равно – не так крепка связь.

“И никому из Святых нашей деревни того не дано.”

Святой Томо-кузнец был самым молодым из святых деревни. Он встал всего-то лет сорок назад, и отец Мойры еще помнил те времена, когда Томо не было в доме старейшин. А Мойрин дед помнил его простым человеком, вот так вот, только не рассказывал ничего и никогда, только скрипел, кряхтел и приговаривал, что было же тогда времечко.

“Должна была ты сразу ко мне прийти, когда злой дух тебя позвал, ко мне или к любому из своих Святых. Но ты пошла на кладбище, и в ночи, как проклятая, раскопала могилу, тело Альдо достала и осквернила своим прикосновением. Идти тебе, женщина, к Святому Престолу, испрашивать Святого суда, молить о прощении и каяться. Бо если будешь ты искренне просить, может, отмолишь свой грех, и Альдо в посмертие счастливое отпустишь с миром.”

– К Святому Престолу? В город? – ужаснулась Мойра. Она дальше ручья никуда не ходила сама, и с отцом дальше окружной ярмарки и не бывала. – Как же я туда пойду?

“Пешком”, – ответил Святой строго. – “Бо как кающаяся грешница должна пешком идти, сбивая ноги в кровь, весь путь от своего порога до Святого престола. Собирайся и иди, и знай, что не ждем мы твоего возвращения без прощения, без покаяния.”

– Но, Святенький Томочка, – у Мойры разом ослабели ноги, и она упала на колени, глядя на бесстрастный посеребренный лик Святого снизу вверх. Дед говорил, они всей деревней тогда, четыре десятка лет назад, собирали деньги на богатое убранство для своего нового Святого. – Я даже дороги не знаю туда!

“Торный тракт выведет. Все они в город ведут. Ступай прочь, нет тебе места в Пречистом и в семье, в памяти Святых нашей земли, пока не искуплен твой грех. Ступай прочь, бо больше не вижу тебя, не слышу тебя, не знаю тебя.”

Это было настоящее проклятье. Мойра знала, что Святые иногда проклинают людей, истогают их из родной земли, запрещают им в ней лежать, ходить по ней, но никогда не думала, что такое когда-то случится с ней. Это казалось очень далеким, очень страшным, предназначенным для самых жутких из всех преступников, которых запрещено класть в землю для очищения, а теперь это она сама – грешная из грешных, проклятая, которой не будет покоя, пока вина не будет искуплена.

В деревне новости разносятся быстро: на одном конце чихнут, на другом говорят “будь здоров”. Когда Мойра шла от дома старейшин, люди, односельчане выходили из домов и смотрели на нее, молча, не решаясь говорить, и детей придерживали, чтоб не смели к ней подходить. Словно в один миг она стала чумной, заразной. Из всех них только Лантара, мать Альдо, шагнула было к Мойре, но старый Ормо придержал жену за плечи, и только тяжелым взглядом вскользь мазнул по еле бредущей по улице девушке.

Старый Ормо поздно женился, и детей у него успело народится только двое, а теперь вот и вовсе только одна дочь и осталась. Ведь говорили ему, нельзя так, надо, чтоб пять, или шесть, мало ли что? Но уж что теперь. Как есть, так и есть, хоть и неладно вышло.

Всю жизнь, с самой юности, Ормо был солдатом в армии лорда Кронде, и прошел с ним долгий путь до дальних чужих стран со Святым Маршем. Тридцать лет провел он вдали от родины, и оттуда, из неведомых земель, и привез свою Лантару.

Конечно, звали ее тогда иначе, другие имена в той стране и другие люди, и обычаи другие. Когда Ормо приехал с ней, она долго дичилась всего, и особенно боялась и сторонилась Святых. Что и говорить, она из диких людей – не чтят там, на ее родной земле, своих мертвых, и не поклоняются Святым, а каких-то ложных демонов только и почитают, от того и объявил Император Святой Марш против них.

Долго тогда, двадцать лет назад, решали Святые, как быть с хорошенький, но такой чуждой пленницей, не хотели принимать ее в деревню, как свою. Но Ормо упрямый – добился своего. Томо, Ляшко, Дягло и Бово все вместе святовали пленницу, опускали в землю, хоть и кричала она и отбивалась, и нарекли ей имя, как младенцу, приняли ее как свою, и с Ормо на следующий же день и поженили. Только самый старший, Святой Лоуно, во всем этом не участвовал – но да он и устал уже тогда от мира так, что на следующий год и ушел в Город, к Святому Престолу, чтобы навсегда влить свой голос в хор Святых.

А теперь той же дорогой пройдет Мойра, но с другой целью.

Пройдет ли, или по дороге сгинет? Скорее, сгинет, проклятая, лишенная приюта и после смерти.

И отец, и дед, и мачеха – никто ни слова Мойре не сказал. Мачеха сунула ей котомку, уже собранную, готовую. Никого из братьев и сестер не пустили к ней, и меньшую оттащили от окна, откуда она пыталась ей помахать. Из рода исторгнутая вон, вот так-то. А все из-за чего?..

Все Альдо любили. Особенно девушки – ни одна не могла оторвать от него глаз, ни одна бы не отказалась, если бы Альдо пригласил ее на танцы. Он был завидный жених – конечно, не только красавицу-пленницу Ормо привез из дальних земель, но и добычи изрядно!.. Да и сам собой Альдо всем был хорош.

Дед говорил, что он родился весь белый – белая кожа, и глаза, и волосы, и оттого Святой Томо и нарек его так, “белый”, Альдо, и только потом, через год или два белые глаза мальчика стали фиалковыми, а волосы – черными, как у матери. Мойра этого не помнила – она была немного помладше, и не застала его белым, но дед уверенно говорил, что так все и было, а дед все знал про всех в деревне. И дед же и говорил, что Ормо никак не мог решить, к кому заслать сватов за женой для единственного сына: все девицы в Пречистом были хороши, да только за рекой, в Благочинье, были еще лучше и богаче, но Святой Бово, устроитель судеб, не давал никак разрешения оттуда взять для Альдо жену.

А теперь и поздно было.

И как Мойра могла не откликнуться, когда Альдо сам ей в окошко постучал, позвал ее и стал просить о помощи? Он был белым, как дед рассказывал, и почти прозрачным, и звал ее, умолял. Какие Святые, какая подмога? Мойра встала, оделась, как получилось, и побежала через лес на кладбище, потому что Альдо было там плохо, потому что Альдо ее позвал, и земля давила ему на грудь там, где лежат мертвые.

Ни секунды сомнения у Мойры ночью не было – а сейчас все это казалось просто странным кошмарным сном, который никак не мог закончится.

– Батя, – одними губами позвала она отца, надеясь, что сейчас он махнет рукой, прижмет ее к себе и никуда не отпустит.

Но он только покачал головой, хоть и видно было, что в углах глаз блестят слезы. Никто не пойдет наперекор Святым – не даром они поставлены следить за порядком, чтобы все было верно и ладно, чтобы не было никакого греха. Даже отец ради любимой дочери от безмерно любимой первой жены, давно почившей – ни слова поперек не скажет.

– Ласочка, – прокряхтел дед, и отец вскинулся почти в страхе.

– Да ты чего, батяня? Проклянут и нас.

– Да мне скоро в землю самому ложиться, – отозвался дед и, видимо, из чистого упрямства, шагнул к Мойре, обнял ее, погладил по голове. Мойра с трудом втянула в себя воздух, пытаясь втянуть и слезы, тоже. Дед был родной, близкий, от него пахло домом и чем-то родным. – Вот как лягу, может, примет меня земля, очистит и встану я Святым из нее, вот так-то. Тогда и порядок тут ишшо наведу, по своему, по-нашенски. Ты, Ласочка, не бойся. Благословляю я тебя в дорогу, и буду ждать. Пока не вернешься, умирать не стану. Возвращайся, штоб я хоть помереть смог.

– Деда. Что я наделала-то?

– Шшо наделала, то и наделала. И шшо теперя, обосраться и не жить? Давай уж, иди и живи, и вернись, а то зажился я, а теперь вот, тебя ждать обратно ишшо.

Мойра хотела умереть и плакать, а вовсе не идти куда-то за тридевять земель, но она кивнула деду и побыстрее выпустила его, а то, неровен час, принесло бы еще кого из Святых, хоть они и только по делу и выходили из дома старейшин.

– Прощайте, родимые, – нижняя губа девушки дрожала, и выговорила она с трудом, но поясной поклон отвесила. – И вы прощайте, земляки. Дяденька Ормо, тетенька Лантара, простите, если сможете.

Закинула котомку на плечи и пошла, заплетая ногами пыль, прочь по дороге.

– В другую сторону, – закричал ей кто-то через несколько шагов. – Слышь? Святой престол в другую сторону!..

Мойра сжалась еще сильнее, с носа капнула в пыль большая соленая капля, но она послушно развернулась на дороге и продолжила идти, поменяв направление.

Глава 2

Понятное дело, что сильно далеко она не ушла. Когда окраины деревни и общинные поля скрылись из виду, она еще некоторое время двигалась вперед, крутя в голове одни и те же мысли, жалея себя, ненавидя себя, спрашивая себя, в самом ли деле она обрекла и себя, и Альдо на вечные муки. Но ответов, конечно, не было, и ближе всех к истине всегда были Святые, а Святые говорили, что да, Мойра совершила непростительное.

Земля священна: она порождает жизнь, и она же забирает то, что остается после смерти. Она очищает и освящает, и если человек был в жизни без греха, то очищать в нем нечего, и он встанет из земли целым, как новый Святой. Поэтому вмешиваться в то, что делала сама Земля, было запрещено. Поэтому для всех общих могил на деревенском древнем погосте было правило: вскрывать их для новых похорон можно было не чаще, чем раз в десять лет. А за десять-то лет земля успевала очистить всех, а тех, кому очищение не нужно – показать таковыми. Тогда и вставали те, кто плоть без греха, Святые, и ходили меж живых, и никто лучше них Святую Землю и Святое Небо не слышит и не понимает, поэтому они обустраивают мир.

Конечно, они лучше знали, лучше понимали, что натворила Мойра – ведь они лежали в земле, слушали ее, проникались ею, они знали, как черви точат плоть, как обнажаются кости тех, кто жил с грехом, как очищается тело, освобождая души для последнего суда и последней битвы.

Мойра же посягнула на священное – на свежезарытую могилу. Как положено, на старые кости, на деда Антео, помершего лет пятнадцать тому, опустили тело Альдо в сером саване два дня назад. Лантара бросилась на могилу потом, и плакала, и землю гостями прижимала к груди, причитая о чем-то на чужом языке, пока Старый Ормо не увел ее домой.

А в ночь пришла Мойра, которую Альдо позвал из могилы, и разрыла землю, чтобы ему помочь. И тело в саване вытащила наружу, только оно было мертво и неподвижно, как бы она не пыталась его разбудить.

Утром же явился Святой Ляшко со своим помощником, и там ее и нашли – в бреду возле тела охотника – и сама Мойра толком и не помнила, что делала до утра.

Да ей все и сейчас казалось отборным бредом.

Движение ее иссякло возле верстового столба на торном тракте, на котором был обозначен поворот на проселочную дорогу с двумя колеями от колес телег, на их Пречистое. Вот под этим столбом Мойра и села, прямо в пыль, колени руками обхватила и заплакала.

Она плакала по дому, который оставила; по деду, который будет ее ждать; по младшим сестренкам, которых она любила; по подружкам, которые теперь даже края одежды ее забоятся коснуться; по своему крохотному углу в доме у окна, который теперь, наверное, отдадут Таларе; по своему горькому посмертию, которое ее ждет, если она не допросится прощения у Святого престола; по любимой свинке Господарю, которого она третий год защищала от съедения – теперь, наверняка, после первого же поста он попадет на стол; по веселому, красивому Альдо, которого она теперь помнила ледяным и серым окоченевшим трупом; по его душе. Она плакала… о себе.

– Хорош сопли разводить, – негромко, так, словно слова сносил ветер, сказал кто-то над ее ухом. – Дел куча полная наложена, а ты – реветь. Вот дура-девка.

Мойра подскочила в ужасе, хлюпая носом и размазывая сопли пуще прежнего, но с первого взгляда никого не увидела.

– Кто здесь?!

– А кому еще тут быть? А, на свету не видно. В тень отойди, что ли.

– В какую тень?

– В лесочек.

– А ты кто?!

– Не узнала, что ли? Я, значит, из-за тебя в посмертие не войду, а ты меня даже не узнаешь?

– Альдо? – недоверчиво переспросила Мойра, но почти бегом затрусила к деревцам невдалеке, прижимая котомку, чтоб не хлопала. В тени смогла разглядеть – рядом с ней стояла белая смутная тень, в которой она легче легкого узнала молодого охотника.

– Чур тебя, – наконец, опомнилась она, а он только оскалился весело, как бывало, делал живым. – Святенький Томочка сказал, что ты злой дух, который меня обманывать пришел, а вовсе не настоящий Альдо! Все добрые души ждут в чистилище, пока плоть очистится, а не ходят среди живых.

– Это те, кто этой земли, – кивнул Альдо. – Я так думаю. Мать меня предупреждала, что у нас, наполовину чужеземцев, может быть все не так, как принято в этой стране. Только вот она надеялась, что умрет вперед нас обоих, меня и сестры, и мы сможем выяснить, что именно будет с ней, и заранее решить все для себя.

– Погоди, – Мойра на ощупь опустилась на сухой ствол старого поваленного дерева, очищенный от веток поколениями ходящих за дровишками детей, и во все глаза уставилась на Альдо. Вернее, на его призрак. И на всякий случай котомку перед собой выставила, словно та могла ее чем-то защитить. – Но как же так, что Святые про такое не знают?

– Или не хотят знать. Или не говорят. Мать рассказывала, что когда научилась местному языку, то пыталась говорить со Святым Лоуно, а потом и с Бово, и с остальными, о том, что ей не можно умирать, как местным, и хоронить с местными нельзя. Она потому и детей больше рожать забоялась, вдруг кто не выживет? А что делать, не понятно.

– И чем она такая другая?

– Все люди в ее родном краю посвящены Незримым. И святование, она верит, ничего не меняет, потому что метка Незримого дается до рождения. Как только она понесла мной, она говорила, она знала, что на меня посмотрел Незримый Охотник. А на сестру – Незримая Пряха. А похоронить того, кто посвящен Незримому, как хоронят тут – нельзя. Встанет и пойдет, да не как Святой, а совсем даже наоборот. Поэтому надо сжечь. Мать всегда говорила – что ее, если что, надо выкопать обратно и тело предать огню, как делают на ее родине.

– А что же она сама тебя не выкопала?

– Да отец ее запер, и сестру, тоже. С ума, говорит, сбрендили совсем от горя, кто же хоронит в огне?

– Так тогда нет чистого тела, чтобы воскреснуть в конце времен, на последний суд и последнюю битву. Если сжечь-то.

– Вот именно это он и сказал. А от меня и вовсе отмахивается, как от злого духа. Только ты не отмахнулась, так что тебе и доделывать то, что было начато.

– Это что еще?

– Выкопать меня опять и сжечь.

– Это ты сбрендил совсем. Меня уже изгнали из-за тебя!

– Так, значит, уже и бояться нечего. Самое худшее – уже случилось. Разве нет? Эй, выше нос, кусок мяса. Зато ты точно знаешь, что ни на что такое меня не обрекла, что там тебе Святой Томо пел.

– Так это что же, меня зря изгнали, что ли? – встрепенулась Мойра. – А как же быть?

– Тебе, в любом случае, идти к Святому Престолу, получать свою епитимью. А мне надо сжечься, понимаешь? Иначе я сам тебя, как пить дать, прокляну. Буду ходить за тобой и жужжать, пока ты не чокнешься еще раз.

– А я на тебя святой землей.

– А я в ней лежу! И толку никакого.

Это было правдой. Если дух Альдо в самом деле прошел сквозь Святую землю, да еще и кладбищенскую, и отправился ее донимать, значит, такие вещи на него не работают, и от этого Мойре становилось жутковато. Впрочем, выкапывать его труп во второй раз тоже было жутенько, да и вообще – во что она ввязалась то? Ни за что, получается, пострадала.

– Ты мне должен будешь, – наконец, сказала она.

– Интересно, и как это я буду это “должен” отдавать?

– Понятия не имею. Но будешь должен, – пригрозила ему Мойра. – Потому что я тут из-за тебя второй раз пойду могилу раскапывать, понимать нужно!

– Извини, – развел призрачными руками Альдо. – Я бы на тебе женился, если бы был живой, а так даже и не знаю.

Женился бы!.. Почему-то сейчас это вызвало у Мойры такой приступ отторжения, что она даже не могла нормально думать о том, что совсем недавно сама мечтала о высоком и красивом охотнике, и когда он позвал ее после смерти – бегом побежала. Хватило один раз на эти грабельки наступить, чтобы теперь подходить к ним с осторожностью.

И тут до нее дошло понемногу.

Все знали, что Святые не дают разрешения брать Альдо жену из Благочинья. Но, так получается, наверное, они ему и из Пречистого не давали брать? Получается, знали Святые, что-то подозревали? Не могли не знать!.. Значит, потому и не давали Альдо жениться, чтобы не пошла дальше никуда кровь из чужой земли, проклятая этими самыми Незримыми. Что за Незримые, еще разобраться надо, раз очищения тела не признают. Демоны, небось, какие, недаром на них Священным маршем ходили в юности Старого Ормо. И, значит, сестру Альдо тоже не дадут никуда просватать, потому что она тоже той же порченой крови, выходит.

– Щас бы ты женился. Святой Бово, небось, не давал разрешения сватать никого? Ни от нас, ни из Благочинья.

– Не давал, – ответил Альдо, помолчал и потом прищурился – это было заметно даже на его призрачном лице. – Так он, что же, знал, что ли?..

– А вот получается, так, – мрачно кивнула Мойра. – Ладно. Пойдем, как раз, пока до кладбища дойду, свечереет. Так и быть, сожгу я тебя, демона заземельного.

– Эй! Никакой я не демон. Мать говорит, это тут все неправильно.

Мойра встала, вздохнула и, прикинув направление в знакомом до последней тропки лесу, пошла к старому кладбищу, что было на отшибе от деревни, далеко, чтобы не тревожить мертвецов своими делами и живым шумом.

– С чего ты и неправильно?

– А вот что мы мертвецов слушаемся, и вся страна под мертвыми ходит. Такого у них там нет.

– Потому что они еретики проклятые. Не даром на них Император Святой Марш устраивал, и не даром наши победили.

– Победили-то победили. Ну … или это нам так рассказали.

– Да ну тебя. Демон обоссанный, – проворчала Мойра.

Пока она шла, а Альдо за ней, вокруг постепенно темнело, и к погосту они вышли, в самом деле, в густых сумерках, и белого призрака стало уже очень хорошо видно.

К счастью, среди могил царила положенная тишина.

Молча возвышалась часовня Святого Мооро, первого Святого их деревни, теснились к друг к другу вокруг нее немногочисленные могильные памятники семьи лордов Кронде, и выложенные камнями знаки отмечали общие могилы, в которых хоронили всех остальных. Камни возвещали, когда в могилу был положен последний мертвец, и от них считали, когда можно будет здесь хоронить в следующий раз.

Вздыхая, Мойра сходила в часовню за лопатой – она была в следах свежей земли, потому что Альдо перезахоранивали только вот сегодня – и снова, как в прошлый раз, принялась рыть. Альдо крутился вокруг, но, бесплотный, не мог ничего сделать, ничем помочь. Хотя – нет, мог.

– Ты хоть следи, чтобы меня не поймали, нечисть ты поганая, – вежливо попросила его Мойра.

На удивление, Альдо серьезно кивнул и отошел, начал нарезать круги по кладбищу, особенно медленно обходя ту часть, которая смотрела в сторону Пречистого. Хоть за день, наверное, никто и не умер, но кого-нибудь вполне могла принести нелегкая.

И, вестимо, принесла.

Глава 3

Когда Мойра, пыхтя, уже вытаскивала из могилы тело в новом саване, зашитом поверх прежнего, Альдо встревожился и вернулся к ней, торопя.

– От деревни кто-то идет. Медленно. Очень медленно. Но я его чую.

– Святой Бово? – предположила девушка в ужасе едва не упуская труп обратно в зев земли. Оттуда пахло влажностью, пахло застарелым тленом, но тяжелое и жесткое окоченевшее тело Альдо еще не смердело. И на том спасибочки, что называется.

– Кажется, он, – согласился призрак. – Давай быстрее меня тащи отсюда. Не пойдет же он за тобой – не угонится.

– Да как я тебя потащу? Ты тяжелый, как наковальня. Тут и Бово догонит, – Мойра содрогнулась при этой мысли.

Альдо посмотрел на нее, на свое тело в саване, повел плечами и опустился над мертвым серым тюком, словно что-то ища. И потом резко нырнул вперед, растворяясь внутри.

– Альдо? – позвала Мойра.

И внезапно тюк пришел в движение, словно кто-то внутри неловко заворочался.

– Ыыыыыу, – прогнусавило изнутри, и Мойре всего на свете стоило не заорать и не завизжать от ужаса.

– Ыыыыуууусвободыыыыууу, – раздалось дальше, и девушка кое-как поняла, в котомке отыскала охотничий нож и разрезала саван от и до. Бледный до серости, непристойно голый, с ввалившимися щеками и неубранными волосами, Альдо побарахтался немного на земле и медленно поднялся, помогая себе руками. Погребальный венок из белых цветов свалился с его лохматой и грязной головы прямо в разрытую могилу.

Стыдоба-то какая, подумала Мойра, и это было единственное, что она могла всерьез думать. Саван подобрала, кое-как, отворачиваясь от него, навертела ему на бедра и с ужасом отскочила, когда он попытался идти.

– Что?

Оживший труп неловко махнул рукой в сторону от деревни, и все было, конечно, понятно. Им надо было утекать, и чем быстрее и дальше – тем лучше, чтобы Бово не догнал, чтобы никто не нашел.

– Погоди только, – Мойра немного обчистила лопату о землю и бегом вернула ее в крипту – пусть хоть немного запутаются, может, и решат, что это Альдо сам выкопался и ушел, а она тут и ни при чем.

Такие странные были эти надежды, так странно было думать об этом.

Шел Альдо плоховато – но Святой Бово, конечно, ничуть не лучше. Мойра видела много раз, как ходят Святые, и они были, несомненно, медленными. Им некуда торопиться. Святые терпеливы, потому что бесконечны во времени, так вот. Альдо был просто такой Святой наоборот, но он тоже никуда не мог торопиться, потому что окоченевшие члены плохо поддавались его усилиям.

Они шли тяжело, медленно – Мойра то и дело оглядывалась и прислушивалась, боясь, что со Святым Бово был кто-то живой, и этот кто-то живой мог пойти за ними куда быстрей, но постепенно они удалялись от кладбища, и девушка даже представляла, куда именно они идут. Впереди была расщелина с крутыми берегами, по дну которой текла речка, и через нее был перекинут ствол дерева. Дальше этого места они обычно не ходили – дальше была чужая земля, других Святых, и по простым надобностям туда лучше было нос свой не совать.

Но Альдо, даже в своем помрачненном состоянии, был прав – туда уж точно никто просто так не пойдет из Пречистого, будут потом с теми Святыми рядить и судить, а там и время пройдет. А Мойре и Альдо не так много и надо – несколько часов, чтобы сжечь тело, и все. Дальше Мойра сможет пойти дальше, к Святому Престолу, как будто и не было ничего.

Об этом она и мечтала, пока шла то за мерно ковыляющим Альдо, то перед ним, раздвигая ветки, и стараясь на него вовсе не смотреть ни так, ни эдак, потому что ничего в жизни, наверное, не было страшней, чем его стеклянные мертвые глаза, в которых был виден белый отблеск, словно силуэт его призрака в глубине.

– Альдо, ты тут? – спросила она тихонько.

– Уыыыдааа, – ответил он с явным трудом и неохотой. Воздействие на тело явно давалось ему непросто, но Мойра не могла не думать о том, какими бы были глаза Святых, не будь они скрыты драгоценными накладками. Были ли они тем же? Были ли они такими же?… Мысль была чуждой, святотатственной. Тело Альдо было нечистым – настолько нечистым, что святая земля мучала его вместо того, чтобы успокоить, и настолько нечистым, что ему требовался огонь и полное уничтожение. В Святые были чисты – их останки оставались нетленными, и души возвращались в очищенные землей тела из чистилища, чтобы направлять грешников в жизни.

Святые мои, что же я делаю-то?

Потому, наверное, Святые и говорят своими табличками, а не голосом – если бы они говорили вслух, выходило бы так же, как у Альдо, протяжно, ужасно, с присвистами и стонами в пустых легких. И вовсе не в обетах дело, так?

Мойра не могла отделаться от этих мыслей, потому что вставший мертвый Альдо был слишком похож, слишком напоминал, слишком много имел пересечений. Одень его в убор святого, дай ему табличку, и как его отличить? Ходит, двигается, не смердит разложением, сохраняет разум и бодрость духа. Вот и Святой – кроме того, что не Святой вовсе, а нечистый дух в нечистом теле, отвергнутом Святой землей.

Лес расступился внезапно – они шагнули за кромку деревьев и оказались на берегу обрыва, проеденного за долгие годы лесной рекой. Паводки и дождевые разливы год за годом точили берега, углубляя их и забирая деревья, слишком близко оказавшиеся к разлому, и одно из них, могучий древний дуб, чьи корни были оголены и сточены, много лет назад упал поперек, создав из себя неудобный мост. Реку, конечно, можно было перейти и в других местах – там были и нормальные мосты, и тропы, и проселочная дорога даже, но от кладбища это был самый быстрый путь до земель Благочинья и его Святых.

– Ты пройдешь? – встревоженно спросила Мойра, глядя на то, как Альдо сносит и пошатывает.

– Ыуы, – ответил он, даже не пытаясь обернуться. Впрочем, ей все было понятно, что он сказал – потому что, подумав, она решила бы так же. Откуда им знать, пройдет или нет? Но попытаться было надо.

Если Альдо свалится, это, конечно, сильно осложнит задачу – Мойра знала, что Святые от такого не погибают. Их тела могут быть разъединены на отдельные мощи, но от этого быть они не перестают – и если части соединить обратно, Святой снова будет таким, как прежде. Поэтому, Мойра подозревала, что, если Альдо свалится в поток, ее дело по его уничтожению будет затянуто еще сильнее, а ей и так предстоял и долгий путь, и другие проблемы. Значит, надо было убедиться, что Альдо перейдет – и ей не придется шарится ниже по течению, где берега не были такими крутыми, в попытках выловить его поломанное тело для сожжения.

Пошатываясь, мертвый охотник подтащил обе ноги на бревно, и оперся неуверенной рукой на торчащую обломанную ветвь. Мойра шагнула за ним, одной рукой придерживаясь за все, что могла, а вторую протягивая поближе к Альдо, чтобы, если что, попытаться его подхватить. Наверняка, держать равновесие в таком состоянии было куда труднее, чем живому – и по Святым это всегда было заметно. Они никогда не ходили по лестницам даже, не говоря уже о таких ненадежных поверхностях, как висящее над пропастью бревно.

А Альдо шел. Медленней, чем по земле, совсем медленно, неловко, но шел, помогая себе руками, останавливаясь, запинаясь. Пару раз он замирал на месте, пару раз взмахивал руками, пугая Мойру, но продолжал потом идти вперед. Когда другой берег был уже совсем близко, девушка услышала сквозь далекий шум воды и свое пыхтение какой-то звук сзади и обернулась.

Из леса на край оврага как раз вышел Святой Бово в своем рабочем, не парадном облачении, и, обведя поблескивающими в глазницах зеркальными пластинами все вокруг, уверенно двинулся к бревну-мосту.

Мойра, которую от этого пробило как молнией, почти подпрыгнула и резко отвернулась, надеясь, что в темноте Святой Бово ее не распознает. Надежды, конечно, скорей всего, были напрасны, потому что Святые всегда знали, кто из их людей и где шкодит.

Хотя … в первый раз на кладбище ее нашли просто утром – значит, никто из Святых не распознал, чем она занята. Но думать об этом было трудно – в ушах от страха стучала кровь, и девушка принялась легонько подпихивать руками холодную, твердую спину Альдо, пытаясь его подогнать.

Обернулась еще раз, когда они уже слезали с бревна на берегу – и Святой Бово, вопреки всему, что Мойра знала о Святых, как раз ступал на дерево-мост.

Святые не ходят в земли других Святых – это было правило, но, видимо, сейчас дело было настолько важным, настолько неприятным, что его значение перечеркивало все обычные правила. И все из-за них: из-за сына чужеземки, посвященного еще до рождения незримым демонам ее народа, и дуры-девки, которая бросилась ему помогать.

Мойре было страшно. Она дернула Альдо за ледяную руку с пористой белой кожей, и, когда он повернулся в ее сторону всем телом, молча указала на другой берег и на Святого Бово, который медленно, но неотступно двигался по сухому стволу.

– Ыууы, – заключил Альдо и, особенно не раздумывая, уперся руками в вершину ствола, толкая ее вбок и к краю.

Мойра сдержала крик ужаса, прижимая руки к груди и не решаясь ничего сказать, ничего сделать, просто смотрела, пытаясь осознать происходящий с ней кошмар.

– Уыыа, – требовательно сказал Альдо, и, против ожидания, все было понятно – он хотел, чтобы она помогала, чтобы впряглась тоже, участвовала в ужаснейшем святотатстве. Святой Бово же, явно почуяв, что происходит, на несколько мгновений остановился, словно оценивая. Он стоял там, ближе к своему берегу, освещенный тусклым светом вышедшей из-за туч луны, и почему-то Мойре казалось, что она в жизни не видела ничего более зловещего, хотя Святых она знала с детства, привыкла к ним, благоговела перед ними, но никогда не боялась.

Святенький Томочка, Святенький Бовочка – они и называли их так, ласкательно, как своих самых родных и близких людей, а сейчас Святой Бово казался ей порождением злых бездн, и Альдо был ничем не лучше.

Тем не менее… тем не менее Мойра, с сердцем, скачущим как испуганный заяц, налегла на бревно рядом с охотником, упираясь ногами, и вместе они сдвинули его из ямы, пролежанной за годы и годы в земле, и, прежде, чем Мойра успела испугаться еще больше и подумать еще раз, дерево с треском рухнуло вниз.

Она успела увидеть, как Святой Бово, пытавшийся успеть дойти обратно, попытался схватиться за уворачивающийся из под его рук берег, но ухнул вниз, беззвучно и страшно, и только проводила его взглядом, пока его еще было видно.

Глава 4

– Он не орал, – с интересом сказал Альдо. Мойра обернулась на него – бледный призрак выглядывал из тела, которое оставалось стоять, пошатываясь, видимо, отпуская контроль только частично. – Но пытался со мной говорить, пока не полетел кубарем.

– И что он говорил? И как? Я ничего не слышала.

– Так, как общаются они между собой, я так понимаю, – Альдо смотрел вниз, где в темноте шумел поток. – Он требовал, чтобы я вернулся, остановился. Увещевал. Говна ему на лопате, в их землю я точно не вернусь.

Они сбросили Святого в реку. Просто взяли – и сбросили Святого в реку, в голове у Мойры это не укладывалось.

– Что мы наделали-то…

– Ничего. Ниже по течению соберется. Найдут его.

– И он скажет, что я тут была, – вздохнула Мойра. – Что я его сбросила.

– Я не уверен, что он вообще тебя заметил. По моему, он был настолько занят мной, что ему было не до тебя, – покачал бесплотной головой Альдо. – Идем. Я знаю место на землях Благочинья, где мы сможем развести огонь. Времени не так много – скоро рассветет.

– Это далеко?

– Нет. Боюсь только, днем дым нас выдаст, и незваные гости пожалуют. Поэтому идем быстрее.

Мойра ни слова против не сказала – молча пошла за ним, пошатывающимся, подволакивающим то одну ногу, то другую. Его белая, голая спина маячила впереди, повергая девушку в тревожные мысли, которые не торопились рассеиваться. Она понятия не имела, куда они идут, она никогда не бывала в этой части земель Благочинья, и не знала, как отсюда будет выходить, когда ее дело с Альдо будет сделано. Ей казалось даже, что на самом деле она уже умерла, и все, что сейчас с ней происходит, не имеет никакого смысла и никакого значения. Разве она могла сделать что-то такое? Выкопать труп, ходить с ним по лесу, уронить в реку Святого?..О, нет.

Внезапно Альдо остановился, и Мойра выглянула из-за него, очень осторожно, опасаясь уже того, что могла бы увидеть. Но впереди был только идиллистический грот в каменном холме, с обратной стороны которого, судя по звуку, тек ручей, а перед гротом и частично внутри него были видны следы кострища.

– Здесь, – Альдо частично вылез из своего тела, чтобы подтвердить вслух то, что уже и так было понятно. – Иди назад, собери побольше дров, и я соберу, с другой. Нам нужно много дерева и много растопки.

Что-то было в этом жуткое – они говорили, в конце-концов, о том, чтобы сжечь его, а не о каким-то просто обычном костре. Но приходилось просто не думать – отгораживаться стеной из песен и потешек в своей собственной голове от странных и тревожных мыслей, от осознания и событий, от сомнений и проклятий. И, когда она возвращалась к гроту в третий раз с полными руками веток и сухостоя, шаги и шорох впереди ее даже не встревожили – ведь Альдо где-то тут был.

Но это был не он – когда Мойра вышла к гроту, какой-то незнакомый мужчина поднялся на ноги от тщательно собираемого ими древесного ложа и улыбнулся ей широкой улыбкой.

– А что это ты тут, девонька-красавица, делаешь?

Мойра плотнее прижала свою ношу к груди, а ноги сзади немного ослабли, мешая даже шагнуть назад. Не к добру это. Очень-очень не к добру, все хуже и хуже.

– Костер, – сказала она с трудом. – Развожу.

– А зачем тебе, девонька, ночью-то в лесу костер?

– С-согреться.

– Так я тебя и получше костра согрею, – шагнул к ней мужик, и Мойра очень четко, словно ясным днем, увидела, как именно он собирается ее греть. Ночь, кругом никого, одна одна тут среди леса, ничейная, ничего не будет этому охотнику ни от кого ни за какое деяние над нею. Хоть убить может – никто не хватится, никто не спросит. Мойра уронила ветки, которые держала, наземь и попыталась шагнуть назад. Но мужик был быстрее – перехватил ее за руку, поймал другую, и даже никуда не потащил, просто наземь повалил и сам резко навалился сверху, хрипя ей в лицо.

– Сейчас согрею, так согрею, вовек не забудешь!

– Отпусти! Пусти! Пусти, прокляну! – закричала Мойра, пытаясь вывернуться, сбросить его. Обо всем она забыла в этот момент, ничего не знала, кроме того, как чужие грубые руки выкручивали ее, как никто никогда не делал, и пытались содрать и задрать одежду. – Пусти меня, идолище нечистое!

– Как согрею, – приговаривал он. – Так и отпущу.

А потом что-то мелькнуло сверху, и мужик всей тяжестью осел на ней, придавливая на несколько мгновений так, что даже дышать было больно. Мойра закрыла глаза и приготовилась то ли умереть, то ли пропасть, и потом тяжесть исчезла.

– Ыууа, – сказал кто-то.

Девушка открыла глаза, и Альдо как раз немного высунулся из своего тела, чтобы с явной тревогой на нее посмотреть. Это выглядело ужасно, просто ужасно: белое полупрозрачное лицо, витающее поверх неподвижного, искаженного смертью.

– Ты в порядке?

Мойра была не в порядке, совсем не в порядке – она была практически парализована ужасом, паникой и холодом, ее трясло, как лист на ветру. Она с трудом перевела взгляд в сторону, достаточно, чтобы увидеть, как из головы лежащего мужчины растекается темная, густая кровь.

– Ты что, убил его? – ужаснулась она.

– А мне что, надо было смотреть? – грубо ответил Альдо. – Можешь встать?

Мойра покрутила головой, но начала подниматься. Рубаха оказалась разорвана, пришлось ее стянуть и связать сбоку, и из ткани юбки был натурально вырван клок. Альдо же опустился рядом с трупом и что-то снимал с него, поыкивая и поукивая в своем неловком теле.

– Ты его знал? – спросил Мойра, пытаясь хоть как-то начать думать. Она принялась собирать разбросанные ветки – то, что принесла она сама и то, что принес Альдо, тоже.

– Ыу.

– Не заговаривай мне зубы. Ты знал его?

– Ну, знал, – вынырнул Альдо. – Не мешай, лучше помоги. У него тут оружие есть и одежда. Он охотник, так что в самый раз.

– Ты что? – Мойра едва снова не выронила собранное. – Зачем тебе его оружие?

Может, она надеялась, что он ответит – не мне, а тебе. И тогда бы она сказала – да я не умею с ним, и все. Но Альдо повернул к ней свою бесплотную голову и сказал страшное.

– А если бы меня не было сейчас здесь? Ты вот так вот до Святого престола просто не дойдешь. Мне надо идти с тобой, а потом уже жечь мое тело.

Мойра медленно опустилась на землю, теряя как-то сразу все силы. Если Альдо сам не захочет, она с ним точно ничего сделать не сможет – она быстрее его, да, она может убежать – но справиться с ним не сможет точно. Разве что привести к нему людей – но сейчас она, кажется, живым доверяла еще меньше, чем мертвым.

– Но так нельзя.

– Это еще почему? Видишь, я нормально управляюсь. По крайней мере, настолько нормально, как вообще можно. Не хуже любого Святого хожу, даже вот, говорить нормально могу, а не табличками.

Мойра осталась сидеть, глядя в одну точку. Молча. Альдо оставил свое дело, притащился к ней, сел рядом – холодное, мертвое присутствие, от которого не было тепла.

– Ты чего? Я же как лучше хочу. Я смогу тебя защитить, понимаешь? От кого угодно почти, даже от Святых.

– Да от Святых-то зачем, – вздохнула Мойра. – Альдо, так не правильно. Так нельзя. Я согласилась с тобой пойти за телом, потому что ты хотел сделать все правильно. Окончить путь, не оставаться проклятым. Вернуться к своим этим … Незримым, раз Святые тебя отторгают. А ты что?

– А я хочу помочь тебе.

– А я так не смогу, понимаешь? То, что ты такой, вот такой, вот да! Это проклятье. Проклятье надо снимать, а не пользоваться им. Неужели ты не понимаешь?

Он помолчал, только тело непроизвольно издавало странные звуки, словно приглушенные стоны. Воздух гулял в пустых легких, лишенных дыхания, не иначе.

– Может, перестал, – наконец, сказал он. – Я не знаю, что в самом деле меня ждет, когда я исчезну. Не чистилище Святых, не Последний суд. Мать говорила, что ее народ входит в свиту Незримых, и если ты умираешь в чести своего благодетеля, то идешь прямиком к нему. Я умер от раны, так ведь? Полученной на охоте раны. Наверное, Незримый Охотник должен меня принять? Но я не молился ему в жизни.

– Если твоя мать говорит, что так будет, так и будет. Она же правду сказала про святование и смерть, так?

– Так, – согласился Альдо и снова помолчал. – Мне страшно, почему-то. Не было страшно, но стало, когда я испугался за тебя.

– Меня сюда не приписывай. Я дойду, как-нибудь.

– Дошла одна такая, – усмехнулся Альдо, глядя на лежащий в паре шагов труп.

Мало того, что они Святого столкнули в овраг, они еще и охотника из Благочинья убили. Вот же недолга! Если так посудить, то Мойре, может, лучше и не возвращаться никогда. Лучше ей, Мойре, сгинуть напрочь в пути, и Альдо, конечно, не стоит ее провожать. Особливо таким, каким он стал.

– А то и моя судьба, значит, будет. А твоя вот она, – она кивнула на деревянное ложе из веток, сухого мха и валежника. – Ты задержался туточки, Альдо. И от этого, видишь, все хуже в этом мире.

– Твоя правда, – согласился он и еще немного помолчал. – Только страшно мне. Сделаешь для кое-что еще?

– Что? – с подозрением спросила Мойра.

– Возьми немного волос с меня, и, когда будешь в Святом престоле, найди купцов из страны А. Передай им волосы, и попроси посвятить Незримому Охотнику от …

– От Альдо?

– Нет. От Саардакеша. Так меня мать нарекла на своем языке.

Глава 5

Альдо дольше не колебался. Или колебался, но ни слова больше не сказал. Помог разжечь огонь на факеле, сделанном из ветки и тряпки, сам лег на свой костер и даже, словно живой, немного поерзал, как будто укладываясь поудобней.

– А жаль, что я не пожил подольше, – сказал он, призраком отделяясь от своего тела и становясь рядом с Мойрой. – Надо было на тебе жениться, в самом-то деле. Хорошая ты девка.

Святой Бово не дозволил бы, они оба это знали. Но, может, им обоим надо было представить, что могло бы быть какое-то другое будущее? Поэтому Мойра промолчала.

– Хороший ты парень, Альдо. В тебя все девчонки влюблены были.

– И ты?

– Конечно, и я, – легко согласилась Мойра, сделала шаг к костру и, обходя его, подожгла с четырех сторон, чтобы пламя быстрей занималось. – Прощай, что ли. Вряд ли свидимся даже в посмертии.

– А ты приходи к Незримому Охотнику в Вечные леса, – тихо сказал Альдо, неотрывно глядя, как пламя начинает лизать его мертвое тело.

Мертвого охотника из Благочинья они оттащили в грот и там и сложили – так, будто ударился головой о низкий свод сам, да и помер. На взгляд Мойры, это все выглядело весьма недостоверно и очень подозрительно, но жечь его тело тоже, лишая посмертного очищения, она не могла, а тащить на кладбище и где-то закапывать у них не было никакого времени и никаких возможностей.

– Долго?

– Что?

– Долго ты будешь гореть?

– Несколько часов. Тебе лучше подождать, – вздохнул Альдо. Огонь подобрался уже к его коже и облизывал ее, заставляя весело поджариваться и подрумяниваться. Начало пахнуть паленым мясом, и Мойре казалось, что уж что-что, а мясо она больше никогда в этой жизни есть не станет. – Вдруг дождь, или что.

И Мойра ждала. Было скучно, грустно, и Альдо вовсе не хотел уже болтать, словно с тем, как его тело поедал огонь, его призрачная суть тоже терялась и растворялась в мире, так что девушка, измученная слезами, сомнениями, страхами и бессонной ночью, в конце-концов провалилась в сон без сновидений, прислонившись к стенке грота, совсем рядом с мертвым телом.

Разбудил ее Альдо. Снова Альдо – и пробуждение было не из приятных.

– Просыпайся, просыпайся, – практически в ухо говорил он, и от холода его дыхания Мойру пробирало до костей. – Просыпайся и беги, слышишь?

– Что?…

– Сюда идут. Просыпайся, вставай и беги.

– Что случилось? – но тут она и сама услышала, буквально рядом кто-то шел по лесу, и, повернув голову, увидела смутное движение между деревьев.

– Годо! Годо, тут ты?

– Ох, Святые мои, они тут, – тихо сказал Альдо и поднялся, словно живой, хоть и весь прозрачный в свете рассвета. – Как только они станут заняты, беги. Слышишь? Ничего хорошего не будет, если ты не поторопишься.

– Альдо, – одними губами прошептала она. – Что ты …

Деревенские, из Благочинья, вышли на поляну. Некоторых Мойра смутно узнавала, на ярмарке, может, видела, а вот они ее пока что не заметили – сидела она тихо, не шевелясь, и внимание их было приковано к костру перед гротом.

– Что за фегения тут, – проворчал один, осторожно подходя к костру. Остальные следили за ним, а пуще всех – Мойра, которая не понимала, чего она должна ждать. Охотник потыкал было в тело на костре древком копья, как горящее мертвое тело внезапно пришло в движение – схватило древко и потянуло на себя вместе с мужиком, опаляя его огнем, и поднялось – обгорелое, теряющее куски плоти, местами оголенное до скелета.

– Ы, – свистнуло у него в легких, и он, горящий и сгорающий, бросился на охотников. Их было, может, пятеро, шестеро, и парочка их них, побросав оружие от ужаса, бросились прочь.

Остальные же, кое-как совладав с ужасом, обступили горящий труп, а Мойра, поняв, в чем было дело, ужом поползла прочь, волоча за собой свою потяжелевшую котомку. Скрывшись за гротом, она продолжала слышать завывания трупа, и вопли охотников, которые пытались с ним справиться, хоть они звучали и тише, чем яростное биение ее сердца. Она ползла, пока ее могли заметить, и потом, среди деревьев, поднялась и припустила бегом, куда глаза глядят, пытаясь скрыться подальше и оставить позади все это.

Альдо ее спас. Что с ней было бы, если бы ее нашли там, рядом с трупом местного, рядом с горящими на костре останками, даже Святые не скажут, а она и подавно. И знать бы не хотела.

Только вот как теперь он сам? Сожгут ли его тело до конца, уйдет ли он к своему Незримому Охотнику в мире? Или будет обречен скитаться, не живой и не мертвый, среди живых? Тогда все было зря – и ее изгнание, и их путь через лес, и падение Святого Бово, и смерть этого охотника. Все-все.

От этого в груди тянуло и давило, и Мойра плакала на ходу, но не останавливалась, продолжая идти и брести, и ковылять, когда совсем кончались силы, пока ноги не вынесли ее, наконец, снова на торный тракт.

Глава 6

Мойра могла только предположить, куда ей – и до следующего верстового столба она все сомневалась, что идет правильно. Иногда по дороге проносился экипаж, или всадник, или громыхала телега, и тогда девушка пряталась в зарослях на обочине – слишком велик был страх перед живыми людьми, куда больше, чем перед мертвыми. Как ей уже стало понятно, с мертвыми она худо-бедно еще могла разговаривать и договариваться, а вот живые несли в себе угрозу с первого мгновения.

Поэтому она и на постоялый двор не сунула нос, хотя деньги у нее были. В котомке нашлись монетки в тряпице, подложенные родными – и больше, чем у них в доме было, то ли какие-то заначки растревожили ради нее, то ли у соседей заняли, но понимание этого было одновременно надрывным и сладким. И Альдо, от чего-то такой заботливый к ней в последние часы, подложил все, что нашел у мертвого охотника из Благочинья – несколько рубленых серебряных пластинок и полудрагоценных камней. По меркам деревенских – целое состояние, и что он с собой все носил – не понятно, может, не доверял никому из своих. Но он свою тайну унес в землю, в смерть, а Мойра забрала его добычу и с ней уходила все дальше.

Но как бы не манил ее постоялый двор обещанием кровати, воды и еды, она не решилась туда завернуть – страшно было, мало ли, встревожатся, откуда у такой грязнушки и оборванки денежки? Нет, по всему выходило, надо было или отмыться где-то в речке сначала, или вовсе отыскать какую-никакую деревеньку и попроситься на ночлег в доме старейшин. Но эту ночь, что делать, пришлось коротать в холоде под звездами зарывшись в ямку между корней и укрывшись еловыми лапами и дерном.

Утром же, не выбирая, Мойра свернула на ближайшей развилке в деревню, названия которой и не слыхивала никогда. Но любая деревня – это Святые, это дом старейшин, где заповедано давать приют всем странникам, и, значит, и Мойре теперь, тоже.

Конечно, исторгнутая из деревни, проклятая, она, может, и права не имела на это, но девушка надеялась, что такие вести Святые меж собой не передают, и она сможет сказать, что идет выспросить хор Святых о посмертии, которое ожидает Альдо. Целую речь уже придумала, а когда про себя проговаривала – ажно и слезу пустила, так саму себя по больному погладила.

Но чем ближе она подходила к деревне, тем жутче ей становилось. Не лаяли собаки, не мычали коровы, не шуршал по полям скот, да и сами поля и огороды выглядели запущенными, неухоженными. Не так, словно их тут годами не возделывали, но и не так, как будто месяц назад тут все замерло до лучших времен. Мойра постучалась в первый же дом – но ей никто не ответил.

Подрожав немного и помявшись, она все ж таки пошла дальше, к центру деревни, где виднелся длинный дом, какой везде, во всех деревнях и селах был, наверное, почти одинаков. На улицах не бегали дети, не бросались под ноги собаки и куры, и вообще царила тишина, словно вся деревня обезлюдела вконец. Многие дома, однако же, выглядели так, словно давно стоят пустыми, а некоторые казались вполне обжитыми. Что ж здесь стряслось?

– Слава Святым, мир людям, – осторожно позвала она в пустоту за дверью дома старейшин, и, ответа, понятно, не дождавшись, прошла внутрь. Ее шаги гулко отдавались, и пол поскрипывал под ногами, неухоженный, рассохшийся. Она заглядывала во все двери, привыкнув уже видеть пустоту, поэтому когда встретилась с неподвижным ликом Святого – дернулась и почти закричала от неожиданности.

Он сидел среди пустоты и пыли, на своем кресле-престоле, и табличка на его груди была блеклой, словно ее не полировали много месяцев, впрочем, имя Мойра смогла разобрать через несколько мгновений. Святой Гаало.

– Святой Гаало, благослови меня, человека чужой земли, который в твоей земле зла не делал, – Мойра бухнулась на колени, как учили, и проползла до Святого, до его руки, обладающей карающей властью.

Костлявый палец, обтянутый сеткой и украшенный перстнем, тронул ее за волосы, и Мойра поспешно подняла голову.

“Благословляю, дитя другой земли, в моей земле зла не делавшая, бо таков пусть Святых – благословлять, направлять и зла не держать”.

“Что привело тебя в мой опустевший дом, дитя?”

– Я иду к Святому престолу, – послушно рассказала Мойра, стараясь не глотать слова и не слишком теребить край свой оборванной юбки. – Чтобы испросить посмертный мир для человека, что умер у нас, в Пречистом. Его мать из других земель, и тело его земля не принимает, как должно.

“Слыхал я о таком, но сам не видал, не зрел. И что сказать тебе – не ведаю, Хор Святых в Святом Престоле лучше рассудит, то верно”.

– Я думала, может, тут кто на ночь меня приютит. Но кругом пусто, – немного вопросительно сказала она. Нет-нет, она не выведывает, не выпытывает. Ничуть.

“Печальны эти места”, – медленно ответил Святой и долго молчал. – “Все меньше и меньше живых ходило по этой земле с каждым годом, все больше людей уходило к Святому престолу, и Святых земля не рождала уже давным-давно. Последний год только двое живых было тут со мной, Старый Рото да Старая Крина, и один за другим сошли под землю. Мне время уходить к хору Святых уже давно пришло, но не мог я оставить своих стариков. А теперь некому дойти со мной до Святого Престола, бо древен я и тяжка мне ноша плоти.”

Мойра могла сказать, что Святой Гаало в самом деле был древним, как время. Узоры на его уборе были другими, и сетка, покрывающая тело, истончилась, местами зияли прорехи, и в украшениях тут и там недоставало камней – были видны следы починки, и то, где оправы уже погнулись и поломались безвозвратно. И если местная земля не рождала Святых много поколений, то понятно, почему Святой Гаало оставался на своем посту так долго, и понятно, почему люди уходили отсюда в поисках более благословенных мест.

Простая история Святого, который оставался на своем месте, чтобы не бросать людей, и который теперь оказался заперт в плену ослабевшего тела, почему-то отдавалась в душе Мойры грустью и сопереживанием. Все равно что брошенный хозяевами дряхлый пес, Святой Гаало только терпеливо ждал, когда дух его окончательно оставит тело, не надеясь на счастливое воссоединение в Хоре Святых.

– Я, хоть не твоей земли, – начала Мойра неуверенно. – Я могу пройти с тобой до Святого Престола. Я все равно туда иду.

“Я замедлю путь твой весьма, бо слаб я и истаял”.

– Я не боюсь этого.

Скорее, если подумать, было для Мойры большое благо в том, чтобы идти со Святым Гаало, а не одной. Медленно ли, быстро ли – но кто решится напасть на нее, обвинить ее, если она сопровождает Святого в его последнем пути?

“Будь по сему”, – после молчания ответил Святой. – “Как тебя зовут, дитя чужой земли, становящееся дитем земли моей?”

То есть, он ее … принимает в свою деревню?.. Ее ведь изгнали. Не должна ли она сказать ему об этом?

– Мойра я, Святой Гаало. Мойра из Пречистого.

“Я слышу на тебе тайну, и слышу на тебе грех. Но твоей грех не велик, а отчаяние огромно. Не печалься, бо ты найдешь искупление и за того, кто тревожит твои мысли”.

“Завтра пойдем мы с тобой в путь, а сегодня ступай в первый дом, там до последнего жили мои старики, там должно быть еще и запасов, и вода чистая в колодце”.

“Ступай и отдохни до завтра.”

Глава 7

Ночь выдалась темной, страшной.

Вечер ничего такого и не предвещал. Домик стариков оказался уютным и чистеньким, и в нем даже пыли не так много скопилось, так что Мойра и помыться смогла, и поесть нормально, и в старухиных вещах с благодарностью нашла себе другую, чистую одежду – простенькую и немного ветхую, конечно, но у нее и самой было не лучше. Наконец, продрала и волосы, и, подумав, сбоку в них вплела прядь, срезанную с головы Альдо, единственную верную о нем память. Лучшего места не придумала – вроде бы, было ей место с монетами и серебром, потому что это была драгоценность, важная вещь, но! На деньги могли позариться, деньги могли украсть. В одежде можно было забыть или потерять, оставалось только вот так.

И спать девушка улеглась в уверенности, что все, почти что, налаживается: вот поспит, отдохнет, и завтра они со Святым двинутся в путь-дорогу. И, конечно, им и на любом постоялом дворе будут рады, и каждый будет из шкуры вон лезть, чтобы Святому услужить и помочь. Дойдут они – а там и дальше дела как-нибудь сложатся.

Но только опустился мрак, как Мойру, уже успевшую придремать, разбудили голоса. Кто-то ходил и переговаривался позади дома, и с улицы отчетливо слышались чужие шаги.

Она, проснувшись, лежала, не шевелилась, и слушала – но слов никак разобрать не могла, словно язык был чужой, или словно между ней и говорящими пролегла стена воды. Мойре казалось, что вся деревня, тихая и мертвая днем, наполнилась звуками, движениями. Очень осторожно, чтобы не заметили, она подползла к окну и выглянула, ожидая увидеть хоть что-то, но на заднем дворе было пусто, только звуки разговора все так же слышались оттуда. И по дороге между домом стариков и домом старейшин кто-то шел: шаги очень четко звучали, приближаясь.

Мойра замерла, выглядывая над подоконником в открытое окошко, и шаги были слышны уже так, словно идущий был напротив нее, но никто видно не было, улица была пуста и темна.

И внезапно из этой пустоты прозвучал голос:

– Ну-ка, уходи отсюда, пока жива!

Мойра застыла, леденея, замороженная на месте, примороженная к месту, прибитая, примотанная, и стояла, не в силах ничего сделать, пока шаги, помедлив, начали вышагивать обратно, потом снова мимо окна, а потом, помедлив, продолжились во дворе. Она опомнилась тогда, когда отчетливо расслышала, как скрипит крыльцо и открывается дверь.

Тут уж ее буквально подбросило, чуть ли не за волосы схватило и кинуло прямо в окно, кубарем, через голову. Она упала неловко и нелепо, в заросли бывшего огорода, вывернув до боли руку и ушибив ногу, но тут же, не слушая своей боли, поднялась и задала стрекача к дому старейшин.

Она бежала, разрывая легкие, пока не ввалилась внутрь и пока не добежала до комнаты, в которой чинно и спокойно сидел не знающий сна Святой.

– Святой Гаало! – закричала она, бросаясь к нему в ноги. – Святенький Гаальчик, – словно святым своей деревни, всхлипнула она, забиваясь под его костлявую руку, к ножке кресла. – Святенький! Там ходит что-то. Страшное что-то!

Святой не сказал ничего – Святые не говорят, не тратят время понапрасну на пустые слова – но постучал пальцем по ее голове, показывая, что он здесь, что слышит.

Мойру била крупная дрожь, она то и дело бросала взгляд на оставленную открытой дверь комнаты, ожидая, что и сюда доберутся незримые гости, но заставила себя приподняться, чтобы видеть табличку на груди Святого.

“Не бойся, бо под защитой моей ты”.

“Подними меня и веди, дочь Мойра, бо мы изгоним зло”.

У них не было в деревне никогда на ее памяти таких древних Святых, что приходилось бы в самом деле им помогать двигаться, но, наверное, это все было правильно. Мойра, все еще трясясь так, что руки срывались, подняла иссохшее тело Святого и распрямила, и он, позволяя себя держать и вести, мерно пошел к выходу. Что бы он не говорил – Мойре было страшно. Такого, как сейчас, она в своей жизни не видела и не слышала, и Святые, которые были ей знакомы с детства, никогда не проявляли своих сил как-то очевидно. Все знали, что они всемогущи – но, если так думать, они обычно ничего такого особенного не делали. Бывало иногда, лечили тех, кому еще не след умереть, но в остальном … они рядили суд, и совершали таинства, и вели учет всему, но никогда, никогда Мойра не видела от них чудес, какими, дед говорил, они были славны.

– Что мы будем делать, Святенький Гаальчик? – тихо спросила она.

“Не бойся, дочь Мойра. То не страшная беда. Верь мне.”

– А что это? Что вообще происходит?

Святой не ответил – он повернулся к распахнутым дверям дома старейшин и поднял одну костяную руку, опираясь на плечо Мойры второй.

Сначала было тихо – словно странное, заполнившееся пустую деревню, дивилось на то, что видит, а потом отовсюду стали доноситься шаги, словно все бросали свои дела и дружно спешили на общий сбор.

Шлепали маленькие ноги. Широко шагали большие. Подволакивались чьи-то усталые. Семенили крохотные и изящные. Но никого не было видно, ни единой живой души, хотя судя по звукам, они все были тут: доходили и останавливались, сверля Святого своими незримыми очами.

Незримыми?..

Новый холодок пробежал по спине Мойры, покрывая ее жалкой гусиной кожей.

Но прежде, чем Мойра успела испугаться так, чтоб потерять веру в защиту, все звуки утихли, словно собравшиеся ожидали слов Святого �