Э с п р е с с о, л ю б о в ь и л о б с т е р ы
1. Сдохни…
В очередном рейсе что-то пошло не так. Люсьен видел всё это как бы со стороны. Утром он вел машину в сторону Мегаполиса. Осталось проехать километров двести. Солнце было уже довольно высоко и светило слегка сбоку сзади. На обочине двое в форме сотрудников ДПС. Один из них взмахнул, как волшебной палочкой, полосатым жезлом, показывая на обочину. Люсьену показалось странным, что рядом нет полицейской машины, он стал прижиматься к обочине. Ничего предосудительного в авто не было, сумку с деньгами он доставил. В его присутствии клиент позвонил работодателю Люсьена и сказал: «Всё в порядке». У Люсьена тоже было всё в порядке: права, документы на машину. «Глок в бардачке – Люсьен вдруг вспомнил, что на всякий случай взял. «К этой пушке никаких документов. Это изъятие, штраф и мозг вынесут. Вот зачем взял? Если что случится, не успеешь и достать». Люсьен видел в зеркало авто, что идет коротконогий инспектор с колючим взглядом. Брюки ему были явно длинноваты и морщинились. Люсьену это показалось подозрительным. Второй полицейский стоял метрах в десяти и не двигался.
Люсьен открыл стекло и дождался инспектора, сделал лицо беззаботным, глядя перед собой.
Подошел инспектор:
– Инспектор ДПС Иванов, прошу предъявить права и документы на автомобиль.
– Доброе утро, инспектор. Что я успел натворить? Проблема? Я слишком быстро еду или медленно? – Люсьен приветливо улыбался, демонстрируя полную солидарность со стражами порядка.
– Доброе, – буркнул Иванов. – Проверка документов. Куда направляетесь?
– В Мегаполис.
– Цель визита?
– Я там живу, не поверите, – сказал Люсьен, недовольный любопытством инспектора, и хотел добавить: «В столице нашей Родины, а не в вашем Мухосранске», но не стал обострять и мирно добавил: «Ездил к родственникам, мы же все по сути своей сельские люди».
– Сколько вас?
– Разве не видно? Я один…
Инспектор выхватил пистолет:
– Руки на руль, чтобы я видел!
«ТТ, Тульский Токарева, магазин 8 патронов, 500 джоулей мощность, каску пробивает», – оценил черный пистолет Люсьен.
– Спокойно, командир. Вот мои руки на руле. Что случилось?
– Заткнись! Где деньги?
– Бумажник в кармане, забирай, только палить не нужно. Дырку не запломбируешь.
– Деньги, сумка где? В багажнике?
Люсьен понял, что утечка информации произошла и это никакие не менты, это грабители. «Эти свидетеля не оставят», – подумал Люсьен:
– Спокойно. Я сейчас открою багажник, смотри, но это, начальник, ошибка. Нет никаких денег.
Люсьен потянулся к рычажку под сидением, открывающему багажник, а вторую руку держал на руле.
– Руки! – крикнул грабитель.
Люсьен изо всех сил толкнул дверь и ударил фальшивого мусора, тот отшатнулся и стал стрелять. Каждый выстрел сопровождая криком:
– Сдохни… Сдохни… Сдохни… Сдохни… Сдохни… Сдохни… Сдохни… Сдохни… Сдохни.
Наступила гробовая тишина, грабитель удивленно еще несколько раз нажал на курок и сказал в девятый раз «Сдохни» уже без энтузиазма, ТТ молчал.
Пули разбили вдребезги стекло дверей за спиной Люсьена, четыре пули попали в двери на вылет и Люсьена каким-то чудом не задели, одна впилась в радиоприемник.
– Упс.– Сказал Люсьен. – Патроны кончились, их там восемь было.
Он достал из бардачка свой Глок и без предисловий выстрелил удивленному донельзя грабителю в голову. Голова раскололась и оказалась совершенно пустой. Ни мозгов, ни крови.
– Ты еще и безмозглый дебил, – констатировал Люсьен, глядя на грабителя без головы, который все еще нажимал на курок ТТ.
Люсьен не услышал звук выстрелов, а почувствовал, что ему прострелили голову в двух местах: над ухом и в затылке. Люсьен хотел проверить эти две аккуратные, лишние дырки в черепе, но во сне не мог пошевелить и пальцем. Он совершенно невероятным усилием заставил себя проснуться.
Темно. «Я умер?!» – Люсьен сел на кровати. Осмотрелся. Глаза быстро привыкли к кажущейся темноте. Полумрак отступал, и он рассмотрел белую тумбочку рядом с кроватью, на которой сидел. Серые стены, на полу линолеум неопределенного цвета. «Это больница? А стены белые, в сумерках серыми кажутся. Как я сюда попал? Меня же подстрелили!»
Люсьен тщательно ощупал затылок. Никаких лишних дырок в голове он не обнаружил и успокоился. Стал вспоминать, что же случилось…
2. «Аrrow» любви
Дождь настойчиво стучал по крыше. Примерно через десять минут шум внезапно стих, как будто кто-то выключил его. В тот же миг выглянуло солнце, игра света и тени наполнила комнату. Стало тепло и немного душно. Наступила тишина.
Стрела с глухим звуком вонзилась в дерево и несколько секунд вибрировала, издавая характерный деревянный звук. Люсьен, взяв в руки телефон, подумал: «Откуда мне знать, как вонзаются стрелы в деревянный щит? Видимо, мои предки были крестоносцами».
Аrrow – звук, похожий на звук вонзившейся стрелы, – был сигналом о новом сообщении в мессенджере. На этот раз «стрела» попала точно в цель, угодила прямо в сердце.
Нао написала:
– Привет!
Люсьен удивился, Нао в последний год лишь несколько раз напоминала о себе, и это было так больше для поддержания связи. Жива, работаю как пчела, и ты жив и, слава богу. Поздравления с праздниками и днем рождения. И все. Ничего такого, что можно охарактеризовать «про любовь». Однако, Люсьен, явно почувствовал, что вот все это, так или иначе, про нее – про любовь.
Люсьен написал, то, что обычно писала ему Нао:
– Привет! Как дела?
– Все норм. Не будешь ли ты случайно, послезавтра проезжать мимо аэропорта в 14. 30?
– Да, ладно! Неужели решила посетить Мегаполис! – У Люсьена радостно забилось сердце, чего он и не ожидал. «Нао! Она приезжает!».
В ответ почти мгновенно прилетела стрела:
– Я соскучилась. Очень. – И смайлик сердечко.
"Я соскучилась". В переводе с женского это может означать: я тебя хочу, мне одиноко, нужно встретиться, и еще много чего или вообще ничего не значить!
– Хорошо. Послезавтра как раз в 14: 30 я, конечно, буду проезжать мимо аэропорта. – Люсьен поставил улыбающийся смайлик в конце. Он почувствовал такую сладкую теплоту от этого сообщения «Я соскучилась. Очень», словно не было перерыва в отношениях с Нао длиною в бесконечный год. Мессенджер принес еще одну стрелу – деревянный звук фырррр.
– Я приеду с партнером.
И следом добивающая стрела.
– Если ты не приедешь встречать, я пойму.
Тут Люсьен задумался нешуточно, а тепло в душе превратилось в укол в сердце, стрела попала. «С партнером, это как? С партнером по бизнесу, но вот это «я пойму» сомнений не оставляет, это не бизнес, или точнее бизнес переросший в интимные отношения».
– Если что я могу заплатить, – зачем-то послала следующую стрелу Нао, может что бы уже никаких сомнений про партнера не было.
«Это уже совсем лишнее. Партнер точно не по бизнесу, а по… каким вопросам?», – он не хотел про это даже думать, хотя и сомнений не осталось. «Что за дурацкий вопрос? По каким же еще? По вопросам секса, естественно, вкусного и здорового. Такого, как она любит. Это совершенно понятно. Даже такому идиоту, как я». Люсьену вдруг стало так плохо, что он удивился, почему. У него было такое чувство, что потолок упал ему на голову. И главное, он не мог понять, почему ему вдруг так муторно на душе. Нао, она чудесная, но она так далеко и так давно, что это просто стало для Люсьена почти сном, и тут вдруг волшебный сон, согревавший душу слабеющим с каждым днем теплом, превращается в жуткий и очень сильный кошмар наяву.
«Надо же! У Нао появились лишние деньги. Замечательно. Она готова заплатить за трансфер. За кого она меня принимает? За бомжа какого-то или за мелкое меркантильное существо, которое готово мечту за три копейки продать?» Люсьена стало слегка колотить, и он написал:
– Деньги – это лишнее. Я любовью не торгую. Приеду в 14:30 послезавтра.
– Ок. Спасибо.
Люсьен смотрел в телефон, перечитывал переписку, и ему становилось всё хуже от мысли, что Нао потеряна и уже навсегда. Мысль «потеряна» и «навсегда» уже давным-давно приходила ему в голову, когда Люсьен думал об отношениях с Нао. Однако теперь эти слова, увязанные с понятием «партнер Нао», били в самое сердце и уже не являлись предположением или догадкой, это был факт. Неопровержимый и мучительный. Это обстоятельство взволновало Люсьена, но он не мог понять почему?
Переписка в мессенджерах хороша, если там в конце написать, что тогда-то мы встретимся там-то, а если годами переписываться, хоть о чём, о литературе, кино, восхитительных чувствах или проще о сисечках-писечках, от этого только нарастает мрачное ощущение полного одиночества. Тут как раз исключение из правила догнало Люсьена, но это лишь подтвердило, что правило рабочее. На Люсьена стало накатывать чувство одиночества на маленьком плотике в мировом океане перед лицом жуткого, сметающего всё на своём пути урагана.
***
Современные коммуникации и, в частности, мессенджеры – это величайший технологический прорыв человечества? Они быстро, в одно мгновение, доносят информацию на другой край света. А в чём неразрешимая проблема прорыва?
Они не могут передать блеск любимых глаз, прерывистое дыхание, мелкую дрожь от волнения в руках, пересохшее от переполняющих пишущего человека чувств горло, живую улыбку не заменит смайлик, как живая женщина побеждает самую соблазнительную картинку в порножурнале. Не передаёт мессенджер интонации текста, его драматический смысл, слова остаются пустыми. Сообщение в мессенджере – это и не старое доброе бумажное письмо о любви на трёх страницах мелкого почерка. Оно тёплое, к этой бумаге прикасались любимые пальцы. И уж конечно никакое другое общение не заменит тет-а-тет, когда глаза в глаза, когда соврать почти невозможно, когда слова могут превращаться в удар молота или в бодрящий утренний ветерок, или окрыляющие человека эпитеты, мало что значащие в смске и такие тёплые, когда сказаны любимыми губами с блеснувшей в глазах слезинкой. Чувства не передают даже самые продвинутые технологии. Всю неповторимость любви, её оттенки, её страсть и нежность, тепло, желание и прощение, симпатию к любимому человеку и счастье любить и быть любимым невозможно переслать на e-mail.
Мессенджеры и смайлики не передадут всю гамму возникающих чувств от прикосновения любящих друг к другу. Взгляд в глаза любимого, когда любимая видит свое отражение и нежность в его глазах, этого ничем не заменить. Так же как и отражение ненавидящих, лживых, лукавых глаз. Молниеносная связь, величайшее технологическое чудо цивилизации, сыграло в этой истории любви вредную, драматическую роль.
***
– Да что же, черт возьми, случилось! – сказал Люсьен громко. – А то я не знал, что всё уже давно закончилось, почему же так больно! Мы зависим от тех, кого приручили?
«У меня случился внезапный когнитивный диссонанс», – подумал Люсьен, и ему стало смешно, хотя в душе он был готов заплакать. Но ведь мальчики не плачут, а взрослые мужчины и тем более, это он знал совершенно точно. Откуда? Воспитание мужской половины человечества всецело находится в руках женщин, вот они и воспитывают мужчину как функцию с ущербной психикой, запихивая внутрь его эмоции и запрещая их показывать, мол, слабость. От этого, в том числе, мужчины и живут меньше. Переживают внутри себя, а они, как ни странно, куда как более эмоциональны, чем женщины.
Люсьен испытывал, если по-научному, психический дискомфорт индивида, вызванный столкновением в его сознании конфликтующих эмоциональных реакций. А если простым языком, то, как он сам сформулировал: «Это пипец какой-то! Ложь, ужас и кошмар, как будто материнская плата в мозгу дымит. Осталось стать на дороге, как у Гоголя описано, раскинуть руки и остолбенеть к едрене фене. Я… Я… Похож на эту собачку, которая ждала хозяина, долго и безнадежно. Как же звали-то этого верного пса? Хатико! С той разницей, он не знал, что хозяин умер, а я знаю, что обожаемая хозяйка жива и еще завела себе другого верного пса. Два пса на одной псарне». От мысли про псарню Люсьен хохотнул так, что это было больше похоже на приступ рыданий. Он сдержал готовые пролиться слезы.
Люсьен метался по комнате, как волк в клетке зоопарка. Как-то он наблюдал такую картину вживую. Запертый в неволе хищник метался, выписывая одинаковые круги в безнадежных поисках выхода. Боль и тоска не отпускали. «Да что со мной!» – эта мысль, как заноза, засела в его голове и не уходила. Он зачем-то нашел в YouTube, современные телефоны много чего позволяют сделать, не особенно утруждаясь, песни о любви.
YouTube выдал песню:
«Всё напоминает о тебе, а ты нигде.
Остался мир, который вместе видел нас
В последний раз…».
«Именно в последний, когда это было? Год примерно назад. Нет, это завтра будет в 14:30 в международном аэропорту Мегаполиса». – подумал Люсьен, продолжая слушать.
«…ты быть сможешь
счастлива с другим.
А может, нет».
Тут Люсьен начал понимать, что нельзя ему слушать такое, было уже поздно. Сердце его сжалось, а к горлу подкатил комок.
«Пусть ничто не вечно под луной.
Но ни на час
Я не забуду дня, когда я был с тобой.
В последний раз».
Люсьен понял, что погиб, но остановить это истязания уже не мог, слезы покатились из его глаз неудержимым потоком. А умный и бессердечный YouTube не унимался:
«Напрасные слова – виньетки ложной сути.
Напрасные слова не трудно говорю.
Напрасные слова, уж вы не обессудьте.
Напрасные слова, я скоро догорю…».
После этой песни Люсьен хотел отключить YouTube. «Что же я такой слюнтяй поросячий», – Люсьену пришло в голову это «поросячий слюнтяй» из Джека Лондона, прочитанного в детстве, он даже криво улыбнулся, продолжая чувствовать слезы, катившиеся из глаз: «Как маленький, черт возьми! Нужно взять себя в руки. А вдруг придет Мими, а я тут зареванный сижу». Мими была женой Люсьена и, по обыкновению, где-то задерживалась на работе или после работы с подругами или не с подругами. Их отношения были увядающими, как осенние цветы, и Люсьену очень не хотелось во всем этом копаться. Найти в себе силы отключить YouTube Люсьен не смог, только подумал: «Когда ж его заблокируют, наконец!». И его накрыло песней Confessa:
«Над планетою птицей белой,
Наполняя весь мир сиянием,
Улыбаясь, Любовь летела…
Пропали песни, слова и Вера.
И одно лишь звучит надрывно
Слово «Почему»?..
Почему ты другою стала?
Кто не любит, не будет и любим».
Люсьен сидел, упирая локти в стол, беспомощно схватившись за голову, заливаясь слезами, и слушал, уже не пытаясь сопротивляться. А потом YouTube добил Люсьена, видимо, уже из жалости, пронзительной, как стрела, песней в женском исполнении со слезинкой в дрожащем голосе исполнительницы, просто убийство для любого человека, переживающего смерть любви.
«По снегу, летящему с неба,
Глубокому белому снегу,
В котором лежит моя грусть,
К тебе, задыхаясь от бега,
На горе своё тороплюсь.
Под утро земля засыпает
И снегом себя засыпает,
Чтоб стало кому-то тепло.
Лишь я, от тоски убегая,
Молю, чтоб меня занесло…».
Песни «Любовь – волшебная страна» на свое счастье Люсьен уже не слышал. Он испытывал такую боль, горе, тоску и ужас, что его разум из соображений безопасности практически отключился. Возможно, ангел-хранитель вмешался и спас своего отчаявшегося подопечного. Люсьен на диване свернулся в калачик, как младенец в утробе матери, и провалился в сон.
«Любовь – обманная страна, обманная страна,
И каждый житель в ней – обманщик…
Неверная страна – Любовь,
Там каждый человек – предатель…».
Песня «Забыть нельзя, вернуться невозможно», помимо горя, не содержит прямых или косвенных советов по выходу из ситуации. Поскольку выхода нет, остается суицид. Люсьену только этого еще не хватало, и, к своему счастью, он уже спал.
«Звезда любви сгорает надо мной,
Звезда любви над грешной суетой,
Когда забыть нельзя, вернуться невозможно!
Ты мне скажи единственное слово:
Меня спаси, люби, надейся, верь
И приезжай, хотя бы ненадолго,
Своим ключом открой входную дверь».
Человечеством создано столько жутких песен про горе любви, что они и убить могут при случае.
3. Две чашки
Люсьен достал из кармана ключ, сунул в замочную скважину и повернул два раза, но дверь открылась сама. Люсьен вошёл в пустую прихожую, оклеенную обоями цвета кофе с молоком. Направо кухня, прямо зал, а налево спальня-детская, левее дверей кухни дверь в спальню родителей. Это была квартира его родителей. Зашел в свою спальню, детскую комнату, как ее называли. Тут было все как много лет назад: книжные полки, его стол, лампа с зеленым абажуром, мама подарила. Кровать, заправленная на скорую руку. Шкаф с антресолями, набитый разной детской одеждой.
Люсьен услышал, что на кухне кто-то открыл духовку. С характерным щелчком и легким скрежетом пружины.
– Мама! – Громко сказал Люсьен в сторону кухни. – «Кто же еще будет открывать духовку?». Донесся приятный запах печеных пирожков с вишней. «Да, мама». – Люсьену стало спокойно на душе. Он обожал эти вкусные пирожки. Так как мама, никто их не мог приготовить. Люсьен хотел пойти на кухню и сделал два шага к открытой двери детской комнаты.
Вошла очень красивая женщина в персиковом шелковом платье с рюшами. Она даже не вошла, а так, словно бы появилась в проеме дверей.
– Мама?! – Люсьен быстро пошел к ней.
– Люсьен, сынок, – мама обняла его за плечи. Голова Люсьена сама собой уткнулась маме в плечо. Она погладила его волосы.
– Мама.
– Да, сынок?
– Мама, что мне делать? – спросил Люсьен мысленно.
Мама обняла Люсьена за виски, он чувствовал тепло ее ладоней, ему были так приятны эти прикосновения. Она посмотрела ему в глаза. Мама очень молодо выглядела, очень красивая женщина лет тридцати с отлично уложенными русыми волосами, голубыми глазами, наполненными любовью к нему. Мама ласково улыбалась и молчала.
– Мама, у меня чашка разбилась. – Тихо сказал Люсьен.
– Разбитую чашку не склеишь. – Ответила мама, она улыбнулась, поправила волосы на лбу у Люсьена. Погладила по щеке. Люсьену стало очень хорошо и спокойно на душе.
Какой ты у меня красивый. Мальчик мой. У тебя две чашки, одну ты ждёшь, а из другой не пьёшь. Тебе нужно выбрать. Вторая чашка упадёт, и она уцелеет. Ты сможешь её поднять. Всё в твоих руках, Люсьен. Тебе решать, поднять или нет. Тебе идти нужно вперёд, только вперёд. Не оборачиваться и не смотреть назад. Там ничего нет. Там пусто.
Люсьен хотел спросить про вторую чашку: «Кто эта вторая чашка, Мими или Нао?». Он не успел. Мама словно вспомнила что-то важное и вышла из детской комнаты.
«Почему детская как новая? Там давно нет никакой детской комнаты», – подумал Люсьен. Он посмотрел вокруг себя, да, он был в своей детской комнате в квартире родителей, где вырос. И ковёр с медвежатами в лесу так же висел на стене над его кроватью. Это его не удивило. До него донёсся негромкий хлопок входной двери. Люсьен хотел ещё раз посмотреть на маму и ещё поговорить. Вышел в прихожую, никого. Наткнулся на свой велосипед. Поднял и поставил на место у стены. Обычно велосипед хранили на балконе. Только иногда он оказывался в прихожей, когда Люсьен выходил на нём кататься. «Потом на место поставлю». Он заглянул на кухню, на всякий случай. Там тоже никого не было. В зале и спальне родителей тоже никого.
Люсьен вышел в подъезд. Мамы не было. Прислушался. Лифт не работал, и Люсьен быстро по бесконечным лестницам, площадкам стал спускаться вниз. Спускался очень долго, как никогда долго, если считать, что квартира была на третьем этаже. Он шёл быстро, перешагивая по две-три ступеньки, спешил, хотел догнать маму, и ему показалось, что он даже заметил мелькнувшее внизу между перил и лестниц нежно-персиковое платье. Он почти бежал, прыгал сразу через пять ступенек. И никак не мог добежать. Последняя площадка и дверь на улицу. Люсьен выбежал во двор. Никого. То есть вообще никого, ни одного человека не видно, только на детской площадке качели с пустым детским сидением, поскрипывая, раскачивались вперед, назад, медленно и лениво крутилась карусель, но и на ней не было видно играющих детей.
Качели в движении вверх и вниз, вверх и в обратном направлении вниз. Люсьен смотрел на эту детскую качельку как завороженный. Вверх, к невидимой границе, точке остановки движения, и без остановки вниз. «Как мои эмоции, пик и спад. Заканчивать с этими качелями нужно», – Люсьен подошёл к качелям, но почему-то не стал их останавливать, посмотрел на их движение, как на пламя костра ночью. Ему потребовалось усилие, чтобы пойти дальше.
Люсьен крепко закрыл глаза и даже потер их. Открыл. Ничего не изменилось вокруг. Многоквартирный дом, двор, детская площадка, зеленая трава на газоне и нет ни одной живой души.
«Я как будто один в целом мире», – подумал Люсьен.
4. Арест
«Пальмы и песок, нет, такая желтовато-красная земля, как в Египте». Он видел и понимал, что это не Мегаполис и не Египет. Но это его не смутило. Люсьен как-то был в Египте, хотел посмотреть на величие пирамид. Посмотрел и никакого величия не увидел. Развалины великой древней цивилизации словно напоминали, что в мире всё проходит. Он искал взглядом маму и не видел ее. Люсьен бросился вперёд, рассчитывая посмотреть за углом дома. Но и там маму не было видно. Как не было и домов, они словно растворились в воздухе незнакомого места. Мостовая из серого булыжника, кривая тесная улица шла вдоль древних домов, беспорядочно теснивших друг друга. Люсьен шёл быстро, не обращая внимания на попадавшихся по дороге людей в странной для 21 века одежде.
Явно богатые женщины в длинных и очень широких белых, пурпурных, голубых или узорчатых разноцветных с множеством складок одеждах, подвязанных кушаками с цветными пряжками, спокойно шествовали сквозь толпы простого народа. Верхние шерстяные накидки с голубыми, синими или черными полосами явно выделялись среди прохожих в простых сандалиях с деревянной подошвой. Это было слышно по деревянному шуму мостовой. В толпе прохожих господствовали недлинные халаты до колен черного, коричневого или бурого цвета.
Люсьен понимал, что это древняя одежда, и знал, как называются все эти халлуки, талиты, кетонеты-хитоны, и даже понимал доносившиеся обрывки фраз из толпы прохожих, сквозь которую пробирался. Язык был арамейским. Люсьен понимал этот язык, но не придал этому странному обстоятельству никакого значения.
Город, по которому он шел, как-то очень внезапно закончился вместе с каменной мостовой, и Люсьен вошел в местность, заполненную зеленью. Вокруг него были оливковые деревья, заслонявшие горизонт. Молодые деревья с пепельно-серой корой и старые – с темной, шершавой корой, местами узловатые невысокие стволы напоминали толстенные морские канаты. Мелкие листья олив, удлиненные, серебристо-серые снизу, контрастировали с темной зеленью верха. «Инь-Янь», – рассматривая листья, решил Люсьен.
Люсьен не заметил, как стемнело, и не мог понять, куда идти. Наткнулся на старую корзину, оставленную сборщиками плодов, споткнувшись, едва удержался на ногах. Люсьен попытался определить, куда идти, и посмотрел на небо. Необыкновенно черное с синевой, очень низкое небо было увешано яркими, мерцающими во тьме звездами, странного вида луна, как направленные вверх рога буйвола, блистала серебром. Над горизонтом мерцали четыре ярких звезды Южного креста. Люсьен читал где-то, что Южный крест был еще виден в Иерусалиме во времена распятия Иисуса.
Люсьен услышал донесшийся издалека неясный шум голосов и решил двинуться навстречу. Вскоре он встретил целую толпу вооруженных мечами воинов, явно римских, и сопровождавших их разношерстную толпу в хитонах с кольями, факелами и фонарями. По каким-то причинам эти люди вели себя шумно, словно искали в темноте что-то или кого-то. Шумели так, словно надеялись, что те, кого они ищут, успеют ускользнуть под покровом ночи. Люсьена они не видели, хотя и прошли мимо него, окружая в какой-то момент со всех сторон. Увлекаемый любопытством и желанием найти выход из этого оливкового леса, Люсьен пошел за толпой.
Человек в белой одежде стоял на поляне, окруженной оливами. Толпа приблизилась к нему, скрываясь за деревьями, и притихла. В колеблющемся предательском свете факелов от толпы отделился один, без оружия, подошел к человеку в белом и сказал:
– Радуйся! Учитель! – И поцеловал его в щеку.
– Друг, для чего ты пришел? Иуда! Целованием ли предаешь Сына Человеческого?
«Иуда!» – повторил про себя Люсьен и запомнил лицо этого человека, названного Иудой.
Толпа вооруженных людей несмело приблизилась к человеку в белом.
– Кого ищете? – спросил человек в белых одеждах.
– Иисуса Назорея. – последовал ответ кого-то из воинов.
– Это я.
Услышав ответ, толпа отступила, и все воины, служители упали на землю перед человеком в белых одеждах. Люсьен, которого никто не видел, остался стоять, завороженно наблюдая то, о чем он не однажды читал.
– Я сказал вам, что это Я. – Настаивал человек в белом. Люсьен даже не удивился, понимая, что этот человек – Иисус Христос, и все это действие происходило больше чем две тысячи лет назад. Как сюда попал он сам, Люсьену в голову не приходило, вышел прогуляться в Мегаполисе и оказался в другом времени за несколько тысяч километров от дома.
Толпа, все еще опасаясь, надвинулась на Иисуса. Ближе всех оказался один из них, полуголый, в набедренной повязке. В это время Люсьен услыхал негромкий вопрос:
– Господи! Не ударить ли нам мечом?
Вслед за этим сверкнул меч, и приблизившийся упал на землю с отрубленным ухом.
– Все, взявшие меч, мечом погибнут. – Сказал Иисус, тут же поднял отрубленное ухо и одним движением руки вернул его на место, то есть человеку, только что истекавшему кровью, Иисус приставил ухо, и оно приросло! Справившись с лечением пострадавшего, Иисус спокойно сказал человеку, уже спрятавшему окровавленный меч в складках одежды:
– Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? Как же сбудутся Писания, что так должно быть?
Вслед за этим Иисус был арестован, и его довольно осторожно повели через оливковый сад. Еще бы не осторожничать, все только что видели, как он совершил чудо, приставил на место отрубленное ухо. Толпа ушла в темноту, а Люсьен остался стоять на месте, не в силах пошевелиться. Была теплая ночь.
5. Боль
Утром, очень рано, он проснулся разбитым. Едва открыв глаза, Люсьен подумал: «Вот за что она меня так… жестко опустила ниже плинтуса?». Он вспоминал всё, что было между ними помимо любви. Люсьен вспомнил минимум три случая, когда совершенно бескорыстно помог Нао решить судьбоносные проблемы, за которые приличный человек будет благодарен по гроб жизни. «Но я же не ждал благодарности и тем более любви, любят-то не за что-то, а неизвестно почему. Я сам решал помочь и помогал. Нао меня не просила. Может, в паре случаев и просила? Как-то же я узнавал, что ей помощь нужна. А как? Обычно как-то невзначай, словно к слову пришлось. Еще и выпытывать приходилось. Что да как».
Люсьен пошел умываться.
Он машинально чистил зубы и смотрел на себя в зеркало в ванной комнате: «Странно, но я ее до сих пор люблю и очень сильно. А она? Моя любовь к Нао, неужели для нее это просто его пустые, ничего не значащие слова? Как же она вот так жестко со мной поступила».
Люсьен не ожидал от Нао такого удара и никакого удара вообще от нее не ожидал. «Могла бы и смягчить. Дело-то в целом житейское. Ну нашла свою любовь, с каждым может случиться. Бывает. Да и вообще, нашла и будь счастлива! Меня могла бы и не посвящать в свое счастье. Мне что, радоваться нужно было? Грамоту ей выписать на счастье? Зачем же меня так втаптывать? Из каких соображений? За что?». Люсьен вновь начал чувствовать тоску и почти физическую боль, как вчера, только слез уже не было. Он машинально умылся, потом варил кофе себе и жене Мими.
За что? Эта мысль не давала Люсьену покоя. И всё он понимал, всю сермяжную правду жизни: «Сделал доброе дело – забудь. На доброе ответили злым, а ты думал, что медаль тебе дадут? Те, кто помогает, помнят об этом дольше, чем те, кому помогают. Благодарность могут испытывать только очень и очень приличные люди. А любовь? С любовью-то как?».
Понимал, что благодарность и любовь – это совершенно разные понятия, и одно из другого не следует. Всё он понимал, но не мог распространить это свое понимание по отношению к Нао. «Она же святая! – неожиданно для себя решил Люсьен. – А не какая-то шалава или сука подзаборная! Зачем же она так меня, – Люсьен подбирал мысленно слово. – Размазала!»
Люсьен хотел каким-то образом выйти из своего жуткого состояния потери, как будто умер родной и очень близкий человек. Боль не отпускала его. Он вспомнил, что много лет назад с ним стряслось что-то очень похожее. И тогда ему тоже было больно, но теперь эта боль, кажется, в тысячу раз больней. Больно так, что руки опускаются, и невозможно отгородиться от этого чувства опустошения, пустоты и одиночества в целом мире.
Люсьен, угнетенный своим непривычным для него состоянием, всё время пытался отвлечься, перевести мысли на что-то другое. Целый день его терзала и не отпускала эта тягостная боль в душе, и всё, о чём он мог думать, это воспоминания. Погружаясь в них, Люсьен тщательно избегал воспоминаний, связанных с Нао, хотя это плохо получалось. Ему предстояло завтра ехать в аэропорт встречать Нао и ее партнера. Отказываться было поздно, и Люсьену такое даже не пришло в голову, просто написать, что обстоятельства и всё такое, не смогу, извини. Он нашел выход, вспоминал свою жизнь. Говорят, что она пролетает в мыслях перед смертью. О смерти Люсьен не думал. В этот момент. Он вспоминал отрывками и не в хронологическом порядке всё, что с ним или при его участии случилось за годы его жизни. Инстинктивно Люсьен пытался докопаться до первопричины душевной боли, которую испытывал сейчас. Он думал, что если докопаться до причины, то боль уйдет.
Вечером Люсьен лег спать рано и провалился в полусон без сновидений, полный карусели смутных мыслей.
6. Аэропорт
Всю ночь Люсьен спал плохо, мысли в ночной тишине отгонять значительно сложней. Утром он чувствовал себя разбитым и опустошенным. На автопилоте умылся, заварил эспрессо себе и Мими, собиравшейся ехать на работу. Люсьен проводил Мими по обыкновению до дверей, и она дежурно чмокнула его в щеку. Он закрыл дверь и стоял перед ней, держась за только что поцелованную Мими щеку, ничего не думая, словно в ступоре.
Потом он посмотрел на часы, висевшие на стене, секундная стрелка неудержимо плыла по циферблату. «Течет, как сама жизнь, бессмысленно и беспощадно». – Подумал Люсьен и стал собираться. Он сначала хотел как-то более прилично одеться, но выбросил это из головы. «Зачем, кого обманывать? Всё как обычно, без цветов и оркестра», – решил он после недолгих сомнений. – «А вообще это полный идиотизм, зачем я согласился? На это истязание, кому что хочу доказать. Умерла, так умерла. Поздно метаться, обещал. Придется очно пройти это избиение младенцев. Черт! Нет приема против облома».
Люсьен приехал в аэропорт заранее. Припарковал машину на свободное место и прошел в терминал через рамку металлоискателя, зазвенел и был обыскан миловидной девушкой в форме охранника аэропорта.
Уставший молчать при той невыносимой боли в душе и вести себя при этом прилично, он поднял руки вверх, словно сдавался, на что девушка сказала ему:
– Не нужно так высоко. Достаточно по сторонам.
– Хорошо, – согласился Люсьен, опуская руки. – Я читал, что по инструкции осмотр мужчин ведут мужчины, а женщин женщины.
– Вы можете пройти к мужчине, если хотите, – улыбнулась девушка, показывая ручным металлоискателем в сторону очень упитанного коллеги, на котором форменная рубашка была готова отстрелить пуговицы под напором жира. «Жиртрест», – как оценил его Люсьен, – занимался осмотром пассажира в кепке.
– Нет, нет, – засмеялся Люсьен, – продолжайте меня терзать, к мужчине не хочу. Я не по этим делам. Я женщин люблю.
Люсьен показал девушке всё металлическое, звеневшее в его карманах, включая пачку сигарет, ключи от дома и машины, кошелек, пряжку ремня и завалявшуюся в кармане фольгу от жевательной резинки с двумя оставшимися подушечками мягкой мяты.
«Прошмонали и свободен», – подумал Люсьен, засовывая по карманам всё, что пришлось достать.
Осмотревшись в просторном зале, Люсьен ознакомился с расписанием. До прибытия рейса Нао оставалось сорок с лишним минут. Ожидалось, что рейс прибудет даже немного раньше расписания, это обнадеживало. Ждать, догонять и не догнать было бы совсем уж невыносимо.
Самолеты прилетали и улетали, пассажиры приходили и уходили из зала. Встречали удачно прилетевших друзей и родных. Обнимались, улыбались друг другу. Никакого волнения или вчерашней тоски и горя Люсьен не испытывал, даже бессонной ночи словно не было. «Жду Нао! Как будто троллейбус на остановке». – Искренне удивился Люсьен.
Приятный женский голос объявил, что рейс Нао совершил посадку. «Слава богу», – подумал Люсьен, занял более удачное место чуть левее выхода пассажиров, чтобы его сразу могла увидеть Нао, ну и он мог увидеть ее. Его слегка беспокоило, как себя нужно вести при встрече. То, что вести себя нужно естественно, он понимал, но как это естественно в данной ситуации? Так и не решив эту загадку, Люсьен положился на интуицию: «Там посмотрим».
Вскоре Нао написала в мессенджере:
– Сели. Проходим таможню.
– Отлично. Жду. – Написал в ответ Люсьен. И на этот раз ничего не почувствовал в душе, как бывало раньше. Сердце, случалось, замирало на мгновение или холодок пробегал по позвоночнику. Он столько раз встречал и провожал Нао, и каждый раз был словно последним, и ощущения были разными. А теперь вот ничего такого он не обнаружил. Тоже новое.
Никакого волнения он не испытывал, просто скользил глазами по людям, выходящим в зал. И вскоре увидел Нао! Она шла как нашкодивший в детском саду ребенок. Понимающий, что виноват. Но у него и другого выхода не было. А впереди ждут нелегкие объяснения. Были бы на полу аэропорта пустые банки, Нао бы их не злобно пинала по ходу движения – это было во всей ее походке. Она держала на лице такую слегка виноватую полуулыбку. Ничего такого она сама не чувствовала, но природу не обмануть, тело само двигалось, как понимало ситуацию.
Нао выглядела уставшей. "Видимо длительный перелет сказывается и разные часовые пояса",– подумал Люсьен. Никаких порхающих бабочек в животе, замирания сердца или ощущения, что вот-вот задохнешься от отсутствия воздуха, ничего такого, что он переживал раньше при виде Нао, он не почувствовал. Это было, что-то действительно новое.
Люсьен мог очень спокойно смотреть на неё. Нао не в парадной одежде, уставшая, с минимальным макияжем, никаких колец на пальцах. «Партнёр ей не муж, – решил Люсьен, – хотя какое это имеет значение?» Из всего, что можно называть украшениями, в красивых, «отточенных с любовью» (терминология Люсьена) ушках Нао сидели клипсы или серьги, издали он не мог понять, Swarovski. Он подумал, что серьги эти не к лицу Нао. Что-то чуждое увидел Люсьен в этом буйстве маленьких сверкающих стекляшек, в толпе этих наглых фальшивых бриллиантов, вцепившихся в ушки Нао. Люсьен знал вкусы Нао, она скорей обойдется вовсе без украшений, чем позарится на пошловатую побрякушку, даже если бы она состояла из алмазов. «Партнёр подарил, – решил Люсьен. – Вот и носит, чтобы не обижать. Сама она такое не могла купить даже под угрозой расстрела». Партнер шёл впереди, а Нао чуть позади. Не рядом. Нао специально немного отстала, чтобы не слишком смущать Люсьена при первой же встрече.
Люсьен всегда, можно сказать, по-старорежимному, пропускал Нао чуть вперёд и был рядом с ней. Так удобно помочь открыть дверь, поддержать на ледяном тротуаре, да мало ли какие преимущества давала такая позиция в «охране объекта любви», главное в которой – стремление мужчины ухаживать за своей женщиной, как если бы она была сделана из хрупкого хрусталя. Тут этого не было.
Нао заметила Люсьена, улыбнулась ему, думая: «Люсьен! Вот он стоит. Такой высокий. Мои клипсы от Swarovski ему расскажут больше, чем слова. Он всё поймёт».
Она надела эти клипсы, сделала приятное своему партнеру, который ей их подарил. Это способствовало тому, чтобы партнёр был более спокоен во время визита к бывшему. Для Люсьена это было послание: «Вот так изменилась моя жизнь, ты видишь, с кем я живу и на какие уступки новому партнеру я вынуждена идти. С тобой все было иначе, но ты должен меня понять. Это и есть жизнь, лирики в ней мало».
Люсьен, разумеется, не бросился обнимать Нао, а, как ему самому казалось, довольно глупо стоял на месте и улыбался. Он так и не решил, как себя вести. «Незнакомый мужик, который спит с моей любимой, и моя любимая с этим мужиком! Дать ему в лицо будет не совсем гостеприимно, учитывая, что он впервые в стране вечно зеленых помидор. Броситься к Нао, поднять ее над полом, схватив ниже талии, как я иногда делал раньше, тоже будет неправильно. Не хочу подставлять Нао. И слишком радоваться тоже не комильфо. Эта встреча в аэропорту равна поцелую Иуды в Гефсиманском саду!», – осенило вдруг Люсьена, но он тотчас отогнал эту шальную мысль.
Нао и Партнер подошли к Люсьену.
– Привет, – сказала обычное свое приветствие Нао.
– Привет. – Тут в сердце Люсьена что-то кольнуло, и теплота стала заливать его изнутри. – «Нао», – думал Люсьен, только ее имя было в его мыслях и ничего больше.
– Люсьен, – представила Нао Люсьена Партнеру и назвала какое-то имя Партнера, которое Люсьен мгновенно выбросил из головы. Они покивали друг другу и пожали руки. Люсьен мельком оценил внешность партнера и не нашел в нем чего-либо выдающегося: «Скорей круглое, чем продолговатое лицо, выбрит гладко, поджарый, небольшого роста, примерно с Нао, прозрачные глаза, нос правильный, похож слегка на нос самой Нао».
Нао словно смахнула с рукава пиджака Люсьена пылинку, хотя, как ему показалось, ей очень хотелось просто дотронуться до него. Люсьен опять вдруг захотел обнять эту хрупкую женщину, его Нао, поднять над полом и крепко прижать к себе, расцеловать ее всю со всей любовью и нежностью, но это было невозможно. Невозможно! Люсьен вспомнил старинный анекдот, заканчивавшийся фразой: «Неудобно будет перед партнером». Ему стало не то чтобы весело, но он улыбнулся. На правах встречающего он сказал:
– Туалет там, – и показал в сторону надписи WC. – Чай, кофе, булки там, – Люсьен махнул рукой в сторону кафе.
– Кофе. Пожалуй, можно, – ответила Нао.
Нао впервые за все годы их знакомства, это вдруг отчетливо пришло Люсьену на ум, оплатила покупку чашки эспрессо для себя и Люсьена, и, разумеется, Партнера, ему же достался и какой-то пирожок. Она сказала, что у Партнера диабет и ему нужно что-нибудь съесть. Люсьен от пирожка скромно отказался. «Заботится, – мелькнула в голове Люсьена мысль. – Женщина и должна проявлять интерес к проблемам своего мужчины. И этот мужчина не я. Хотя кофе дали, и спасибо, особенно учитывая, что ничего более чем эта чашечка эспрессо от Нао я не получил. Нет, нет, как-то она привезла бутылку вина. И… ну и всё. Да разве в этом дело! О чем это я. У меня нет ничего, абсолютно, что мне могло напоминать о моей Нао. Хотя и это неправда. Есть моя память, наполненная Нао до самых краев. Есть множество мест, где мы с ней бывали. Пили эспрессо. А еще много-много гостиниц, домов, дорог, лесов, и моя машина, всего и не упомнишь, где мы с ней занимались любовью. Не так и мало».
Втроем они пили эспрессо, о чем-то говорили. Говорили Нао и Люсьен, и делали это так, словно не было тут никакого Партнера. Партнер тем временем жевал с увлечением пирожок и ни бельмеса не понимая, улыбался. Только однажды он ответил на вопрос-заботу, заданный Нао:
– How do you feel?
– Хорошо, – ответил Партнер.
Кроме слова «хорошо», он, похоже, ничего не знал по-русски.
«Хорошо, – думал Люсьен, – что хорошо? С Нао хорошо? С Нао в постели действительно было хорошо». И как она сама когда-то давно сказала Люсьену: «Еще никто не жаловался». Как с Нао жить, Люсьен не знал, а спросить у Партнера через перевод Нао было бы не слишком мудро. Мысль спросить об этом у Партнера и попросить Нао перевести мелькнула в голове у Люсьена, но он решил не устраивать трагикомедию, а сыграть как можно корректней свою роль прислуги, обеспечивающей трансфер гостям Мегаполиса, выбросить всё это из головы и жить дальше, как можно подальше от Нао и ее Партнера.
Люсьен подумал, что и Партнер вряд ли может пожаловаться на Нао в любом плане, хоть постельном, хоть семейном. Эта мысль никак не испортила настроение Люсьена, даже не потому, что куда уж больше портить. Почему-то этот господин Партнер не вызывал у него раздражения или ревности. Люсьен не считал этого «бедолагу, который не в курсе, хотя, черт ведь знает, возможно, Нао и его не хотела обманывать и сказала, кто я. Ну нет. Нао много чего может, но она далеко не идиотка», – размышлял Люсьен. Конкурентом он Партнера не считал и тем более счастливым соперником, думал, что «тут две жертвы: я и Партнер, и один хищник Нао. Нао – хищница? Невозможно! Так и невозможное возможно. А может быть, и она жертва своих амбиций и неисполненных желаний».
Тем временем Люсьен и Нао оживленно разговаривали ни о чем: как долетели, какая погода, утомительно, разные часовые пояса… При этом они улыбались и смотрели, смотрели друг на друга, почти не отрывая глаз.
Люсьен усилием воли оторвал взгляд от лица Нао и покосился на Партнера, который хотя и не понимал языка, но интонации мог почувствовать. Но Партнер не обращал внимания и с увлечением уплетал пирожок, с интересом осматривался вокруг. Он ведь попал в Мегаполис, столицу страны головоломки, завернутую в тайну, и тайну, завернутую в загадку. Люсьен машинально взглянул в ту сторону, куда смотрит Партнер Нао, и заметил там стенд с сувенирами, на котором ярко выделялись матрёшки.
«Даже исконно местная, как древние онучи, матрешка и та придумана японцами в виде разборной фигурки Ситифукудзин, означающей «Семь богов счастья», означающих долголетие, удачу, мудрость, искренность, трудолюбие, добродушие, благородство и сострадание. – Поймал себя на мыслях о матрешках Люсьен. – Что за дичь? Но он уже не мог отвлечься, его мозг инстинктивно переводил мысли с опасной темы на первое попавшееся на глаза. – А в чем символ матрешки? Первая матрешка, а точнее «Матрена», была деревянной детской игрушкой из восьми вставленных одна в другую кукол меньшего размера. Первая девушка-крестьянка в сарафане с черным петухом в руках. Вторым был мальчик, затем девочка, потом мальчик… Все куколки разные, а последним был младенец в пеленках! – Люсьен сам не понимал, откуда у него вдруг такие глубокие знания в матрешковедении. – Черный петух? Это что за символ? Люсьен не смог вспомнить, а скорее не знал, что это символ очищения от болезней и нечистой силы, что черных петухов пускали под нож, как жертву будущего благополучия нового дома, а в более общем смысле черный петух это смерть, зло и суд божий. А знал бы, чего доброго мог подумать, что это он тут черный петух, которого под нож пустили в целях благополучия нового дома Нао и Партнера. – Девочка, мальчик, девочка, мальчик и младенец в конце. Типа про любовь?». Люсьен с трудом отогнал эти думы о матрешках и вернулся к действительности.
– Тут такой порядок, что близко к терминалу оставить машину нельзя. Я сейчас схожу, подъеду и позвоню тебе. А вы пока подождите. Что ноги зря бить. Тут, наверное, с километр идти до стоянки.
– Такой ты заботушка, спасибо, – улыбнулась Нао, она сказала это незамысловатое «заботушка» так ласково и тепло, что Люсьену стало не по себе. «Не понимаю, неужели Нао все еще любит меня, или это моя мнительность».
Люсьен, пока шел за машиной, успел покурить и почувствовал, что по мере удаления от Нао беспокойство усиливается. «Мне хорошо рядом с Нао. Партнеру хорошо рядом с Нао. Это черт знает что такое! Собачья свадьба! А я тут в роли кобелька, которому сучка отказала. Нужно бежать со всех… лап! – Люсьен улыбнулся. Пока Нао была рядом, любые негативные мысли его не расстраивали, наоборот, ему было как-то смешно, хотя и горько на душе. – Победителю достается всё! И победитель сегодня не я».
Люсьен вспомнил, как поехал впервые в гости к своей тогда новой подруге Шери. Это было много лет тому назад. Шери жила в общежитии, но у нее была отдельная комната, ну как же, молодой специалист автозавода. Это потом она получила квартиру. И надо же такому случиться, когда Люсьен пришел к Шери, у нее в комнате был ее бывший друг Валерий, коротко стриженный молодой человек лет под тридцать. Люсьену тогда тоже было примерно столько же лет. Он даже окрестил тогда этот эпизод своей жизни как «игры тридцатилетних».
Шери не ожидала появления Люсьена вот именно в этот вечер и была смущена. Она представила Люсьену Валерия. «Мой друг», – сказала она и, не найдя ничего лучшего, сняла с себя всякую ответственность и ушла к подругам в соседнюю комнату. Сказала как бы между прочим: «Вам, видимо, есть о чем поговорить» и исчезла. «Ну здорово! – Решил Люсьен, оставаясь в компании с другом Шери Валерием. – И о чем мы можем говорить?!»
Валерий оказался довольно нудным парнем, хотя его можно понять: быть отвергнутым любовником, кому это понравится. Теперь, в аэропорту Мегаполиса, Люсьен больше понимал Валерия, но никак не хотел идти его путем. Валерий предложил поиграть в некую игру, но правил не объяснил. Люсьен, не имея других вариантов, вынужден был согласиться. Валерий битый час разглагольствовал про отношения мужчин и женщин, открыл Америку, что они, эти люди, занимаются сексом. «Надо же! – внутренне рассмеялся Люсьен. – Сексом занимаются! Кто бы мог подумать».
– Обмениваются интимными жидкостями…
Когда Валерий сказал эти слова, Люсьен его перебил:
– Сперматозоидами, что ли?
– Не только, – мрачно и очень серьезно ответил Валерий.
Люсьен чувствовал, что Валерий пытается его разозлить и, вероятно, устроить тут побоище. «Если придется, то я готов, но первым этого не сделаю. Зачем отставному любовнику давать такое моральное удовлетворение? Да и вообще, тут важен не бой быков, а выбор женщины. Кого она выберет, тому и достанется. Не средневековье, чтобы женщин с боя захватывать. Ему бы сразу, сославшись на ворох неотложных дел, уйти, как, наверное, сделал бы я в таком случае, а он всякую ерунду несет. И еще накурил в комнате. Ему все равно придется уходить, а нам тут с Шери кувыркаться, занимаясь обменом жидкостей до утра». Люсьен от этих мыслей даже хохотнул вслух.
– Я что-то смешное говорю, – враждебно сказал Валерий.
– Нет, нет, боже упаси. Я бы сказал, что очень грустно всё это. – Отозвался Люсьен. – Я просто анекдот вспомнил: офицер застал жену с любовником. Достал пистолет и заставил любовника идти за ним на кухню. – Я выстрелю два раза в воздух, мы оба упадем. К кому жена первому подбежит, с тем она и останется! Раздаются два выстрела, затем крик жены из спальни: «Андрей, выходи из шкафа, эти идиоты перестреляли друг друга».
– Ты ничего не понял, – вздохнул Валерий и объявил. – В игре я победил!
– Поздравляю, – ответил Люсьен.
Он все это вспомнил, видимо, потому, что оказался практически в аналогичной ситуации, только теперь он на месте Валерия и проиграл в этой игре, которая состоялась без его участия. И выбор был за Нао, как тогда за Шери.
Партнер был, похоже, не в курсе. И Люсьен ну уж никаким образом не намеревался вести с ним какие-то беседы об отношениях, обмене жидкостями, сперматозоидах, любви, выборе женщины, ее мотивах, боли отвергнутого любовника.
Люсьен подогнал машину к терминалу и позвонил Нао. Она вышла, он открыл багажник и водворил туда ее сумку.
– А где твой… партнер? – спросил Люсьен, оглядываясь. Тут стоять долго нельзя.
– Да вон он курить ходил.
В прошлый ее камбэк то, что Нао пару раз закурила, привело Люсьена к мысли, что у нее кто-то есть и он курит. Партнер действительно курил. Эти мысли пришли, между прочим, Люсьену, пока Партнер грузил в багажник и свою сумку. Потом они сели в машину. Люсьену стало весело от мысли, что в машине, на заднем сиденье, куда Нао усадила Партнера, как раз там Люсьен и Нао неоднократно занимались автокамасутрой. Мир тесен настолько, что только удивляться приходится.
Сама Нао, как обычно в машине Люсьена, села рядом с ним, а не рядом с Партнером сзади, как, видимо, было бы уместно мужу с женой, да и просто счастливым любящим людям, наслаждающимся жизнью и лобстерами вместе.
«Надо бы, – подумал Люсьен, – валить, пока еще что-то можно спасти. Хотя бы себя и свое я». Несмотря на внешнее спокойствие, на душе у него стало вдруг неспокойно. Конечно, не так, как было после сообщения, что Нао приедет с Партнером, но все-таки музыку Люсьен в машине не включал. На всякий случай. Человечество сочинило так много слезоточивых песен о любви, что Люсьену никак не улыбалось расплакаться в присутствии Нао, хотя в ее присутствии это еще куда ни шло, но плакать при виде ее Партнера, это было для Люсьена невозможно. Как стыдно бояться, и мальчики не плачут.
Всю дорогу Люсьен и Нао, по обыкновению, не умолкали, говорили, говорили и говорили. Обо всем, кроме, конечно, одной темы, а именно темы Партнера.
Было такое впечатление, что его и нет вовсе, хотя он был и с интересом рассматривал Мегаполис из окна машины. Люсьен чувствовал, что, как бы там ни было, Нао не принадлежит ему, она женщина вот этого парня на заднем сидении, но это непонятно почему Люсьена в данный момент не расстраивало.
Люсьену было так спокойно и приятно, что Нао сидит рядом с ним, и они, как обычно, говорят обо всем на свете, что он только удивлялся, что еще день назад просто умирал от тоски, слушая душераздирающие песни.
Проезжая мимо одного из отелей, где Нао и Люсьен бывали несколько раз. С виду обычный отель, и внутри ничего особенного. А это один из оплотов Вселенной любви, не тех низкопробных связей, хотя и этого там хватает, как и обычных хлопотливых туристов и задумчивых бизнесменов в командировках. Но если вы любите, у вас есть пропуск во Вселенную любви, и там, в этих вдруг становящихся волшебными апартаментах, Люсьен и Нао неоднократно зажигали свой алтарь страсти и единения душ.
Люсьен кивнул в сторону отеля и сказал:
– Знакомые места.
– Да, – согласилась Нао. Она улыбалась лукаво, словно вспоминала, насколько знакомы и приятны эти самые места и время, проведенное там вдвоем с Люсьеном.
Люсьен припарковал машину возле подъезда дома, где была квартира Нао. Он даже однажды был у нее в гостях в этой квартире, куда теперь, как он отчетливо понимал, его не пригласят. Они достали из багажника пару дорожных сумок, вещей у них было немного. Наступила тягостная для Люсьена минута прощания.
– Спасибо.
– Да, на здоровье.
И пауза… длинная и неловкая. Люсьен даже не помнил, пожал ли на прощание руку Партнеру, скорей всего, нет.
Нао подошла к Люсьену поближе и сказала:
– Спасибо! – Она обняла Люсьена! И очень тихо, почти шепотом, добавила: – Я тебе позвоню.
– Угу, – буркнул в ответ Люсьен, подумал: «А смысл»?
Люсьен уехал домой.
Чуть позже Партнер спросил Нао:
– А кто он, Люсьен? – Все-таки закралось какое-то подозрение в его мужское восприятие жизни.
– Мой друг и моей семьи. – Улыбнулась Нао, не вдаваясь ни в какие подробности, и моментально переключила темы, поинтересовавшись, как себя чувствует Партнер после перелета. – Нао умела ловко передернуть темы и уйти от прямого ответа, если ей не очень хотелось отвечать прямо. А в жизни Нао все, что касалось ее личного, ее мыслей, ее чувств, ее души, она строго охраняла, добиться от нее вразумительного ответа на эти темы было практически невозможно. "Друг семьи, как это и что значит?" – Объяснение Партнеру не понравилось, но и спрашивать он не стал. Не хотел показаться Нао глупым или ревнивым, и доверие, доверие к близкому человеку для Партнера не было пустым звуком. Он не захотел ставить под сомнение свое доверие к Нао. Так или иначе, "друг семьи", внезапно появившийся и так же внезапно исчезнувший, сыграл роль, отведенную ему Нао. Партнер стал более внимателен к ней, более заботлив и всего другого хорошего понемногу.
Люсьен ехал домой, и по мере удаления от Нао его тоска возвращалась, он думал, что Нао не намерена оставить его наедине со своими мыслями и какое-то продолжение неизбежно случится. Вероятно, встретиться за чашкой эспрессо и как-то прояснить сложившуюся ситуацию. Хотя он не мог даже предположить, как это можно решить? Можно только забыть и жить дальше. Другого выхода он не видел. К себе в квартиру Люсьен пришел уже в растрепанных чувствах.
«Нао, моя ведьма, приворожившая меня. Нет, она мой злой интроект, как заноза в неприличном месте. – Подумал Люсьен. – И болит, и вытащить сложно. Впрочем, всё, что есть человеческого в людях, всё это интроекты, навязанные культурой, религией, воспитанием, опытом жизни. А всё, что в человеке не привитое, то звериное – рефлексы, инстинкты. И моя любовь к Нао такой же интроект, как и она сама». От осознания всего этого Люсьену никак не становилось легче.
Год назад, когда Нао неожиданно приехала и они с Люсьеном много встречались в разных отелях, он заметил в ней что-то новое, что не мог объяснить, но спросить тогда не решился. Тогда Нао пару раз закурила, чего никогда раньше не делала. В занятиях любовью Нао, как показалось Люсьену, ещё более страстной, чем было раньше, хотя куда бы уж более страстно. И ещё Нао посоветовала Люсьену наладить отношения с женой, хотя раньше она как-то на его оброненную фразу, что, мол, «они живут как брат с сестрой», сказала не очень бодро: «Я что, должна радоваться?»
Все эти обрывки Люсьен ещё тогда сложил и подумал, что у Нао появился другой мужчина. Её курение, видимо, оттого, что он курит и ей хочется быть к нему ближе. Её более страстный секс, видимо, как прощание с ним, Люсьеном. А совет с женой наладить отношения – уже явно забота о любовнике, которого хотят оставить.
Тогда Нао не решилась сказать Люсьену, что у нее есть другой мужчина, не захотела его травмировать. Потому что Люсьен и без того, она ведь очень чувствовала его, был явно расстроен и переживал, что вот скоро она уедет. Что-то несмело лепетал по поводу потери и даже, почти заикаясь, сказал совсем уже лишнее: «Не оставляй меня». Нао пыталась его успокоить, сказала что-то про «быт, убивающий любовь» и как-то очень ловко и незаметно в толпе снующих в зале аэропорта пассажиров прикоснулась, достаточно плотно, на один миг, к мужскому достоинству Люсьена через джинсы, в которых он тогда был. При этом она с такой неповторимой лисьей хитростью в глазах и полуулыбкой на губах всем своим видом показывала, что любит Люсьена. Он так подумал тогда.
Теперь Люсьен понял, что его догадки тогда были вполне обоснованы, а хитрости, что ж, они хитрости и есть.
7. Стыдно трусить
В юности Люсьен был очень начитанным мальчиком. Он читал всё подряд, проглатывая толстенные книги за день или за ночь. Он читал всё, что не приколочено, образно выражаясь, включая Большую советскую энциклопедию в тридцати аж томах. И беспощадно делился своими знаниями и мыслями по поводу этих знаний с окружающими, за что и получил кличку в своем дворе «Профессор». Тогда у всех были, кроме имен, клички, время такое.
В школе или во дворе, окруженном хрущебами, где прошло его детство, плакать было не принято, станешь изгоем, и тогда всё пропало. Люсьен не был ботаном и никогда не плакал, что бы ни случилось. Хулиганом его тоже не считали, но уважали за необычную стойкость.
Дрался Люсьен всего несколько раз, но это были судьбоносные битвы, в которых даже если он не выходил победителем, то, учитывая обстоятельства и явный перевес противника, рейтинги Люсьена во дворе росли. Физически Люсьен был развит от природы, длинные руки и ноги, а ногами он владел, сам не понимал почему, но вполне мастерски. Может быть, похуже, чем Брюс Ли, но в дворовой драке вполне хватало. Его никогда не задирали не то что младшие ребята, но и старшие, которые там верховодили. Наоборот, они как раз Люсьена приблизили к себе и считали надежным пацаном. А началось с того, что Люсьен, по существу, сам спровоцировал на драку парня старше себя на два года. Почему он это сделал, он и сам не мог объяснить. Очень ему не понравился этот парень, он перебил Люсьена, который по обыкновению что-то рассказывал собравшейся в подъезде компании своих друзей. В той драке Люсьен победил, можно сказать, по очкам.
Когда Люсьен умышленно стал высмеивать парня, его внешность, манеру говорить, и тот, разозленный, грозно бросил:
– Пойдем, выйдем!
– Выйдем. – Сказал Люсьен, вставая и принимая боевую стойку боксера. Боксом он не занимался, но во дворе старшие ребята учили младших, как нужно. Потому что не все соседние дворы были дружественными, и драки случались часто. На лестничной площадке было мало места, и битва больше напоминала обмен ударами. Люсьен отлично защищался и терпеливо ждал, когда противник откроется. И он открылся. Люсьен ударил, целясь в солнечное сплетение, но слегка промазал. Впрочем, этого хватило, чтобы соперник отступил к перилам. Люсьен пошел в атаку, прижал парня к перилам и непрерывно наносил удары, пытаясь его окончательно свалить на пол. Тут из квартиры вышел взрослый мужчина в трико, майке и шлепанцах на босу ногу и всех разогнал: и дерущихся, и зрителей. «Задолбали, блин, ребенок спит, а они тут бой быков устроили. Все вон из подъезда». – Сопроводил молодежь разозленный обитатель хрущебы. Драку не возобновляли, но Люсьена стали уважать уже не просто как сказочника «профессора».
Через пару месяцев к Люсьену домой пришел его лучший друг Женька и доверительно, шепотом поведал, что на Люсьена «катит бочку» один неприятный, слывший большим забиякой парень с кличкой «Кулак», фамилия у него соответствовала, Кулаков, почему-то посчитал, что именно Люсьен виновник каких-то дворовых непоняток и поэтому ему нужно настучать п�