Разбирая огонь

© А. Уланов, 2025

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025

© А. Фролов, фото на обложке, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

После это было разрушено. Но люди живут – строят – противодействуют. Бывшее для будущего.

– кто ты и я?

– кто сможе(т/м)

– мы происходим

– как ни стоишь на балконе, дым от тебя всё равно на меня. Если местами поменяемся, ветер тоже переменится. И волосы твои – дым

– занимать место – как в долг – хорошо, если отдать получится, а многие так и зажиливают

– занимать время – чем вернёшь?

– в?

– вне

– с?

– с и без

– если от, за

– без – пока не

– даже в дождь не?

– пока не. И не дождь

– дождь без конца. Мягкостью падения эхо дистанции

– для разделения дождя не к дождю

– идет идём

– грея твой холод своим

– Бланшо умер. Будет мемориальный блок, надо статью, и поскорее

– не решившимся в выборе места волосом

– метром ветра сегодня? первая половина на работе, потом ничего

– дальше чем зайдет без конца переворачивая день вызвать солнце на середину между шестым и седьмым подкреплённые страхом голода голоса ходят вертикально по дому в поисках

– cолнце не лифт, но если знать время

– солнце – само время. К завтра высохнет после четырех вод

– ветер открывает и закрывает окно в ритме удивления от книги

– туман – морское дно. Нести чай и орехи, сидеть на сундуке под стукающимися о сундук листьями, кидать в окно виноградины – не разбудят, но вдруг что-то хорошее приснится

– шоколад сна. Всегда без десяти три ночи

– бабочки мягкие, попросить моль обмахивать тебя крыльями при засыпании и просыпании, особенно ступни. На карте земли хорошо сидеть

– событие никогда не такое, как предполагали. Описать – только память о представлении о событии? или слова сами станут событием. Вызывая будущее событие?

– всегда-будущее – в точке настоящего, доступной после достижения предела настоящего (прошлого?) и возвращения (невозможного) обратно?

– о том, что возможно. Не память – настоящее. Если прошлое интересное, оно тоже здесь

– может ли вернуться невозможное? или и не уходило? или перестаёт на мгновение (события)?

– невозможное не уходило, уходило возвращение, чтобы вернуться?

– падающим движением

– удержать тебя – не от падения, а падать вместе с тобой, стараясь, чтобы тебе при этом не очень удариться

– единственный способ удержать меня. Любое движение кажется падающим, лишенным точки опоры (ставшей точкой отталкивания) и неоднозначно направленным

– на падающее – попадающим

– Эпикур и Лукреций говорили о мире как падении атомов, где атомы чуть отклоняются и соединяются так или иначе

– уже понимаю по трудности раскалывания орехов

– в машущих стенах почти в сыре ждать

– в оранжерею средним утром

– скорее в среду или завтра между сном и сном вверх корнями

– как спишь без можжевельника?

– уклоном головы углом укола разведкой сока сквозь плотность вереска смещённый крест искателем теней не дней по иней романика сквозь вечер – и соль река возможно между

– углом угля вести дорогу об арках невозможных разговорах на волос вопроса ивой навстречу взлётом слоем за каплей сквозь пену башни иным инеем переменой миллиметрами метро к цветкам волн

– пока ежи спят, иголки улетают и блестят в воздухе. Спокойных дров и теплых ладоней

– капля стремится к своей тени, змея от нее отталкивается

– буквы сцепляются репейниками. Праздник – очень быстрая медленность. Дочитываю пропасть. Снов с мягким морем в ракушке

– весна качается на кончиках веток, апельсин коркой ожидания

– ласточки собирают хвосты

– ласточка летит так быстро, что не может закончиться

– ромашки и шалфей из-под снега летящему горлу

– два часа различия внутри камней над городом вдоль резьбы чайного тепла

– тишиной тумана? Или в туман навстречу?

– снилась змея из деревянных скамеек, ползла куда-то

– в фонтане плавает жёлтый удав – толще ноги, длиной метра два с половиной. Хозяин держит его за хвост, чтобы не уплыл, потом поливает бортик, вытаскивает удава, удав сворачивается, хозяин наливает воду внутрь свернутого удава, бассейн на кромке бассейна

– чувствую ногу удава в недостающей коже. С удавом хорошо бы змея пускать

– боль во внешних уголках глаз – от дальней твоей? ближней пыли? будущей морской соли? потому что тебя давно не видели?

– боль перьями на запястье перелётным песком

– дождь прячется между шестью и семью, наблюдает, пробует. Ждёт, пока спрячется увидевший его, на шаг впереди идёт

– этот не прячется, занимает место лета. Знает, что чужой реке, которая теплее его, чужой ласточкам, яблокам. Пробивает каплями щели для осени. В нём вода, но не держащая, а падающая. Почти все рыбы очень осенние, в своём холоде. Кажется, что тебе будет уютно между орехами – сухими, теплыми, постукивающими

– от таблеток заметно лучше – видимо, поджелудочная. Если сильно не волноваться – совсем не чувствую её сейчас

– книгой, выросшей на орешнике, ходом со дна моря в чашку кофе

– мандаринами южной Африки завтра вечер?

– да

– с да в руке когда

– мгновенностью бега после 9.30

– где бег касается земли

– в сторону молчания

– проводить меня на край света – ночи

– за край

– самолёты виснут между небом и небом

– видение «сквозь» представление пустоты. Но и здесь не конечное отрицание (потому что неуверенность/неопределённость?). Шаг через/сквозь – затем уход от однозначного утверждения/отрицания, сохранение энергии, кружение – снова шаг через/сквозь

– пустота и перед предметом, и за ним, а за ней – возможность? и на месте предмета, и за пустотой

– утром небо темнее крыш, днём точь-в-точь

– облако не греет, оно поднимает или пригибает взгляд. У меня – рабочая тьма

– ничего не успеть сказать, поэтому сразу с половником за землей для тополя. Знаю, как не потерять счёт времени в городе троллейбусов

– квартира от тебя так сдвинулась, что я в ней теряюсь. Тут ветер сейчас, между столом и диваном, видимо, разбуженный тобой и тебя ищущий

– планы прокладывают траектории (для) падения. Острый лист падает лодкой. Лодка падает домом

– расстояние колебаниями невесомого, непрозрачного, выцветающего звоном слоя под кожей. Шагами полными сны, руками несхожими мысли, скорым дождем и ходячим теплом, продолжая

– близость жёлтым запахом камнем для метеоров той же страницей бесконечностью падения полетом по себе ходом норами частью следа языком дождя секундой за каплей начиная

– полёт делается падением только от конца, удара. Когда земля стала круглой, конец света оказался в любом месте, у шара конец в каждой его точке. Так что взлететь можно везде

– предательство мрака разное – когда предаёт мрак, вдруг проваливаясь в падение (а не полёт), или подсовывая что-то тупое, не понимающее, давящее. И когда предают мрак – не отвечают на предлагаемое им пространство, режут его обволакивающее молчание

– дождём вбок читаепишу

– рассвет на кухне в малине, ночь в стрижах, плавание в очках

– с бамбуком подарочным влагой горы греющей собирающую(ся) заговорить угли грозами над головой за травами по две стороны воды

– раскручиваясь бамбуком собрав ветер дороги место для ягод к яду травы когда к стороне?

– с языком дома в работе холода без тебя. Исправленное углами, новое внизу. Стукаясь о восток сжатой чёрной водой, сном внутри камня уходя от ухода. Рюкзак пока бездельничает, ракушка хочет быть замком

– устаю до письма хожу (с) твоим оставленным снегом – (на)встречу

– когда спина не боится взгляда

– когда за ней – за чьей спиной она. И когда летит так, что никому не догнать

– каким будет доверие – до веры (не в религиозном, конечно, смысле)? началом пути? узнаванием?

– доверие к религии не относится, оно свободное и осмысленное. До – не от церкви ли, которой хочется слепой веры, а не слепая неполноценная? Не начало – в начале и не может быть. Не итог, конечно. К узнаванию ближе. Что-то накапливающееся. Важное, но не продолжение, а средство для продолжения

– началом, кажется, может. Начало осознанное (как результат решения), но путь непредсказуем. Начинаешь, часто не зная, не веря, но, может быть, доверие и начинает

– доверие начала – да, может быть – риск доверия (совсем без доверия и не начать) (может быть, круг вроде невозможности литературы – чтобы появилось доверие, надо пройти некоторый путь, но невозможно начать этот путь, не имея уже некоторого доверия)

– ешь? прозрачнеешь? встречаешь? ты всегда (на)сквозь (на)ходишь

– более расстоянием рассвечивая раскачивая(сь) более праздника пришедшего врозь разбиваясь клубясь утончаясь (предпослав цвет другому) стылыми прожилками всегда в-не (на)ступая

– стальные бусины сна на разведку голоса

– мимо рек морю, железом воде?

– приближение распутывает руки волосы

– головой движусь, складываю ночное небо, транслит воды

– по касательной к запаху крапивы вверх перевернутым городом, сквозь буквы которого продают колбасу и газировку

– завтра и в субботу могу еще взять. Ключ трёх билетов между капель и кукурузы прорастая к тебе подходящей рекой

– вечерними хвостами позвоню

– окнами электрички о тебе бега смеха

– книги в спальный мешок. Спим спинами

– встреченное болью лицо встретишь полем?

– ко многим состояниям невозможно прийти, можно только себя в них обнаружить. Забвение. Но и любовь. Спрашивающий не живёт, слишком нуждается в ответе, слишком ждёт. Жить – забыть о вопросе. Нехватка времени, не успевающая замечать эту нехватку (когда замечает, приостанавливается)

– в падении между забытым и будущим. Секрет, упоминаемый в «Ожидании забвении» – может быть, сам человек, она?

– да, но секрет и сама речь, и ее поддерживающее: интерес, невозможность, бесконечность

– к мандариновому потолку добывая Италию в Китае добивая Китай Италией

– солнца больше с за-горящей ночью переступая кадыком ветра вечер

– своей работой (на)встречу радостью отставания, ненаступления вечера – каждый раз утра

– спящими птицами заговаривая

– двойным временем разделив подушку за пределами сна улицей утра умывая каплями работы

– днём растущим работой (не) успевая в твой

– экспериментальным дыханием укладывая слова в половину голоса в точке сцепления с месяцем

– в бровях дома вместо горгулий, выше орехов

– дырами яблок и хлеба по греко-буддистской пустыне Шамшада Абдуллаева

– утро к вечеру воздушными перепадами ферганской долины – вдоль касания очень – найди, пожалуйста, чью-нибудь шкуру, чтобы греться

– дома без меха, звери с воробья, греюсь твоим голосом в ночь Венецией к парусу отдыха тебе

– на косточках магнолий сон ушел в гости к утру

– мягким снегом и шёпотом лампочек жду твоего сна

– поиском сна и вопроса, горящими вдоль, роспуском утра обратностоящего ветра склоном встречая

– наклоном превращённого дня поднимая далёкое утро крепость облаков открывая

– испеченными буквами дождём(ся)

– косточками звуков растирая бег мимо ночи

– ночью в снежки, сейчас к мокрым ниткам мимо капель. Сегодня?

– в ожидании у тебя и меня часть одного времени

– падая по речи и ожиданию

– присутствие (неважно, реальное или нет, у Бланшо постоянный переход одного в другое) как гарант подлинности. Связь одиночества и присутствия другого, они не противоположны, но продуктивное одиночество письма, одиночество как множество, «основополагающее одиночество». И на следующем витке присутствие вступает в связь с одиночеством, «уже присутствующим»

– свобода не-одного – после пути? речи? «Ожидание забвение» завершается иной просьбой: «сделайте так, чтобы я не смогла с вами говорить». Знак близости – когда приходится оберегать уже не её, а расстояние

—люди в новогоднюю ночь говорят о переходе. Но переход каждую секунду. Новый год схож с известием о смерти, когда каждый определяет себя в протяжённости.А если – не как там в новомвремени, меня постоянно опережающем, но – как там в твоёмвремени, более изменчивом и способном услышать вопрос?

– ко мне прилетела ёлка и застряла в ветках, теперь смотрит и пахнет сумраком. Может, у тебя горела ёлка, а трещала её тень

– куда уходят тени исчезнувшего? Тень жалуется, что исчезает то, что ее отбрасывало

– хорошую маленькую томатную пасту, оливки, помидор, красный/зелёный перец, чуть зелени, пармезан, тесто есть, как тебе после девяти

– скорее после десяти обязательно пармезан? набираю скорость в карманы рюкзака, твой затылок

– если коснуться листа с севера дождь если скрутиться в нить никто не заметит скачущим приближением дня слишком устать с наступлением окон

– наконец катится. Окна медленно разворачиваются

– печатаю фотографии до ночи на рыбокоптильном заводе, день многих голосов и одного запаха, завтра около часу-двух дня поблизости

– в волнах сна тебя. Хорошо находить ложки, лежащие по-твоему. Год в мешке

– завтра собираюсь и разношу подарки, потому что новым год из мешка не вылез. Лучше у тебя пять утра

– будущего происходящего ветра открытого праздника пронзительного времени и пространства, расщепления пустоты

– восемь минут спасибо быть

– год начинается белым, совсем другим, чем заканчивается. Восемь минут все разные, тебе и мне не хватит

– восемь хватит, но не хватит времени большего; дело во времени, которое не

– хорошо, когда времени не хватает – быть чем(у) – то ещё. Длинный лёд. Тебе большой Введенский

– «когда ты идешь вперёд, прокладывая мне к себе дорогу». Помочь другому стать ещё более им

– помочь другому стать ещё более

– вакуум дня – когда ничто не может произойти, когда все скрывается?

– когда ни одна капля воздуха не касается плеч

– совсем без голоса, можно ли немного твоего?

– но ещё только в сторону дня, вечером догоню голосом

– могу и до, собирая после в твое отсутствие кусочки твоего голоса по углам и щелям

– вещи и углы там совсем дикие, смотри как тебе

– слова общие, слово становится моим, если вкладываю в него необщий смысл. И этот смысл остаётся множественным

– нельзя сказать «город как ты» – сравнение с претензией, что тебя знаю, а это не так

– но можно пользоваться не одним сравнением

– оговаривая его частность и ограниченность во времени. Сейчас так, а потом нет. Ты поворачиваешь голову в сторону сна. Сейчас в левую, но сон у тебя тоже меняется, каждый раз неизвестно с какой стороны

– крот под кроватью, когда будешь в музее?

– перевёрнутым ведром стола попросили к шести, к тебе могу раньше

– превзойти ночь трудно. Небо – ночное, а не ночь небесная

– не о той ночи, которая приходит со стороны неба, но о ночи неба как его движущей силе (изнанке), что приключается и переворачивает

– не приходит с неба, а проступает сквозь него, как её переступишь? Следующий шаг тоже в ней

– и чем будет тень ночи?

– возможностью?

– тебе сложные геометрические тела

– в семь на спуске к реке

– в готовности к бросанию в воду

– отправлено. Кожей сна

– пришёл только сон без письма

– ещё раз. Но мелкие соображения. В древних для будущего

– пришли, дожди в одном окне

– обещают грозу с абрикосами

– еду по капельным ямам, но доберусь

– чешуя верчения спин сна

– моль досыхает, когда приносить чистую искупавшуюся?

– Греция выветривающейся скалой собирается в гости, шурша листьями смородины

– Греция съеденным сыром и оставшимся морем. Подземной водой и крепостью воздуха к тебе с греческим маслом. Рыба катится на орехах

– сегодня в книгах и чуть городе – попробовать к послеобеденному? отсюда движением жасмина в дождь, чей конец ожиданием греческой рыбы

– между чего не и что есть пропасть

– перепрыгивая

– между чего не и что есть пропасть

– заговаривая – и появиться за

– пропадая, не зная, что/где появишься

– заговаривая – и начиная, и продолжая

– смещая речью

– губы порезаны несказанными словами, пальцы тем, чего не коснулись. Напряжение – но свет всё ярче – ещё чуть

– скрепящим письмом воздухом предчувствуя предчувствие забывая свернуть(ся) растерянности вдоль выдохом-выстрелом часами черпать дрожа тобой

– солнце пришло раньше обычного развернувшимся бегом

– дом поворачивается к солнцу. Живешь в подсолнухе?

– раскачиваюсь

– смотреть Пину Бауш

– весна с манго пока без каштанов. Пишу статью

– каштаны трижды проткнуть и пятнадцать минут жарить

– сном вытягиваясь не хватая дыханием в рост возле держа

– головой к голове поперек пробираясь ищу Грецию. Носом в ольху жду

– сон и взгляд бывают вместе – есть взгляд сна, он внутри век, но чувствуется. Есть взгляд на сон – ты спишь, я на тебя смотрю, чуть убеждаясь в существовании, днём угнаться труднее, хотя интереснее

– песок оставляет пыль после себя. Даже не пыль, а состояние кожи после песка; сейчас оно кажется невидимой пылью, стягивающей и забивающейся в поры

– скорее соль. Море лёгкое, когда плывёшь, но царапает, когда отойдёшь – не хочет, чтобы уходили? Но соль/пыль летит, даже если в море не входишь – солёный воздух

– ночь на берегу – сосредоточенно-рассеянная энергия моря, расслабленного днём; огни, небо и ветер, бьющийся об одеяло, но совсем не подозревающий о моём в нем наличии – не тревожащий

– волнующееся пространство. Далёкий маяк, к которому всё же однажды придешь и будешь видеть сноп света над головой. Плыть в чёрной гладкой воде. А огни отражаются в море, и это уже космос, где свободно и кометно в любом направлении. Кто рядом – не помеха – другие глаза, другое удивление. Потом так можно с морем в любом месте – и там, где моря нет

– зубочистками оконных перемен линяющие зёрна звёзд

– к постоянству бега по временной дописанности. Дома в облаках краски

– в малоподвижном пути

– оба кита высматривают паруса лопаток

– камни скучных сторон спотыкаемые, осторожнее. После девяти темнотой слив

– к хвосту текста воображаемым одеялом головы

– с вилами за перевалы холода, соляным горением

– не хочешь ли в пространство к листьям? или ночью греться запасённым в них светом?

– само о(т)казалось дождем. Жду роста теней

– слизывая капли с веток. Вкус коры и почек – почти весны

– своих по жестам. Я тобой – увидев, как раскидываешь кучи осенних листьев, найти истлевшие до прожилок

– мне твоя спина внушала большое доверие

– дойдём до бабочки и повернём

– деревянный куб, обломок со стройки. Какая сторона тебе больше нравится?

– где глаза, как сова

– мне тоже сначала, а потом понравилось, где шеврон

– оставив запах кофе. Идем вечером ловить сумерки?

– могу в среду – дуть в неё, в небо

– мысль – жизнь со скоростью мысли?

– в двух смыслах «со»

– как решаешь, что я пропадаю в телефоне? говоришь, что пропадаю, посреди не моей речи, а твоей. Пропадают важные шорохи, дыхание? или как лицом к лицу – не столько теряюсь, сколько теряешь?

– кажется, что пропадаю среди твоей речи (моей, становящейся твоей?). Ощущение всегда очень чёткое, наверное, пропадает чувство связи; остаётся пассивная приближающая(ся) тишина, странно не слышать тебя и знать, что меня слышишь

– все реже «ты». Друг другу не точка для указания, а воздух, который вокруг. «Ты» однотипное слишком

– пока с конференцией и галечными письмами, желтизной кипения

– а после восьми? с надеждой на субботних змей?

– в гости к дому с изумрудными девушками

– долгими разговорами не успевая утра

– от ночи утру – ночь и день не стоят, но быстрее всего колеблются, так что нельзя выбрать главного, и, говорят, равны – одеяло несдающаяся улитка

– день и ночь замедляются впустить шаги, море, метеоры. Одеяло ползет на север

– по радио добрым таким голосом, мечтательным и вдохновенным: «Растворить в поэзии сердца людей…»

– что люди будут делать без сердец, растворившихся в поэзии? будут совсем бессердечными

– окно сухоцвет лестницы после шести после следами пространства

– у двери велосипед и колючка. Куда к тебе?

– теплой изнанкой крыш – левой справа

– колоколами непроглядной кратности, может быть уже и за орехом, со дна ежевики корица не по зубам моли/моря не сказав ещё по колено

– свистом воды про Владимира Казакова точностью за морем

– виза с двадцать седьмого на год. Бегом листьев, вишневой змеёй

– у змеи посчитать позвонки. Плыву, наевшись солнцем, как завтра утром/днем?

– пальцами толпящегося корабельного нетерпения, попробую совсем в ночь. С твоим паспортом иду осторожнее – в кармане ощущение недопустимого к потере

– выходящей из берегов полнотой дали – запорошенным падением, ставшим верностью – здесь взгляд не боится быть увиденным – зная, что никогда не равен себе – дрожью продолжая движение

– Бланшо по ту сторону времени, событиями, мерцающими в отсутствии времени, в его нереальности, Владимир Казаков по эту, проживая каждое призраком желания. Человек живёт в камне каменным, но смотрит звёздным и говорит молчащим. Жёсткость языка, себя не(у)знающего. Твёрдость мгновений – литых, сколотых или желанных? Пространство поцелуев и решимости. Лицо девушки и лицо света, обращённые на «вы»

– Казаков с вещами, ими думает и чувствует, кажется, что для него и любимая (когда не романтический штамп) – угол зрения на вещи. Твёрдость мгновений-предметов. (Мгновение Бланшо – расширяющаяся до бесконечности воронка?) Время – изменение. Вещи теряются, разрушаясь, и у Казакова много боли от этой потери. Боль возможного, но не происходящего? У Бланшо боль другая, от невозможности? Он понимает бесполезность речи, Казаков стремится говорить, даже когда не готов. Прикосновение у Казакова – тоже взрыв. В его вспышке предметы могут гораздо больше, чем они/ими думали. У Бланшо ночь скорее метафизическое понятие, у Казакова – то, куда выйти и жить. Небо у Бланшо предметнее – острая точка? А смерть – не предмет и у Казакова – потому похожа?

– и вещи в воронке уже-ещё не. Разное ожидание – у Казакова напряжённое ожидание предметов (боятся исчезнуть / пропустить?) Множественность говорящих у Казакова. Кажется, когда говорят двое, слушают гораздо больше

– у Бланшо ожидание с забвением, у Казакова вещь исчезает раньше забывания. Ночь Бланшо охватывает, её скорее обнаруживают, чем входят в

– встретить / проводить с зонтиком? Не придёшь искать себя и гречневую муку?

– приду завтра днём украдкой поработать

– если ты украдкой уже тут и работаешь, просто я не вижу?

– ты птица, которая сначала улетает, а потом смотрит, надо ли было улететь

– но потом иногда возвращается

– сначала оборачивается – птицы хорошо оборачиваются, голову наклоняют, шеей крутят

– напряжение – это собранное время, когда в каждую минуту уложено много других, прожитых ранее, и тех, что потом из неё вырастут. Семечко очень напряжённое, твёрдое. Нет времени – не мало, а – всё оно там, в напряжение ушло

– и мы никогда не только в чём-то одном, потому что иначе нам будет нечего дать этому одному. Всегда что-то ещё

– делят и не делят – даже в одной постели каждый в своей голове, каждый – сам. Каждый в своем мире один – и хорошо – так возможны индивидуальность, встреча. Но и вход в ощущение, когда гладишь и чувствуешь счастье кожи, которую гладят (которая гладит – тоже). Одновременно и делить, и не делить, и отдельно, и вместе

– начинаются дни Дона? Донный город ближе к соли пока останавливает? Ближе к лету цветом улиц?

– ближе к лузгающей семечки заката Швеции, берёзы светлее ночи прорастаю(т) животом засыпая на спине

– движется последний снег ветреницы к спине лопаток в синем чае весны. Город всё ближе к тебе – ломкая бесконечность, линии пыли

– мозаика из церкви – люди из стен собаки тоньше выше цветущей тени

– Дон с мозаиками почти греческое море. К твоему дому собираются звёзды

– 04.22 в субботу, седьмой вагон, но тебе совсем не удобно, дойду

– (из-под потолка) знаю, дойдёшь, но хорошо увидеть и не быть тенью на твоем лице

– Дон на дом, если встречать, можешь взять ключи от дома у мамы Кристины и переночевать

– дом без тебя другой, легче дойти из моего, почти выхожу

– сплю наяву тобой в дождь кружится голова можно сегодня? если не – голова и на расстоянии от тебя еще как

– сегодня всё же не, воздух полон движения

– листья разворачиваются навстречу каплям, облака вылезают на гору из волн, улыбаюсь в твоем воздухе

– реки запинаются и начинаются снова, они никогда не пересекаются. Не бывает речных перекрёстков

– реки упрямо вниз. Ещё ветки деревьев не встречаются. Люди свободны и могут встретиться. Покупаю «Диссеминации»

– диссеминации у меня есть. Рассеялись в глубине. Пересекаются в небе

– диссеминировать вместе? В небе в полёте

– листья обманщики. Понравилось, как они падали в углу двора, и освещение там интересное, жду с камерой – за десять минут ни один не упал. Хотя в других местах – падали

– пыльная, бесконечно истончающаяся, крепко настоянная, но не настойчивая, будто даже не касающаяся память Лоренса Даррелла. Болью – напряжённостью, чуткостью и рефлексией, когда опадают границы осторожности – и энергией радости

– если учитывать, что у скорости и огня один результат – зола, от огня не убежишь. Читаю наощупь и в лучшем случае половину

– читать – и до ночной половины. Не порежься об осколки неба и осколки земли

– осколки всегда нас превосходят – не порезаться, а быть задавленным. С утра набирают свою колкость

– утром небо жёстче ночного. Можно между – идем?

– осколки – просеки. Куда нам?

– к комнате, морю, книге, мосту, лесной клубнике, прикосновению

– потому что любая находка – лето. Потому что понимаешь, что понимаю

– можно попросить зайти утром, с разводным ключом, не могу воду перекрыть

– осторожно нечётной пыльцой памяти

– взглядом колодца улитки вдоль воображающих волос

– дымом крыш, обнимаю уши

– расшатанными горловинами в одном времени. Дома удерживаю рыбу, жду

– пусть они вздыхают о потере того и этого. Попробуем найти и собрать

– Соловьёв «книгу счастья» о своих индийских поездках пишет

– счастье здесь, не в Индии. Только встретить

– вырастающей за ночь чужой работой, пространством, дважды звучащим от каждого падения непойманной Александрии, теснотой, удаляющей от вместе, желанием разговора

– «так мало наше знание, но уверенность, которая нас не покинет, заключается в том, что надо держаться за сложное. Хорошо быть одному, потому что одиночество сложно. Хорошо также любить, потому что любовь сложна». Рильке в письме к Ф.К. Каппусу

Морской город, от которого ушло море. Зубцы домов – попытка привлечь его обратно, предложив скалы его птицам. Многие дома предлагают не одну скалу. Город тянется, пытаясь увидеть море с верхних этажей. Взгляд тянется к этажам, болит шея от постоянно запрокинутой головы. Город держится за море каналами. Дома растут из следов моря, выходят из них ступенями, располагаются над ними эркерами, сохранившими в сырости своё дерево – так пропиталось солью. Кирпичные корабли на якорях, вдоль воды менее прямые и ровные, чем вдоль улиц. Море рабочее – не тёплая карнавальная путаница Венеции, каналы прямее и шире. Больше места для отражений – порой и деревьев. Дома сужаются, и окна не хотят располагаться друг над другом, перепутываются с башенками. Над окнами, даже прямоугольными, всегда арки, держать тяжесть неба. Оно тут нагружено дождём и не очень далеко.

Здесь у чертей во рту селёдочные хвосты. Романская башня подняла все свои окна к девяти шпилям. Другая утыкается в небо зубчатым носом заморской рыбы-пилы. Третья пристроила сбоку беседку – чтобы удобнее было смотреть на море. Четвёртая выбросила над собой совсем другую башню. Мосты тихо впадают в дома, переходя в них сложными наборами арок. Некоторые разводные – продолжая надеяться на корабли. Шлюзы держат прилив, который давно ушёл. На крепостном валу поселились мельницы, там удобнее ловить ветер, соревнуясь в круглости с городскими воротами. Яркостью тюльпанов, пробирающихся и под мосты, оранжевого кирпича, фиолетовых крокусов.

Между ними идти и находить предметы, которые станут словами языка этого города. Сходя к воде по ступеням осыпавшейся листвы. Замыкать арку можно нависшими бровями – а можно высунутым языком. Под колонной можно с крестом – а можно с лютней. Угол бережёт девушка точнее шахматной фигуры. Геометр с циркулем залез на трубу. Всадники и кони состоят из дыр, но тоже тянут головы вверх. Драконы поддерживают скамейки – отвернувшись от сидящих, чтобы не пугать. Руки тянут навстречу друг другу указующие персты.

Паутина предложила плести кружева – они боятся ветра, и дома для них ниже. Но кружево порой выбирается на углы и арки – и кирпич рад его держать. Порой скапливается паутиной света в окнах. Голубое море, на берегах которого цветы – в памяти и на белом фасаде. По морю девушки раньше ездили на запряжённых козлами колесницах, отстреливаясь из лука от преследующих. А мужчины запрягали собак и играли на флейтах. Кони – для той, кто с лирой. Город объезжают Леда и Зевс – их везет Прометей на Пегасе.

У церкви цвета заката для заката не шпили, а шлемы. На ней змея, которой понадобилось колесо, а внутри – тяжесть костей и лестниц, одежд и мешков. Стороны арок тянутся друг к другу удивлёнными головами рыб. Ветви деревьев – по перилам мостов. Каменные петли – из труб. Каменная пушка сломала колесо и застряла в траве. В руках девушки – три утки, плывущие по каналу.

Лучшее украшение церквей внутри – память о море и небе. Дома подхватывают у них готику, волнующийся камень и башни, всё более становясь похожими на маяки, светясь по ночам всем контуром. Небо – то, что получится сделать внутри. Над окнами – плотники и кузнецы. То, что они делают, доберётся до моря само, ждать не будет. На доме и на флюгере – кометы, здесь их не боятся. Юноша и девушка улыбаются друг другу с разных сторон входа в собор. Когда двери закрывают на ночь, они уходят целоваться. Солнце засыпает на рассвете город морской водяной пылью.

– полуночными разговорами, западным дыханием сонного оборота в боку приближения

– кромешный дождь позднему ношению гор, соль улитки

– что хочешь?

– сыр

– всегда просишь то, чего у меня сейчас нет, как-то догадываясь об этом

– после девяти смотреть романику, если

– буквы у тебя просыпаются, растут, ищут места. Окружата – окружена и сжата? магазин самооблуживания – там продают средства, чтобы стать сверкающим, как лужёный чайник? получить лужёную глотку? окружить себя лужей? сесть в лужу?

– дождь крупной чёткостью в керамическое блюдо изнанки взгляда. Здесь запахи клювами ласточек прорастающей разностью капель

– голосом к голосу проходя ладонью ловя несерьёзное картой будущего шага во вдох

– кажется, что долго и хорошо ходилось. Хорошо опираясь ступнями

– вроде понятно, почему от меня убегаешь, даже когда очень хочешь приблизиться. Так попадаешь куда-то ещё, и я за тобой, а иначе – так и лежали бы на месте

– вишня от сестры. Ты любишь без косточек, вытаскиваю

– давай помогу

– забрызгаешься

– разденусь

– совсем?

– совсем

. . . . .

– тюлени крапчатые

– хватило ли вчера змей и пространства?

– забежать за книгами и альбомами, пространства, конечно, не

– лимоном и косточкой смоковницы

– пешей длинноносой птицей

– гигантские кальмары ночного винограда тянут щупальца сна

– гладко-слоёным морем во рту где разноудалённостью людей от совсем неожиданно очень

– и на всякий текущий план парад насекомых сгустками ночной геометрии ближе к шару пора мухи светляками читаю о пчёлах треугольным деревом

– позапрошлой и прошлой ночью во сне очень сильно кусаю язык и просыпаюсь от боли, сегодня утром казалось, что язык раскушен пополам, раздвоенный, как у змеи

– подводная чуть светящая вишней удерживая майского жука не добыть корой дуба настоять часы

– поздравляют с выходом книги

– да, недавно во сне тебя с книгой, подарив шкуру акулы змеиной расцветки – чтобы носить на спине, глядеть и гладить разлитым молоком

– из сада на балкон, без воздуха без воды

– полусимметрично – отключили воду. Но воздух – тёмный и быстрый

– голос всё это время с балкона расставленное пространство трескаясь от колебаний не синхронных вечера и анемоны жить без моря как город без рима по(с)ле как

– ночью балкон собой море в тебе и мне есть трещины в воздухе к ним кран поднимает дождь укрепляя небо пальцами в клее торопясь проводами скоро

– около тише страниц и роста листьев

– гриппа не боюсь, он медленный гриб, убежим. В длину яблок

– тогда буду ждать вторника стаями речной ширины

– опередившая тебя на секунду фраза: «тоска по месту, где сбывается ночь»

– ночь сбывается не в месте, а вместе, когда ей помогают вдвоём

– дом – то, что отпускает последним, когда проваливаешься в сон, и пробуждает первым

– тогда дом – человек, обнимая которого, засыпаешь

– початки ковров растерялись вдали, безрукая зима зря хлопочет. Небо маячит впредь горизонта размякшей кружкой на ржавой банке. Гости из Питера

– небо цвета берёз после дождя. Прищепки ждут стрекоз. Зиме не нужны руки, обходится дыханием

– руками зима вытряхивает из ковров старость

– старость вплетается в нити, никакой зиме не вытрясти

– прикосновение оживляет. Ответишь в мою форточку, а я на балконе, в воздухе?

– в форточку буду шептать ше(потом)

– жду, когда (ря)дом. Лучше перешёптываться, чем переговариваться

– словами, написанными водой

– входы озёр и выходы цветов. Утро с руками в воде

– (ш)мели дождя скоростью (мо)лью

– между трещин и крыльев. Касаясь ниткой в полотенце, как получится, воскресенье или в римской трубе недели

– воздух цветёт перед цветами

– перевёрнутым ветром стола

– в облаках у колодца? В третьем зерне колоса?

– что-то за спиной хлопало, показалось, что ты бежишь за мной

– может быть, это я и есть

– это не нормально, это чудесно, потому что очень близко. Поэтому так и прекрасно, что не зависит от того, что было или будет. Совсем не нормально, и «пойдёт дальше» только потому, что невероятно, а если нормально – дальше тоже нормально, и я не знаю никакого дальше в таком случае

– ты можешь не вспоминать? что не прекращает возвращаться само, будто не из памяти, из более личного и более бессодержательного, чем память. Когда возвращается, я хочу вспомнить, но ничего не получается. Только волнение, которое закладывает уши, я повторяю, не вспоминая

– собрать из того, что было с нами в какой-то момент – что было бы окном в то, чего не было. Звёзды, видимые со спины, дом, который над водой и на языке

– луком и стеклом у мамы, спиной и карандашом у тебя

– с края прожитого касания в трещинах света вечера город дышит не считается с временем

пропуская поезда подошедшей запаху тополя синевой с твоей рукой не спящей

– в ожидании вечерней просьбы сна

– гребешками силы

– как хвост?

– по(до)спевшей крепко подаренной темнотой

– без тебя заблудившись в скуке «Нового мира»

– в городе воздухе ещё не дома всё в порядке

– буквы раскрываются, позабыв места

– нервы не рвутся

– спутанные, устают не рваться

– чтобы порваться поодиночке? интересно, из двух половинок нерва вырастают два?

– каждая из двух половинок связана с чем-то ещё, но может быть, и не растут в разорванности

– или от разорванности и растут

– может быть, требуют навести порядок, который невозможно навести, и нервничают от этого. Но рост, кажется, от чего-то ещё

– больше нервов – меньше нервов или больше? какое-то обучение терпению скорее

– нервы не только нервничают, но и думают. Больше нервов – больше связей? хотя от них больше нервностей

– растут от собственной скорости, переходящей в рост – скорость ветра в рост веток – умещаясь в промежутках касаний

– наверное, сигнал, проходящий по нерву, удлиняет его. Но растущее не умещается, и касается нового

– выдыхая говорить о вдохе?

– пока не, о выдохе – не говорят, делают

– делать – касаясь выдохами (на)встречу – попробуем?

– на работе маленькая сороконожка, тебе не надо?

– можно

– ушла уже, быстрая, скажу, как придёт

– у меня нет причёски

– чихаешь? Пыль? Не смылась?

– наверное, просто въелась, хожу очень много

– в день без ночи с топлёным утром дом мёд и кофе в равных чашах кресла, на площади дьяволы

– тепло расползается по полу, в комнате шероховатое, в коридоре гладкое, оба с ископаемым кофе ждут тебя, дьяволы улетят на башни костёла. Подсчитан ли день? Сегодня уже завтра?

– кофе и мёд согрели, подсчёты до утра

– греют ещё трава душица, руки. Спи, и я – до вечера?

– ещё не дома на пороге тумана

– в журнале попросили твой e-mail. Как сон после тумана?

– сон через приоткрытую дверь

– раскатом недоразумений лёгкость последней капли воды. А вы отсюда? – нет конечно!

– я здесь, когда с тобой и с собой, не здесь – на работе. Капля волна разбивается на частицы, которые волны. Сдают номер журнала

– покрываюсь тонким слоем тебя

– надеюсь, слой с дырами и не мешающий? Снежный дикобраз бросает первые иглы

– ещё иглы листьев не, а уже снежные

– листья скорее угли, чем иглы. Если слой, тогда я сейчас одеяло тебе в сон

– не пущу!

– ты о чем? что не впустишь или не отпустишь?

– Бланшо о письме как индивидуальной власти, превосходящей власть (языка в том числе)

– поэтому Бланшо и не настроен так агрессивно к языку, как Барт? Знает, что справится, и что язык от человека тоже зависит, а не только давит

– во сне по Риге у зданий папы Эйзенштейна

– не умещающимся в горле-проводнике утра удивлением, окнами-электролампочками и девушками, ни за что не желающими спускаться в горловине лифта

– посмотрев египетский альбом, за египетский труд – чистить плиту, стенку около неё, чайник, крышку сковородки, раковину на кухне

– на сундуке выросла верба. Если будет наводнение – взбирайся на неё, выдержит и спасёт

– веером вербы улыбаться в арку. С кончиков собрано немного сумерек, влажных от росы. На ветках буду встречать гостей, спасибо

– не-мехом, не-пухом, мягким и белым, щеку и плечо

– падать так легко, весна ковров

– попробуем поискать уплотнения и просветы в темноте?

– перед глазами отличный кадр, который бы тебе подарить

– так дари – положив руку на мои глаза

– прикосновение не оставить на картине или фото. Оно мгновенно, его фиксация ложна – или оно окажется связью, удерживанием. И лицо в литературе и фотографии сейчас всё менее возможно. Конец сюжета – и конец словесного портрета, который оказывается стилизацией под XIX век. На смену – портрет через ассоциации или частичный взгляд, часть, знающая, что она часть. Аналогично и в фотографии: лицо либо слишком характерно, досказано, либо слишком неопределённо. Выход – лицо как предмет среди предметов, некоторая многозначная форма?

– дело не в том, что завуалированное-зашифрованное лучше, а в том, что прямое называние огрубляет. Вода – какая? вода – и только?

– преждевременная весна на хвостах толстощёких ящериц, обветренная, обгоревшая, обточенная. Приеду встречать прозрачную высокую

– опираюсь на вербу. В клетках таблиц, но завтра вечером скорее дома

– облачный сок и остров сна руки

– ночь несёт на длинной спине. Сестры Эдды сеют лед и пекут яблочные пироги, знают невечность богов и прочность людей

– стрижи иглами от воздуха сзади

– иглой просыпающегося ежа – пыль будет глиной

– есть апельсины и свет

– спины нет

– что же ещё вижу, когда убегаешь

– но и я не сплю, отправляй бессонницу обратно. Без сна хорошо гулять и подглядывать

– нет, пока спи. Потом ты с моей бессонницей, я с твоей, подглядывая друг за другом

– киты уплыли в другие края

– с пятнистыми берегами, чтобы можно было чесать спину. Набираю солёное море, не выдерживая плечами и грудью, сгорающими в кольцах бестолковых осад. Бродящие после полуночи воспоминания оставляют морщины гор и лесов вокруг глаз, вопреки подводным законам аэродинамики

– киты обрастают ракушками и домами. Царапины уходят, освобождая место новым

– расстояние кончиков косточек груши

– Прага? может, туда? нет моря, но улицы узки

– а Неаполь? но там страшные жулики на юге

– жуликов перепрыгнем. Тут тугой беспалостью спин и ключиц, вперед(и) дождем облепиховой тишиной

– апельсин стал немного синим – дело к апрелю. Крыши – конверты, а прожилки – истлевающих писем

– лучше присутствие твоего молчания, чем молчание твоего отсутствия. А ещё лучше удвоение молчания

– ух

– ты не только ухай, ты прилетай

– люди – искры, скрываются быстро

– в твой костер – каштаны и вербу

– сплю вокруг кулака собранной в напряжении гортанной лёгкости, ветер швырял её обжигающей по краям бесчувственной медузой по небу, шея-кузнечик – говорят, если держаться за воду, то выключать свет и прятаться в разрывах «иди сюда» сегодня – найти скоростное погружение и разболтать о нём – потерять укрытие от ветра и дождя – боюсь собрания вчерашней ночи скрипящим воздухом – с таким скоро пить вино из за(о)конного винограда

– спина раскапывать и звенеть, (вы)носить. Дождь на плечи волосами воды, вино будущей страны

– медленно о медленном Шамшаде Абдуллаеве в горячий сон из дождевого бега. Вернули хороший альбом по модерну, взятый одиннадцать лет назад – приходи смотреть

– сажая косточки в течение корабля. Как твоя лекция о Драгомощенко?

– почти не понимая почти не читавшим. Драгомощенко яркий – не предметами, у него все приглушено, пейзаж – падающие листья, осока, мусорные баки. Вспышками связей, выходящих из предметов

– Драгомощенко антиинициационный. Инициация – рассказ об устройстве мира, вписывание в ясную и прочную картину социального. У Драгомощенко – обнаружение текучести в прочном, и неустранимости этой текучести

– темнота пальмовых веток под подушкой шестипалой корой выше запаха подушки на удвоенный взгляд навстречу

– раскрытым до Гауди летом – чисткой зубов островами громоустойчивых бакланов всё в подошве левого мизинца – не спеша вереница с воздухом рукой в кармане венецианского двора – группой ветра

– тюльпаны обиделись и нагнетают тени. Земля в ногах. В весенних цветах тени больше. Они утренние-вечерние, и что-то от зимы ещё в них. Больше сумрака и синего. Оставляют свои сухие тени на плечах-ножницах – у тебя (ли) дождь неразложенным креслом к велосипедной пятке?

– внимательность у Казакова не отпускает, держится за свой объект – время, железо, волосы и губы, молчание, гости, зеркала и отражения – но почти не продвигается дальше. Даль почти не меняется. Железо метафорически, кажется, может заменить всё: небо – время суток – поцелуй

– почему железо? сверкающая жёсткость, наносящая рану? У Казакова много напряжения и боли, хотя чаще не названных прямо

– глаголы меняют объект и направляются теперь на подлежащее: «От хозяйки не ускользнуло». Дальше пропадает и глагол: «Они умолкли, – вернее, просто они»

– скорее не пропадание, а размывание во множество? Они – наличные и совершающие множество действий?

– почти нет телесности? Волосы, губы, локти – скорее часть пространства, а не человека

– при том, что у него развитая предметность. Может быть, человек продолжается в крышах и воздухе, это тоже его тело, причем более точное и подходящее. Волосы и губы одного порядка с этими новыми частями тела

– у Казакова много военных. Не видел ли он в войне романтику, как в карточной игре? У него вставки и с описанием виноделия. Вино – тоже часть романтического мира? Но эти вставки сухи, фактичны, некоторый контрапункт совершающей сложные скачки ассоциативности, опора для неё?

– некоторые исторические места обретают новый смысл: буркандья – не мёртвый поселок на Колыме, но новый тип мысли и прозы. И постоянные сомнения и сбои вокруг речи. «Это показалось словами, а было другим»

– хотелось конфетой поздравить с апрелем – но ворота закрыты

– ворота пустуют впустую. Можно и в апреле

– на закрытых воротах не виснет ни конфета, ни письмо – никакая буква. Апрель завтра

– кажется, что всегда только буду. Читаю инструкцию к глазным каплям – глаза устали, но не читать, а писать отчеты. Апрель совсем не, да

– усталость копится в уголках губ и глаз. Радость тоже

– временем сна замоченный горох вечер каплей суток сухо смолоть

– сегодняшние кости высушить запахом Этны

– перепуталось; оказалось намного проще; дважды неожиданно; документы отданы; за тобой

– над – отсутствие тебя, внутри ты/сон

– сбоку, сверху ожидание/никого; собираю потихоньку по лицу/телу тебя

– соберёшь рассказы и глаза? Окна вращаются, ночь превращается в снег. Последнее купе пустое спрятаться с тобой

– собираю как морскую соль

– сон твоим минутам. Вечер парит над Кристевой. Возвращаясь к взгляду в спину стиха

– параллельные миры – горение с нескольких сторон. Быстро (несколько жизней), интересно, хотя порой немного страшно, а за другого, в котором видишь эти напряжения течений, страшнее, конечно. Но тут и оттенки, и поддержка рядом текущего плеча, хотя параллельных снов, мне кажется, не бывает, там как раз пересекается, но и наяву перекрестья хороши, если выдержать

– город всё больше напоминает другие, вдруг озадачил вопрос о моей принадлежности к нему

– упругостью синего винограда – мозаичный дворик в Питере – мои фото накрывают столы в Штутгарте. Положив руку на спину прерваться на счет кофе мхом букв

– с протоками лета оборачиваясь каплей дождя вверх к дню полёта

– объятья изъять зелень и запястья – угл(ё/о)м глаз пусть захоронение с антенной и водопроводом на горе не совместимых смещение

– письмо на ощупь, а оказалось перед глазами. Совсем болею, но только второй день

– как температура? Хорошо быть-и-не-быть (ты-и-я слишком более не). У Дубина самого толстого Бланшо кто-то читает

– сегодня показалось, что пошёл снег, настоящий, хлопьями. Бери тонкого

– переснято три книги. Спать в четыре – тоже ночь с тобой

– спасибо! плохо сплю после снега. О чём-то неизвестном

– 37,3

– к тебе летит паук с капелькой темноты для горла

– встречу имбирем сельдереем

– паука или меня? пауку крошка черного хлеба

– паука

– катишься? как температура?

– качусь, падает по мере удаления

– тело твоё почти полностью определяется сознанием. Кажется, едешь на налимах

– отбиваясь от бумажного ветра

– навстречу, чуть удерживая себя бегом. Болезнь длиною в ночь попеременным пробуждением-касанием тёплого края взорвалась желтым маркером в промедлении сжимающегося со взглядом возвращения

– сесть около твоего края, взять твою болезнь в свою? болезнь медленная, останавливающая, пусть она к моей медленности

– с болезнью пока не понятно. Кажется, что и она очень ускорилась, извернулась хрупкостью взрыва

– горлом вдоль горла

– волосы шевелятся ночью, прокладывая траектории роста

– волосы – встреча с воздухом

– хорошо расти в поезде. Он раскидывает

– рост в одиночестве и тишине, поезд слишком меняет время

– в Москве ничего, в Нижнем – только проверь, есть ли автоматы с газировкой

– автоматов с газировкой нет, летают тропические бабочки и садятся на людей

– чехарда сборов застилает окно снегом. Если бабочки – ищи воздушных змеев на горе

– змеям слишком холодно. Город не знает, что мои – твои. Разобранным порой хорошо ночью

– ночью хорошо дышать сквозь пятиконечные лепестки простыни, слушать воду, ночевать, не спать, спать тоже, распоясавшись

– ночью плыть в городе воде себе друг друге на горе на горе на радость

– осенний ветер в прядь вплетает похищенные крайности движений. Стылой ощупью. Головой к окну – к дождю

– в книжных продают мумий во вложенных гробах, а я ногами от бумаг

– ногами расти из ночи так прорастает луковица

– из ночи растёт ночь, человек, встреча, лепестки тюльпана, всё это слои луковицы. Если лицо станет маской, оно, возможно, будет светиться в темноте. Книга – дом, а на луне огород. К тебе идёт тепло

– став маской, лицо парит над телом. Тепла дошло немного, теперь вместе в кофейной чашке под столом вниз головой. На луне хорошо играть в футбол

– на луне были и футбол, дорожный указатель, кладбище. Лицо всегда с телом и не – закрывая и проявляя. Тепла ушло сколько было

– время сбежать из дома и кататься в аквариумах монорельсовой дороги, пролетая мимо застывающих окон. Тепла больше, не всё сразу. Спасибо. Голубым (б)ликом подсматривая в пустоту, думаю, что возвращаешься

– возвращаюсь, ожидая. Спи, у тебя почти два ночи

– это не бежевые, а белые нитки

– белый совсем другой. Молоко?

– молоко – но не совсем белое. Придёшь в магазин и попросишь подобрать молоко под цвет ниток?

– ряженку

– фото можно и (завтра)

– фотозавтра фотозавра он светится

– между веткой и вечером. Между вдохом и выдохом сплю

– ждёшь, и во мне игла, спать наудачу навстречу

– нашлось, где сделать уколы сегодня и завтра, не беспокойся. Студёным шагом разницу вечера

– чёрная радуга под снегом и землей?

– чтобы сказать – дождаться

– снежок из летящего ночного «мимо»

– в «сейчас» живешь – невозможность этого вне прошлого и будущего, и невозможность внутри «сейчас» преградами в нём

– будущее как существительное очень некрасивое слово

– не настолько. Двойное У – труба. Щее – вползание, будущее вползает в настоящее постепенно, змеей, неясно, где его туловище, голова и хвост

– чужое утро пахло дождем

– когда соберёмся собраться?

– работаю до 9.30. Голубой – зас(ы)панного пляжа

– пойдём загорать под ночным солнцем?

– как вернёшься – оказывается, у всех дела к тебе. Сегодня весь день ищу коня

– пусть сами ищут! И конь свободен

– конь нужен мне, чтобы устроить человеку праздник

– не купить ли билет? На дне озера

– пыль дождя, большая комната с двумя креслами зарезервирована, жду в других странах

– снилось созвездие с названием на к – с таким названием все его звёзды легко было полностью увидеть ночью – и как ты смеёшься. Здесь камни и липы молчанием норманнов. А лошади крылатые и ехидно дисциплинированы

– догоняя ночью склоняясь к югу (раз)вернув дыхание

– укрывая не с читая уводя хотя у ходя в ночь отставая

– обратно можно из Рима, можно из Мюнхена

– +27, веснушки медового дерева, тогда из Рима, пока не знаю, куда меня

– балкон, отражающий трижды, заносчивые, не привыкшие удивляться французы, за неимением слонов угощают кофе, всюду встречается Шевийяр, все по-прежнему очень медлительны. Летними барахолками, спутавшимся солнцем с ночными мыслями звуки города лёгкость

– тенью воды касаясь выше вечера улицы жду не ответа тебя раньше ночи оборачивая усталость усталости к самому старому новому мосту

– с велосипедом вместе в поисках юга размывая

– выше будущего рёбрами листьев на чердаке спины полотенцем закручиваясь

– пере(п)летая перелистывая, нет штор, только ставни, тремя цветами в тепле, билеты Париж-Рим

– лес каштанами, вызревшими уверенным подножным соком, с пригвождёнными к земле трассами и седалищами. А также местными захоронениями. Похоже, они во времена Османа последний сук укрепили и облагородили. Не спеши только – утро акации

– солнечным кустарником сплетать остроту в дорогу хвостами белок по плечам, углами поездов и листьями самолетов. Ночь – ожидающий нераскрывшийся каштан

– перехожу на суп и кофе

– чуть боюсь твоей усталости, суп её смывает, а кофе консервирует?

– суп смывает дождём и балконом. Усталость приближается к локтям, но совсем короткая, моя радостью, сумерками, темнеющими камнями, беспокоюсь о твоей

– кажется, что в Париже архитектура бежит. Не останавливается ни в готике, ни в модерне, разве что выпить горячего вина или съесть супа. Как за ней угнаться – или как обойти?

– остаюсь на неделю дольше под крышей с радио и вдольоконными ананасами

– течёт и уносит, завтра иду менять страховку, с когда?

– не могу выяснить, когда конференция. Пусть с часу?

– думаю под землей весна можжевельником, с часу хорошо. Под землёй морские анемоны и морские уточки, с Америкой всё запутано, плыву по дождю

– Сан-Джиминьяно равноудалён от Флоренции и Сиены, совместить поездку туда с переездом из Флоренции в Сиену? Удобно ли с рюкзаками? поездом до Поджибонси (станция между Флоренцией и Сиеной, оттуда автобус в Сан-Джиминьяно)

– от бумаг можно замерзнуть. Но согреемся в беге с поезда на автобус. Ты, конечно, выбираешь самый напряжённый вариант

– листьями солнца нести

– ночь прогрызла гриб в горле ореха фонари богомолами над изгибающим тонкость днём не успевают следом и собираются в усреднённое собрание тепла от камня к полуночи

– ночь не отвечает за город держит строения вдоль спускающихся чтобы рассчитать шаги на сон идущего – тексты чуть позже в прорастании из шороха рядом

– спасибо за квартиру, будет спокойнее ронять листья

– дождь выпрямляет деревья внутри согнувшегося под ним, исходящее себя место бормотание усталости, город раскопан в поисках тепла, твоя квартира нашла, моя пока не. Я вне холода, на который сил не. Над тобой постоянный дождь, бока ракушек с боков. В тени укропа и беличьего хвоста

– библиотеками в поисках света для дома дождём приближая ожидание

– голос хлеба к прогибающемуся вверх Римом потолку

– улыбкой каменных вкраплений, вмятиной в крышке термоса, расскажешь Сафо?

– козий мед более реальный – вместе с закатом с романской стороны собора. Поезд по волнам Сицилии

– осень сквозь листья рыбы

– стены не по сезону покорные, несмотря на то, что Бастилия. Бегу к подвижным

– Бастилия рассыпалась в танец, как помнишь

– Сафо в Сицилии точно была

– всё ты про Сафо знаешь. Но Сицилия ей подходит, природой, переменностью, вулканами

– проводами на потолке тебя

– вдоль утра прорастающей винтом в речь Венецией

– греками улыбок башнями ожидания к спине Сиены

– улетает крыша, скованная утром

– крышу прибили к пыли, улетают вместе. Фонарь набирается жара ночи

– из окна не отличить тень от снега

– прошлого снега? будущего?

– тень исчезающего сейчас, но спокойного снега, скорее будущего, контур не понять. Жабес, когда берусь переводить, нелепой становится сама попытка. Честнее бы сказать, что я по этому поводу думаю, а не перевести

– тень появляющегося снега? перевод и есть попытка прочтения. Тень остаётся под снегом

– перевод возможен только при крайней интимности с текстом

– интимность – опять «всё или ничего», чёрно-белая ошибка, мне кажется. При интимности, скорее, наоборот, риск подстановки своего. Очень искренний текст обычно плох

– птица не очень любит, когда её гладят, даже гладящая ладонь стесняет. А ветку можно

– ветка позволяет гладить – знает, что всю целиком не охватить, пока растёт

– может быть, тогда и птицу можно – пока летит?

– птица из сплавляющихся по реке совсем ещё молодых ладоней листьев

– тогда это будущая птица из будущих листьев

– будящая птица солнечных сплетений ловкостью нанизанных на кончики пальцев чаепитий

– ночная не будит

– дневная днём не разбудит, а ночью сама спит

– кажется, речь может кончаться очень различно. От перехода в не-речевое, в действие – до расплывания в такое множество возможностей, что саму себя не находит. У Жабеса, может быть, дохождение речи до такого места, где она не в состоянии длиться далее

– вопрос о конце речи – его связанность с человеком, более ставшим речью, чем собой, но речи всё равно не принадлежащему. Что значит конец речи для того, кто не принадлежит ни себе, ни речи? невозможность конца?

– но нельзя стать более речью, чем собой. Речь индивидуальна, это не общий словарь. Человек больше своей речи. Это потом речь может жить сама и стать больше человека, но это уже она, а не он

– видимо, самоустранение было необходимо после романтических гор самовыражения, но совсем пустота тоже не слишком интересна. Малоинтересна индивидуальность биографии, но интересна индивидуальность взгляда

– разговором печёной алгебры

– как будто чей-то сон ходит вкруг лёгкой водой на лицо – не мой

– может быть, мой сон, доходя до тебя, теряет тяжесть

– и сонность

– положив двести пятьдесят евро тебе в морскую жару. Полно места для твоей тёплой одежды и будущих книг

– лопатками и пятками меняясь местами

– думаю, что всё в порядке с карточкой. Просто такие дела очень сильно занимают время и нервы. Это очень далёкие вещи, которые почти никогда не совпадают, стараюсь ограничивать своё время на них

– занимают; далёкие; но все-таки что-то надо делать внешнее, частью, наверное, это ещё �