Очер. Нечаянный казус

Земля моя разная, белая и красная,

Красная и белая, добрая и смелая,

Чёрная и зелёная, судьбой опалённая,

Зелёная и чёрная, счастливая и обречённая.

Часть1

То лето выдалось странным. Как ни старался, я не смог припомнить таких фортелей погоды. Сначала одолели заморозки, сменившиеся сильными ветрами, потом воздух встал, пришли нестерпимая жара и сушь. За три месяца ни капли дождя.

Выйдя на пенсию по старости, вот уже девять лет каждое лето я переезжал в небольшой дом на краю старинной деревеньки, жил не тужил, и вот такая напасть случилась. Деревенские старожилы тоже терялись в догадках, поскольку не могли припомнить ничего подобного. Я с грустью смотрел на увядающие грядки и засыхающий сад. Обливаясь потом, и считая каждое ведро воды, я отчаянно боролся за их выживание, но следующий удар лишил меня всяких иллюзий и надежд, когда в один из знойных вечеров в проводах исчезло электричество. Искать причину, находясь на окраине глухой деревушки – дело безнадёжное и невозможное. Когда сели все батарейки и аккумуляторы, деревня, вздыхая и матерясь, провалилась в 19 век. А, когда закончились керосин и свечи, наступил век 18. Люди вздыхали, ворчали и терпели, считая случившееся обычным бардаком.

На вполне законный и логичный вопрос: как туда добирались и оттуда выбирались жители, и я в том числе, отвечу: кто пешим ходом, кто на единственной деревенской лошади, собравшись гуртом, а, если сильно повезёт, то на залётных внедорожниках и попутных тракторах. Из двух, ведущих в деревню дорог, одна заросла бурьяном и кустарником, а другую, ведущую из бывшей колхозной усадьбы, давным-давно так убила техника, что перед тем, как по ней ехать, немногие смельчаки истово молились. Вы спросите: а как же скорая помощь, милиция или пожарные?

– И-и-и, миленький, – протянул сосед Иван, дохнув хроническим самогонным выхлопом, – почитай, што нас ужо и нет. Призраки, млять, и морок. Сам посуди, на кой ляд министрации об нас голову ломать. Помер Максим и хрен с ним.

На другой вопрос: какого рожна я вообще забрался в этакую непролазную глушь, других мест не нашлось что ли, отвечу: жизнь подходила к концу, и память потянула на родину предков, где я часто бывал, начиная с сопливого детства, и в которой раньше всё было по-другому, по-человечески.

Так или иначе, в этих краях наступили времена тяжкие и непонятные. Толи природа сошла с ума, толи власти от безнаказанности и безответственности оборзели. Одно другого стоило. Ладно, допустим, со мной дачником всё понятно: нынче здесь, завтра там, но местным то каково? Оказалось, что им проще. Привыкли, вернее, их постепенно приучили к такой жизни. Школу и магазин закрыли ещё в 80-х, колхоз помер вместе с советской властью, молодёжь растворилась в городской нищете, а старпёры вроде меня приспособились, перейдя на подножный корм, и наловчившись выживать на пенсионные копейки. Вынутые из дальних углов сараев старинные дедовские орудия и самогон помогали им не сдохнуть с голоду и безнадёги. Вот потому и проще.

Однако всю эту присказку изложил я исключительно для полноты картины, а невероятная история началась с того, что, оказавшись в раковой позиции, я решил сложить печку, хотя имел о печном деле весьма приблизительные представления. Кирпич наковырял в развалинах старого дома, глина лежала кучей за забором ещё со времён строительства колодца, а вот с песком была неувязка. Не было поблизости песка и взять негде.

Ближе к полудню, спрятавшись в тени под деревом от солнечного пекла, и матеря всю небесную канцелярию, я уселся за сколоченный из досок стол, задумался о конструкции печки и примерном перечне материала и инструментов. Умозрительно решение никак не вытанцовывалось, и по старой инженерской привычке я решил прикинуть проблему на бумаге. Однако из слова «очерёдность» успел написать только половину: «очер…», когда раздался стук в калитку. Припёрся сосед Иван. Лодырь царя небесного, но орёл. Положив болт и на жарищу, и на засуху, и на всеобщее обезвоживание, руководствуясь простым безобидным скотством, он пил, гулял, в ус не дул и ко мне ходить повадился.

– Похмелишь? – он сглотнул сухой ком в горле.

– Вот умный ты мужик, Иван, и отчаянный, а со слухом у тебя совсем плохо. – Я не мог сердиться на этого тощего, безобидного бухарика. – Лично для тебя скажу погромче: сам не пью и водки дома не держу.

– Погодь, Егор. – скривил он серое, будто жёванное лицо. – Можа хоть самогонки, иль какой политуры найдёшь?

– Ты, Ваня, совсем сдурел, пить всякую дрянь в этакую жарищу. Сдохнешь ведь.

– Все сдохнем. Что по мне, так летом помирать не в пример лучше, чем зимой. Страсть не хочу, чтоб комья мёрзлые по гробу стучали. – Закрыв глаза, он с улыбкой представил покой под холмиком тёплой и мягкой земли, потом очнулся и сразу спросил, – А ты чо тут затеял?

– Печку сложить хочу, харчи то надо на чём-то готовить. Вроде всё нужное собрал, да вот песка нет.

– Вот и впрямь городские все бестолковые. Дело то пустяшное. – Он стянул замусоленную кепку и пригладил на макушке редкую свалявшуюся поросль. – Вона на Крутых за речкой песка завались. Все тама завсегда брали. Запрягайся в тачку, да лопату не забудь.

Крутыми в деревне называли высокий берег на той стороне речки, расположенный примерно в километре от моего дома. Сама наша речка слова доброго не стоила, чуть больше ручья, такие обычно называют «переплюйками». Хотя по словам старожилов, ещё лет семьдесят назад была широкой и полноводной. Добежав до Крутых ровный поток почему-то делал крутой зигзаг, будто что-то огибая, а, вильнув, возвращался к прежнему направлению и бежал дальше тихо и ровно. Там же на излучине какой-то доброхот не поленился перекинуть мосток из трёх брёвен, перекрытых старыми досками.

Иван ушёл непохмелённым, но довольным, что дал толковый совет. А я вернулся за стол, посмотрел на листок с огрызком слова «очер…», сложил бумагу вчетверо и убрал в карман.

Той ночью накануне похода за песком всё и началось. Стояла душная жара. Воздух затаился и встал. Из-за невыносимой духоты не спалось. Пахло дымом и гарью. Устав ворочаться в мокрой от пота постели, я поднялся, чтобы глотнуть воды, и вдруг на краю полосы лунного света заметил мелькнувшую тень. Да, ну, нахрен. Какая тут ещё может быть тень? В доме ни собаки, ни кота, а крысы не водятся, поскольку жрать им тут нечего. Дёрнул туда глазами, тень скользнула дальше. Похоже, старческие глаза начали подводить.

– И вовсе твои подслеповатые гляделки тут не при чём, – негромко проскрипело из-за кресла.

– Ты… кто? К худу, иль к добру? – выдохнул я, пытаясь унять забившееся от неожиданности сердце.

– Кто, кто. Хозяин я тутошний, а не крыса и не хорь, как ты подумал, – хмыкнула тень.

– Какой ещё хозяин? – я искренне возмутился, забыв про испуг. – Это мой дом, я его купил и в нём живу.

– Стал твоим… на время. Вот что за существа эти люди? Сколь времени прошло, а они меняться не желают. Всё им мнится, что они пупы земли, которая, конечно же, вертится вокруг них. И живут то, всего ничего, а туда же: я хозяин, это моё, я тут шишка на ровном месте. Тьфу.

Слегка опомнившись, я присмотрелся и понял, что сгусток тени слева не что иное, как небольшое лохматое существо, этакая пародия на человека ростом в три четверти метра. Он… оно уставилось, словно сова, поблёскивая большими глазами из-под взъерошенных волос, которые он… оно приглаживало небольшими ручками.

– Простите, – я немного терялся, пытаясь найти правильное направление беседы, не желая вспугнуть неожиданного гостя, – я сразу вас не разглядел и немного растерялся.

– Не «вас», а «тебя». Я тут один. Не разглядел он. Живёт в доме почесть девять лет, а хозяина не разглядел.

– Прости ещё раз, – я постепенно начал приходить в себя.

– Да, ладно уж, – и он… оно вышло в пятно лунного света. – Так будем знакомиться, или как?

– Конечно, будем.

– Тебя я знаю, можешь не представляться, – существо сложило ручки на груди, – а меня зовут Отилашурсамепалакур. Почему-то люди не выговаривают моё довольно простое имя, поэтому можешь называть меня Отила.

– Да, уж, Отила звучит намного лучше, – пробормотал я, слегка обалдев от полного имени существа. – Насколько я понял, ты не человек, а кто? Извини за вопрос.

– Я же сказал: хозяин этого дома, вернее, этого места. – проворчал он… оно. – Дом здесь шестой по счёту. Не нравится называть «хозяин», зови меня домовым, не обижусь.

– А-а-а, понятно, – протянул я.

– Что тебе понятно? – взъерошился домовой. – Что ты вообще можешь понимать? Понятно ему… Вы люди странные существа, живёте, как спите или бредите. В вашей медицине есть такой симптом – «туннельное зрение», способность видеть только то, что перед носом. Так это про вас. Ну, да ладно. Я что явился то. Ты давеча собрался печку класть. Не делай этого. Сгоришь к едрене фене. Домик этот неплохой, а мне вовсе не желательно становиться бездомным.

– Но откуда ты можешь знать? – искренне удивился я.

– Знаю, однако. Точно знаю. – Он прошёлся туда-сюда. – А коль в печке нуждаешься, построй её во дворе, да слушай мои советы. Я этих печек навидался всяких и разных. А для начала слушай первый совет: как пойдёшь поутру за песком, так бери его с левого краю, подале от кручи, а не то… Впрочем тебе то знать без надобности. Пока всё. Бывай здоров. Сызнова явлюсь завтра в полночь. – Он шагнул в тень и исчез.

От разрыва шаблона в ту ночь я долго не мог заснуть, ворочался, вставал, пил таблетки, мерил давление. Задремал только под утро. Во сне видел что-то важное, но не запомнил. Утро ничем не отличалось от предыдущего: дымный сухой неподвижный воздух, обещание дневного зноя, выгоревшая трава, поникшие от жажды кусты и деревья. Промочив горло тёплым чаем, заваренным вчера на костре, я собрался и покатил тележку на Крутые.

Километр я тащился минут сорок. Переправился, забрался на высокий берег и отдышавшись, сверху оглядел окрестности. Посадки, рощицы, поля и луга побурели, приблизившийся горизонт окутала плотная дымка. Солнце висело мутным горячим шариком. Отсюда стала видна вся излучина реки, изогнувшейся в этом месте почти под прямым углом. Под кручей зиял широкий раскоп, из которого с незапамятных времён селяне брали песок.

Спустившись вниз, я взял лопату и огляделся, вспомнив совет домового. Поковырявшись в разных местах с левого края карьера, я решил, что ближе к реке песок чище и лучше. Я перекатил тележку и начал её наполнять. Когда осталось кинуть пару лопат, крутая стенка карьера вдруг поползла и обрушилась. Едва успев отскочить, я всё-таки попал под край оползня. Откопал ноги, встал и с сожалением оглядел торчащие из кучи песка ручки тележки. Вот же непруха! Покачав головой, я поднял глаза повыше и забыл и про тележку, и про лопату, и вообще зачем сюда притащился. Ноги отяжелели, словно в них налили свинец, а губы вдруг пересохли. Я стоял и разевал рот, как рыба на берегу.

Обвал обнажил гладкую светло-серую матовую поверхность металла, над которой слегка дрожал воздух. На ровной слегка выпуклой поверхности не имелось ни малейших признаков ржавчины и коррозии, и даже грязь на ней не держалась. Открывшаяся поверхность явно была частью чего-то большего и не имела отношения к сельхозтехнике. Первое, что пришло в голову, это бомба или что-то из отголосков войны. Я поёжился, представив размер этой штуковины. Не-е-е, нафиг, нафиг, я в таких играх не участвую. Если эта хреновина рванёт, то от деревни и окрестностей в радиусе пару вёрст останется только воспоминание и ровное пустое пространство.

Постукивая зубами от избытка впечатлений, я с оглядкой осторожно откопал тележку и лопату и порысил на ту сторону речки и потом до дому. Мокрый, как мышь, через четверть часа я приткнул к своему забору тележку и поставил рядом лопату. В голове крутилось два вопроса: что это за хреновина и что теперь со всем этим делать?

Приблизился полдень. Забравшись в зенит, солнце палило немилосердно. Спасаясь от зноя, я облился из ведра колодезной водой и укрылся в доме. А что с того толку? В доме духота донимала даже больше, чем на дворе. Спрятаться от жары не удалось, как и от тревожных мыслей, но хоть спрятался от пекла.

Целый день я спорил сам с собой, то убеждая себя, что найденная на Крутых хреновина опасна, то доказывая, что нужно во всём этом разобраться. В конце концов, устав от этой бессмысленной дискуссии, я решил с утра сходить в деревню, вспомнив, что где-то там у старосты имелся городской телефон. Оставалось только решить, кому звонить, ментам, или в МЧС. Медленно и мучительно в раздумьях и сомнениях миновал день и расплавленной медью утёк за горизонт. Измученный жарой и неопределённостью я кое-как задремал и проснулся от слабого толчка в плечо.

– Эй, старик, – прошелестел тихий голос, – довольно дрыхнуть. Как там тебя, Егор, Юрий, Георгий, Жора, Джорж?

– Лучше Егор, – Я протянул руку и глотнул тёплой воды.

– Вставай нужно поговорить.

Разглядев в потёмках взъерошенного домового, я поднялся из постели и сел в кресло, приходя в себя после сна. А Отила продолжил ворчливым голосом:

– Ты, Егор, настоящий без примеси тупой долбень. Ты что натворил? Я же предупреждал не рыться там, где не надо!

– То дело случая, – я начал злиться, – не я, так кто-то другой бы докопался, рано или поздно.

– Кто другой? Кому тут докапываться? Одно старьё вокруг. Десяток лет и местность совсем опустеет. Зарос бы карьер, и дело с концом.

– Хватит тебе ворчать, Отила, лучше скажи, что такое я откопал? Хреновина явно непростая и, возможно, опасная.

Домовой привычно забрался в соседнее кресло и по-хозяйски устроился на подлокотнике. Его глаза мерцали в потёмках, как у кота.

– Десять тысячелетий назад эта хреновина врезалась в землю и пропахала траншею с полверсты, пока не остановилась вблизи реки. Она притащила с собой кучу валунов, которые и стали причиной изгиба русла. Её сразу завалило грунтом, а потом и вовсе затянуло землёй и растительностью. Сначала она издавала звуки и какие-то сигналы, потом затихла. Всё это мне рассказал дед, а ему местные родичи. Знаю одно, эта штука не земная.

– Э-э, Отила, – перебил я домового, – не в обиду будь сказано, но ты и сам не шибко похож на землянина.

– Тьфу на тебя. Это вы человеки ещё младенцы-сосуны по сравнению с моим народом, который уже жил на Земле за миллионы лет до вас. Создали вас на нашу беду, – он замолчал и нахохлился.

– Не сердись, Отила, – сказал я примирительно, – я же не со зла. Просто мы о вас ничего не знаем.

– Вот и хорошо, что не знаете. Одни беды от вас. Но ты, Егор, вроде мужик нормальный, хоть и дурак. Ладно, кое-что расскажу, – он поёрзал на подлокотнике, устраиваясь удобнее, привалился боком к спинке и продолжил:

– Народ наш древний, и живём мы долго. Я ещё молод всего пять сотен лет. А вот мой дед застал последних неандертальцев. Слышал о таких?

– Я то слышал, а ты откуда? – удивился я.

– Оттуда, откуда и ты, книжки нужно научные читать, – ухмыльнулся Отила. – А, коль стараешься, то обязательно воздастся. Переезжать мы не любим и чаще живём там, где родились. Но иногда приходится. Я, к примеру, родился и жил в Москве, пока город не сожгли французы. Здесь в деревне нас четверо, все друзья и родичи. Умеем и можем мы немало, потому я и предупредил тебя дурака.

– Спасибо тебе, Отила, но делать то что? – спросил я.

– Во-первых, – он многозначительно поднял палец, – никому ничего не болтать, особенно властям. Во-вторых, почаще включать голову. В-третьих, слушать то, что говорит умный и добрый Отила. Завтра сходи на место, спокойно посмотри, пощупай. Может быть что-то сообразишь. Эту хреновину не бойся, коль все эти тысячелетия она пролежала спокойно, то и нынче ничего не будет. Сходишь, и потом обсудим. А сейчас спи спокойно, я присмотрю за хозяйством. – Он спрыгнул с кресла и исчез.

Как ни странно, в ту ночь я спал глубоко и безмятежно, а проснувшись, махнул рукой на заброшенное хозяйство и стал собираться на Крутые. Оделся по боевому в свой обношенный потёртый камуфляж, старые берцы и выгоревшую на солнце холщёвую шляпу-панаму, на всякий случай прихватил сумку с инструментами и отправился в злополучный карьер. Подойдя к мостику, я с удовольствием отметил, что с этого берега карьер почти не виден. Зато на той стороне, едва я выбрался из бурьяна, открылся вид на отвесную стену раскопа с матово поблёскивающим пятном внизу. Что-то как-то сразу расхотелось идти дальше. Не скажу, что я боялся, но опасался нешуточно. Но проклятое природное упрямство и любопытство перетянули на весах сомнения.

Вблизи в карьере ничего не изменилось. Всё тот же песок, всё та же выпуклая металлическая хреновина. Стараясь не прикасаться к ней, я обмахнул края шляпой, отчего поверхность расширилась. Проклиная себя за безрассудство, я дотронулся до металла. Ничего не случилось. Поверхность не холодная, гладкая, без малейших неровностей. Прикинул размеры. Судя по кривизне, должно быть метров десять-двенадцать. Постучал рукой, слышится полость.

Я сел на песок и, глядя на гладкую поверхность металла, задумался, стоит ли вообще её исследовать, или лучше завалить чем ни попадя, закопать, и дело с концом. Вздохнул и, затолкав здравый смысл подальше, продолжил исследование. В конце концов, инженер я или погулять вышел. Бывший, конечно, но голова то всё ещё соображает. Поскольку до сих пор хреновина вела себя прилично, я осмелел и раскрыл сумку с инструментами. Поцарапал, поковырял, постучал. Металл очень твёрдый, ни царапины, даже от алмазного стеклореза. Через час стало ясно, что ничего нового я не узнал, ничего не понял и ещё больше запутался.

В полном недоумении я уже собрался уходить, когда собирая инструмент, бросил взгляд на круглый магнит от динамика, который помогал не растерять мелкий крепёж и инструмент. Будь неладно дурное серое вещество моей головы и вместе с ним моё непраздное любопытство, всю жизнь мучаюсь от того, что любопытен без меры. Не знаю, кто толкнул меня под руку, чёрт или ангел, но я достал магнит, очистил его от железной мелочи и приложил к поверхности хреновины. Он сразу притянулся. Под ним и вокруг него появилось просветление, как в зеленоватом бутылочном стекле на просвет. От неожиданности я отшатнулся и шлёпнулся на задницу. Минута шла за минутой, ничего не происходило. Я поднялся, трясущимися от волнения руками начал медленно перемещать магнит. За ним тянулась полоса просветления. В конце концов, на поверхности появилось полуметровое овальное «окно». Ещё большее потрясение вызвало появление в «окне» двух строчек непонятных знаков, заставивших меня замереть, не отводя глаз от поверхности хреновины.

Для моего старческого сознания это уже было чересчур. От избытка впечатлений ноги сами унесли меня от карьера. Закинув сумку с инструментом за спину, я поспешил домой. Пока шёл, успокоился и дома первым делом по памяти я записал увиденные в окне знаки. Фотографическая память не раз меня выручала раньше, не подвела и теперь. Передо мной на столе лежал листок с тремя десятками непонятных знаков не сложных в написании и чем-то напоминающих скандинавские руны.

Чтобы чем-то себя занять, я до вечера разбирал, чистил и сортировал старый кирпич, замачивал и месил глину и собирал весь печной приклад. Вместе с тем, вырванный из привычной жизни, я всё время перебирал в памяти мельчайшие детали происшествия и пытался осмыслить, что же такое подкинула мне проказница судьба.

Отила заявился под вечер, что само по себе странно и необычно для существа, предпочитающего ночь и потёмки. В вечернем свете я хорошо разглядел нового приятеля. Отила был чрезвычайно волосат, вернее, лохмат, поскольку видимость волосатости придавала шапка длинных густых волос на голове, откинутых назад и покрывающих почти всю спину. На чистом безусом и безбородом лице с выразительными чертами выделялись большие глаза с голубой радужкой и круглыми зрачками. Домовой был одет в драные обноски тёмно-серого цвета: рубаху и портки. Босые стопы ног были непропорционально велики.

– Налюбовался, – проворчал Отила. – Вижу нос воротишь. Не нравлюсь?

– Очень даже нравишься. – Я подбодрил его кивком. – Истинно красавец, вот только зарос маленько. Обуть тебя надо и постричь.

Не успел я договорить, как домовой вдруг отпрыгнул, изменился в лице, ощерился и зашипел, как взъерошенный кот. Потом успокоился.

– Ты что совсем обалдел! Проворчал Отила, – Убить меня хочешь? В волосе вся наша сила. Даже думать не смей. А обувь не надобна, неудобно в ней. Пробовал обуваться пару раз, да не стерпел.

– Ладно, ладно, не сердись, не знал, что тема запретная, – начал я вилять, стараясь ублажить домового.

– Не сержусь. И довольно о том. Сказывай, как сходил, что разузнал? – домовой потоптался, опять забрался в кресло и уселся на подлокотник.

Подробно рассказав о своей вылазке к хреновине, я протянул ему листок со странными знаками. Отила осторожно взял записку, наморщился, поскрёб лоб и начал водить пальцем по строке, шевеля губами. Потом он поднял глаза к потолку, замер, снова взял листок и, раскачиваясь, произнёс фразу на непонятном языке.

– Понял что, или нет? – я буквально ёрзал от нетерпения.

– Погоди… Ага… Так… Вот оно что… Значит так, это письмо и язык частично похожи на наши родовые. Кстати, от него пошли и руны, и буквы всех европейских алфавитов, кроме арабских, индийских и китайских, конечно. Короче, тебя приглашают пообщаться.

– Выходит, ты и твои родичи тоже оттуда? – Я ткнул пальцем в небо.

– В конечном итоге, все живые, а тем более разумные твари оттуда, – глубокомысленно проговорил домовой и замолк, задумавшись.

– А там не написано, что они имею в виду под общением? – спросил я, прокручивая в голове варианты, и прикидывая, как бы половчее избавиться от этого абсурда.

Я искренне желал, чтобы вся эта морока поскорее закончилась. Более того, у меня всё сильнее крепло желание послать всё происходящее по известному адресу. Согласитесь, что в мои 68 гарцевать аки жеребцу и искать на задницу приключения совсем не комильфо. Интуиция меня никогда не подводила, а сейчас она буквально вопила, что я вляпался в дело тёмное и опасное, от которого так и несло бездной. Вместе с тем врождённая авантюрная натура не давала покоя. Уж больно необычным было событие. И, прямо скажу, не кокетничая, событие глобального уровня. Как-никак прямой контакт с инопланетным разумом. Раньше в прессе вскользь упоминалось о чём-то подобном, но как-то смутно и с большой долей выдумки. А здесь вот она хреновина торчит в земле и приглашает пообщаться. В то же время жуть как хотелось избежать суеты, шума и ажиотажа, которые наверняка поднимутся вокруг этой ситуёвины. Но имелся неизмеримо более худший вариант – застенки спецслужбы, если большие дяди захотят всё это засекретить. Не по мне всё это. Шибко не люблю я публичности, а ёщё больше не люблю застенки.

Домовой ухмыльнулся и ответил:

– Написано: «приди с чистыми помыслами и прикоснись к вечному». Значит, надо прикоснуться.

– Ну, нет. Прикоснусь, а она руку отхватит, или насмерть током шарахнет, – выдумал я повод не лезть в глубину проблемы.

– Я тебя умоляю, – хмыкнул домовой. – Ты хоть бы врал как-то поумнее что ли. Давеча по энтой железяке стучал? Стучал. Царапал её всячески? Царапал. Магнитом ёрзал? Ёрзал. Что-то я не вижу, что она тебе руку отгрызла. Лучше скажи по-честному, что струсил, Егорша. А хошь, я с тобой пойду? За штаны подержу, коль боисся.

Я с улыбкой посмотрел на домового, понимая, что этому маленькому засранцу до невозможности любопытно и не терпится хоть немного прикоснуться к неведомому, и потому он пытается взять меня на «слабо». Кого? Меня? Того, у кого вся задница в шрамах. Эх, ты, наивный деревенский домовой. Ответил бы я ему необидным отказом, но и мне тоже любопытно.

– Ладно, уговорил, речистый. – усмехнулся я. – С утра отправимся. Ты сам пойдёшь, или тебя донести?

– Попрошу без намёков, верзила. – нахмурился Отила. – Сперва сам сопли подбери. Встрену тебя на месте. Вот только попрошу Рамуркишурбарсурака за домом присмотреть.

– Кого?! – У меня от этого имени чуть мозги не закипели.

– Родича моего. Можешь называть его Рам. – пояснил Отила. – Он жил в соседнем доме, из развалин которого ты кирпичи таскал. Дом сгорел, и Рам временно бездомный. У меня пока живёт в твоём сарае.

– Как это живёт? Почему не знаю?

– Ха-ха-ха. – хохотнул Отила. – Много будешь знать, голова лопнет. Что ты знал обо мне, пока я не показался? То-то же. Рамуркишурбарсурак выходи, хватит прятаться.

Я почти не удивился, когда из щели между гардеробом и стеной выбрался ещё один домовой. Этот был на голову выше Отилы, и заметно уже в плечах.

– Здрассте, – вежливо поздоровался гость, – меня зовут…

– Я уже сказал, – перебил его Отила, – советую откликаться на имя Рам. Эти бестолковые люди не в состоянии правильно произносить наши имена. Тебе мы поручаем завтра присмотреть за домом. Чтобы тут ни-ни! Понял?

– Что ж не понять, – кивнул Рам. – Дело нехитрое.

– Хитрое, не хитрое, а присмотри, – строго указал Отила. – А теперь ступай, нам надо потолковать.

– То выходи, то ступай, – ворча, Рам скрылся за гардеробом. Отила проследил взглядом родича и продолжил:

– Что завтра будет не ведаю, но то, что печку ты так и не сложишь, это точно. Плохого не чую, но что-то тревожно. Так было, когда я бежал из горящей Москвы от бонапартовых головорезов. Ладно, рискнём, живы будем, не помрём. По-любому, почую худое, сразу предупрежу. – Он спрыгнул с кресла, посеменил к приоткрытой двери и исчез.

Всю ночь я прокручивал факты и домыслы во всех направлениях, и так докрутился, что в голове мути стало больше, а мысли – жиже. Под утро, кипя от раздражения, я начал серьёзно обдумывать, как бы побыстрее послать всё и всех ко всем едреням и уехать в измученную зноем, истекающую потом и пропитанную гарью Москву.

Проснулся я ни свет, ни заря. Утро едва забрезжило, но уже было видно, что горизонт затянуло даже не дымкой, а дымом. Где-то серьёзно горели леса и торфяники. Торфяной дым ни с чем не перепутаешь. Начали гореть свалки и высохшие до хруста луга и поля.

Успокоившись и смирившись с обстоятельствами, я отложил в сторону все ночные думки, глотнул тёплого чая, подхватил неизменную сумку с инструментом и потащился на Крутые. Идти в камуфляже и берцах было жарковато, но я посчитал, что в них продираться через сухой бурьян и крапиву намного лучше, чем в шортах и шлёпанцах. В воздухе дыма прибавилось, куда-то исчезли птицы, да что там птицы, пропали бабочки, шмели и кузнечики. Я шёл в дымной тишине и ёжился от ощущения бессмысленности и безысходности. Мало того, что край деревни, где я жил, настолько безлюден, что порой неделями ни одного человека не увидишь, а тут возникло ощущение, что весь мир вымер и обезжизнел. Я тащился, уговаривая ноги, идти только вперёд. Идти то всего версту, а они отчего-то не шли. Не взирая, на унылое настроение, до места я всё-таки доковылял.

Солнце поднималось с напольной стороны, поэтому в затенённой стенке карьера чётко выделялся поблёскивающий матовый овал.

– Чего замер, как пришибленный? Опять трусишь что ли? Коль решился, готовься рисковать. – раздался насмешливый голос, и из кустов сухого бурьяна, как чёртик из табакерки, выскочил Отила и ухмыльнулся, потешно подбоченясь. – А то давай доведу, – и он протянул маленькую ручку.

А я и впрямь отчего-то сегодня боялся до дрожи в коленках. Машинально я протянул руку и от контакта чуть не вскрикнул. От домового шла мощная энергетика, будто дотронулся до оголённого провода. Вместе с тем я почувствовал ощутимый приток бодрости. Не отпуская руку домового, я зажмурился и коснулся артефакта. Что произошло дальше, я смог осознать позже, поскольку в тот момент напрочь выпал из реальности. Моментальный яркий круговорот цветовых пятен и головокружение сменились белым светом, в котором я услышал тихие звуки и шёпот, постепенно превратившихся в понятную речь.

– Тепла и света тебе человек. Ты пришёл, и ты здесь, значит, можно говорить и понимать друг друга.

– Кто ты? – кое как я вновь обрёл дар речи, избавляясь от потрясения.

– Я разумное существо, сознание которого заключено в этом модуле. Тело моё давно истлело, а я сам освоил этот аппарат, и его неограниченные возможности стали моими. Теперь я – это он. Зови меня Кен. Имя моё длинное, но так будет проще и легче тебе произносить.

– Более-менее понятно, – я начал приходить в себя, – но как тебя угораздило оказаться здесь.

– Долгий рассказ, – сказал Кен, – лучше я покажу тебе запись событий того рокового дня.

Не успел я и глазом моргнуть, как окружающий белый свет сменился глубокой чернотой космоса. Вокруг пылали мириады ярких мерцающих звёзд, а справа виднелся край голубой планеты, очерченной светлым венчиком атмосферы. Картинка скользнула выше Земли, где на фоне звёздной россыпи появилось медленно увеличивающееся светлое пятно, края которого не определялись. С той стороны приближалось нечто опасное и множественное. Надвигал большой рой метеоритов разного размера и формы. Потом был удар. Картинка завертелась, и начала наплывать поверхность планеты. Перед глазами появился огненный ореол раскалённых газов атмосферы. Земля быстро приближалась, мелькали материки, горы и моря. Появилась лесистая местность. Поверхность всё ближе, касание удар и плотная завеса вздыбленной земли. Движение замедлилось. Остановка. Темнота.

– Винить мне некого, сам прозевал угрозу. Метеорный поток был такой плотности, что защита не справилась, и глыба размером в четверть моего корпуса сбила меня с орбиты, – раздался голос Кена. – Мне несказанно повезло, что вошёл в грунт почти под нулевым углом. Однако и того хватило, чтобы зарыться так глубоко, чтобы потерять доступ к энергии, необходимой для старта. А запредельный расход на защиту, исправление повреждений и борьбу за выживание отключил резерв и перевёл аппарат в спящий режим. Слава Творцу, что ты до меня добрался. Теперь появился шанс выбраться из этой могилы.

– Но, чем я могу помочь? Здешний уровень развития невысок, а я понятия не имею о твоей энергетике и каким образом ею тебя обеспечить. – Я и вправду растерялся. Шутка сказать, ситуация напрочь выходила за рамки моего понимания здравого смысла. Я слушал Кена, а сам непроизвольно думал, как бы половчее выбраться из этого неудобного положения и мысленно ругал себя за неуёмный авантюризм на грани дебилизма. Врать инопланетянину я не мог, и обещать то, что сделать не в силах, не хотел.

– Эй, Егор, ты чего это заробел. – Я оглянулся. Меня дёргал за рукав коротышка Отила. – Совсем ополоумел с перепугу? Ну-ка опомнись, а то пропустишь самое главное, – и он пальцем подчеркнул значимость своих слов.

– Ты о чём? – удивился я.

– Сейчас он всё скажет и попросит, – продолжил домовой, – а ты предъяви свои условия, ну, и я заодно. Тебе подвернулся редкий шанс. И, главное, всё по честному, мы ему, он нам. Смотри, ложку мимо рта не пронеси.

– Но я и впрямь не знаю, что тут можно сделать, – промямлил я растерянно.

– Заткнись и слушай, – и он сердито плюнул.

– Егор, твой маленький друг прав и знает, что говорит. – вмешался голос Кена. – Для аварийного запуска резерва и старта мне нужна тепловая энергия. К сожалению, я не знаю, как тебе объяснить сколько нужно. А впрочем, скажи, как вы здесь измеряете теплоту?

Я немного подумал, прикидывая, как попроще перевести нашу метрику в понятный инопланетянину размер, и ответил:

– Для того чтобы довести от состояния льда до кипения двести капель воды нужна энергия, которую мы называем одна килокалория или большая калория.

– О-о, понял, – обрадовался Кен. – Мне потребуется всего 100 тысяч больших калорий. Я буду признателен и благодарен, постараюсь помочь в решении ваших проблем. Что в моих силах, сделаю.

Я думал недолго. Всё происходящее было настолько невероятным, что моё сознание отвергло реальность, и воспринимало события отстранённо, будто всё происходило не наяву или во сне. Соответственно и просьбы мои были абсолютно нереальными, я бы сказал нахальными на грани издевательства:

– Первое – возраст. Мне 68 и я старик. По нашим меркам осталось недолго. А посему хотелось бы сбросить годков сорок. Второе – это здоровье. Неплохо бы починить изношенные сердце, печень, почки, сосуды и избавиться от кучи разных мелких болячек. И, наконец, несколько совсем невозможных просьб: получить быструю реакцию, выносливость и силу.

– Принято, – прозвучал голос Кена, – всё это возможно. Последние просьбы немного неконкретны, и я исполню их, как сам понимаю.

– Э-э-э, уважаемый Кен, – из-за моей спины выбрался домовой, – я тоже в деле, и у меня тоже есть просьбы.

– Слушаю тебя.

– Ростом я не вышел. Хотелось бы подрасти раза этак в два.

– Это сложнее, – озабоченно проговорил Кен. – Нужна дополнительная биомасса. Но я попробую решить эту задачу. Это все просьбы?

– Да, – в один голос ответили мы и переглянулись. Воспринимая слова Кена, как некую мнимую абстракцию, я вдруг развеселился, в предвкушении неизбежного фиаско инопланетянина. Ну, не верил я в чудеса, и всё тут.

– Тогда приготовьтесь к весьма неприятным ощущениям. К сожалению этого не избежать. Модификация тел затронет все органы и системы, а, значит, будет очень и очень больно. Вы готовы?

– Всегда готовы, – весело проговорил я и тут же скрючился от жуткой тошнотворной боли, будто меня стали выкручивать, как прачка бельё. Уровень истинной нутряной боли продолжал нарастать, и я выпал из сознания…

…Очнулся я от того, что меня кто-то больно дёргал за уши и хлестал по щекам. Разлепив глаза, я с трудом сфокусировал зрение и увидел довольную физиономию. Это был всё тот же Отила, только мне показалось, что его лохматая башка стала заметно больше прежней. Состояние моё оставляло желать лучшего, и некоторое время я шумно дышал, борясь с тошнотой и слабостью. К счастью, приступ быстро прошёл, я пришёл в себя и смог подняться на ноги. Рядом стоял и скалился домовой, который и впрямь заметно подрос, навскидку метров до полутора. Теперь его голова почти доставала мне до плеча, а из его старого тряпья торчали его голые руки и ноги. Его обноски стали ему ужасно малы и расползались по швам. Однако! Так, глядишь и в чудеса начну верить.

– Вставай, хватит отлёживать бока, – проворчал Отила, – очухивайся быстрее, пора дело делать.

Я машинально взглянул на часы, от начала контакта прошло чуть более трёх часов. Глядя на подросшего домового и отмечая свои ощущения, я начал понимать, что тоже изменился. Все чувства и состояние стали другими, но всё равно мой привыкший к ясности и логике разум отказывался верить в очевидные перемены, и по-прежнему воспринимал всё происходящее, как бред или абсурд. Вместе с тем, я медленно возвращался в реальность. Глупо верить в чудо, но ещё глупее не верить своим глазам и чувствам. А они восторженно вопили: я помолодел! Я согнул руку, под рукавом куртки вздулась немаленькая банка бицепса. Ого! Такой у меня был лет в 25. Я продолжил прислушиваться к себе. Никаких болей и тяжести, голова ясная, зрение чёткое, настроение бодрое, эмоции через край. Всегда свободный камуфляж стал тесным и неудобным. Ай, да, Кен! Вот тебе и «хреновина»! Я понятия не имел, что произошло, но мои запредельно невозможные фантазии стали явью! Меня переполнили радость и восторг! Жаль, что зеркала нет, хотелось бы посмотреть на своё новое лицо.

Наверно, я сказал это вслух, поскольку передо мной появилось мерцание, через пару секунд превратившееся в отражающую поверхность, с которой смотрела моя удивлённая физиономия, как с фотографии 40-летней давности. От избытка чувств я издал вопль и подпрыгнул.

– Эй, приятель, полегче, а то зашибёшь, – проворчал домовой, поправляя свои лохмотья перед зеркалом.

Я, как мальчишка, радовался своему молодому телу, вместе с тем вернувшиеся чувства выявили ещё одну пикантную проблему, заставившую меня смутиться и покраснеть. Похоже, процедура модификации моего старого тела удалила из него немало всякой накопившейся дряни, жиров и токсинов, которые теперь пропитали насквозь всю мою одежду и обувь, хлюпали, липли к телу и отвратительно воняли. Чтобы понять мои чувства, представьте, что вас с головой окунули в деревенский сортир, а потом извлекли оттуда и поставили обтекать. Отвратительно. Но перемены того стоили.

Я заторопился на выход. По моей просьбе Кен выпустил нас из аппарата, и я быстрее ветра порысил к речке, где с полчаса голяком плескался и полоскался на мелководье, чтобы избавиться от вонючих продуктов жизнедеятельности. Я с радостью и удовольствием отмывал своё молодое и крепкое тело и весело матерился сквозь зубы. Рядом на мостике сидел и болтал ногами Отила, с усмешкой наблюдая за моими мытарствами.

Дома я начисто вымылся с мылом, переоделся, подобрал из старья одежду домовому и приступил к исполнению своей части договора. Дело в том, что, не смотря на то, что все мои запасы и ресурсы показали дно, в сарае была припрятана канистра с бензином на самый крайний прекрайний случай. Быстро прикинув калораж, я посчитал, что двадцати литров топлива будет вполне достаточно.

Сюда-туда мы с Отилой обернулись за полтора часа. В карьер я нёс канистру и узел с тряпьём, а домовой волок старое корыто. Добравшись до места, я выкопал углубление вплотную к поверхности артефакта, поставил туда корыто, заполнил ветошью и опорожнил в него всю канистру. Перекрестившись, я бросил туда зажжённый факел. Громко с хлопком вспыхнул бензин и пламя охватило всю поверхность склона. От нестерпимого жара пришлось отступить к реке шагов на двадцать, что и сохранило нам, если не жизнь, то здоровье.

Не прошло и пяти минут, как склон карьера вздрогнул и разлетелся комьями земли и песка вперемешку с остатками пламени. Со стороны возникло ощущение, будто рванул фугас. Меня отшвырнуло и я завалился на спину. Отила укатился ещё дальше. Когда пыль и дым рассеялись, я увидел невиданное зрелище. Над развалившимся обрывом завис аппарат размером метров в двенадцать, похожий на сильно сплющенное и удлинённое яйцо. Сбоку по его экватору пробегали огоньки. Безупречные обтекаемые формы и идеальная поверхность приковывали взгляд. Не обращая внимания на засыпавшие нас песок и глину, мы восторженно таращились на великолепный артефакт.

Недолго повисев над землёй, аппарат Кена медленно двинулся с набором высоты и по гиперболе с ускорением исчез в вышине. Проследив взглядом полёт, мы с Отилой переглянулись и, не спеша, отправились домой. Шли молча. Тесно соприкоснувшись с неведомым и получив дуриком то о чём даже мечтать не смел, я испытывал противоречивые чувства, будто нашёл что-то ценное и тут же его утратил. Молча, мы добрались до дома и разошлись по своим углам.

Заснул я с трудом, а среди ночи проснулся от того, что меня дёргали за руку.

– Егор, вставай, – в голосе домового звучала тревога, – просыпайся быстрее, лежебока.

– Вот скажи, Отила, какого хрена тебе не спится. – сонно проворчал я. – Ночь на дворе, тьма тьмущая, и спать охота, спасу нет.

– Тьма тьмущая, говоришь? Ночь вокруг, говоришь? Так поди высунь нос за крыльцо! – он повысил голос и дёрнул за руку посильнее.

Ворча и ругаясь спросонья, я влез в шлёпанцы и удивлённо заморгал глазами. Сквозь приоткрытые двери лился дневной свет. Я опасливо выбрался на крыльцо, и слова застряли у меня в горле, а мысли замёрзли в голове. На дворе было светлым-светло. Каждый кустик и дерево, флигель, забор всё виделось ясно, как в солнечном свете. Я вскинул руку с часами. Половина третьего ночи. Ничего не понимаю.

– Ты голову то вверх задери, – услышал я за спиной слова домового.

Я поднял глаза вверх, и, когда они притерпелись к свету, я понял, что светит не солнце, а артефакт, висящий в сотне метров над домом. И, едва я это осознал, в голове раздался голос Кена:

– Приветствую вас друзья. Я безмерно благодарен вам за помощь. Наше общение и ваша модификация не прошли бесследно, оставив глубокий след и в вас, и во мне. Произошло частичное взаимопроникновение сознаний, как неизбежное последствие процесса. И помимо всего прочего, благодаря вам я получил об обитателях этой планеты немало новой важной информации.

– Не хочешь ли ты сказать, что копался в наших мозгах? – окрысился домовой, взъерошившись, как рассерженный кот.

Меня тоже неприятно царапнула мысль, что мои мысли, память, думы и мечты стали кому-то известны и кем-то присвоены.

– Успокойтесь, друзья, я не посмел бы без вашего согласия даже прикоснуться к личной информации. Я получил лишь общие сведения в пределах ваших просьб.

– И что ты предлагаешь? – домовой немного остыл, но всё ещё кипятился.

– Поднявшись на орбиту, я обследовал все секторы и не обнаружил никого из своей эскадры. Очевидно, они давным-давно выполнили задание и ушли на базу. Я остался один. Но каждому из нас помимо миссии на Земле была поставлена своя задача, я её не выполнил, а выполнить придётся. И вот что я придумал. Поскольку наши отношения дружественные, я предлагаю вам продолжить общение и отправиться на задание вместе. Опережая ваш вопрос, скажу, что то место отличается необыкновенной живописностью, во всех отношениях пригодно для жизни людей, безопасно и не имеет агрессивной фауны. Считайте это познавательной экскурсией, прогулкой и выражением моей благодарности. А потом мы вернёмся сюда.

Я слушал Кена в состоянии полного ступора, поскольку его предложение было настолько немыслимым по своей сути, что совсем не укладывалось в моей бедной голове, в которой и без того ещё не устаканилась неразбериха после моей «модификации», а тут уже намечается новое взбалтывание. Скажу честно, я вообще переживал этакую психическую расфокусировку, поскольку сознание никак не могло сопоставить мой жизненный опыт и стереотипы мышления со свершившимся фактом моего обновления и новой реальностью. Вот и сейчас сознание судорожно искало лазейки, пока из ступора меня не вывел вопрос домового:

– Это надолго?

– Всего несколько ваших суток, – в голосе Кена слышалась радость и надежда.

Слушая Кена, я вдруг поймал себя на мысли, что перестал его воспринимать, как машину или устройство. И тут новый организм, новый возраст, врождённая любознательность и авантюрный характер сыграли со мной злую шутку. Чёрт меня дёрнул, и неожиданно для самого себя я спросил:

– Когда летим?

– Прямо сейчас. Но летим мы только до точки гравитационного равновесия, а там уйдём в прыжок в подпространственный туннель, – в голосе Кена послышалось оживление, и мне показалось, что он тоже молод и азартен.

– С собой что-то брать? – спросил я, понимая, что окончательно сжигаю мосты для отступления.

– Ничего не нужно. Все необходимое синтезируем на борту, не сомневайтесь. Ну, что, готовы? – спросил Кен.

– Вот и уговорил, – вздохнул я, слушая, как от волнения колотится сердце.

– Я же говорил, что печку не сложишь, – выгнул бровь домовой и ухмыльнулся, – поехали что ли.

Явление среди ночи Кена не осталось незамеченным. Деревня просыпалась. Отчаянно истерили собаки. Послышались людские голоса. Подавив неосознанный страх, я глубоко вздохнул, приготовившись нырнуть с головой в неизвестность, и закрыл глаза. Земля ушла из-под ног, исчез вес, мгновение головокружения, и я обнаружил себя в похожем на кресло устройстве, мягко, но плотно охватывающем тело и голову. Рядом в такое же кресло вжался Отила. Минутная паника и я сориентировался в пространстве. Удобное анатомическое кресло создавало ощущение опоры, но вместе с этим зримое отсутствие пола и потолка сильно напрягло, отчего возникло ощущения висения над землёй на стометровой высоте.

– Я чувствую, что вам некомфортно, – раздался озабоченный голос Кена.

– Это ещё мягко сказано, – проговорил я, стараясь не смотреть вниз. – Полёт не наша стихия, хотелось бы иметь пол под ногами и потолок над головой. Нам так будет привычнее и спокойнее.

Тут же вид кабины изменился, появились пол, потолок и круговой панорамный экран.

– Так лучше?

– Намного. – облегчённо ответил я. – Теперь нет ощущения падения. Пусть так и остаётся.

– Уф-ф, – выдохнул Отила, – я уже приготовился приземляться без парашюта и чуть в штаны не наложил. Предупреждать надо.

– Я же не знал, – извинился Кен. – Что-то ещё?

– Да, – сказал я глядя на свои голые ноги в шлёпанцах, трусы и застиранную майку. Видок жалкий и глупый. – Одеться бы прилично.

– Это ещё зачем? – вскинулся домовой, – давеча ты меня приодел, я привык к своей новой одёжке, а на мои ноги обувь не подберёшь. Я не согласен.

– Егор прав, – раздался голос Кена. – Ваша одежда изношена и ненадёжна. Предлагаю другой вариант облачения. Не понравится, переоденетесь в своё.

Спустя полчаса мы с Отилой оглядывали себя и друг друга, оценивая новую одежду: серый с чёрной и жёлтой отделкой костюм, построенный точно по фигуре, удобный, мягкий, этакий гибрид спортивного костюма, рабочего комбинезона и высотного скафандра. Карманы позволяли носить разные предметы, в пояс были вмонтированы накопители энергии, блоки защиты и оказания медицинской помощи, а в воротнике, больше похожем на мягкий обруч – блок связи и переводчик-интерлингвер. При этом весь этот чудесный обвес не мешал и не беспокоил, и я так и не смог нащупать, где все эти устройства упрятаны. Сама ткань обладала особой прочностью и невероятной стойкостью к износу и повреждениям, а такой удобной и лёгкой обуви у меня отродясь не имелось. Высокие технологии, едрёныть. Тут вам не то что там.

В состоянии повышенной бодрости я изучал облачение, поглядывая на малыша Отилу, который сначала хмурился и ворчал, потом ухмыльнулся и подбоченился: мол, вот я каков красавец. Явно доволен домовой. Я не мог сдержать улыбки, вспомнив первое явление крошечного домового босого, взъерошенного в поношенной рубахе и портках.

– Слышь, Кен, – проговорил Отила, – ты бы показался что ли. А то общаемся не пойми с кем.

– Так я же… – по голосу инопланетянина я понял, что он растерялся. – Я же говорил, что моя личность заключена в модуль.

– Это понятно, но ведь когда-то ты имел тело и облик, – вставил я свои пять копеек.

– Давно это было… Тогда я выглядел так.

На возникшей перед обзорным экраном голограмме появилось изображение молодого человека лет 20. Высокий статный атлет с большими карими глазами, длинными светло-русыми чуть вьющимися волосами, небольшим прямым носом и чувственным ртом. Лицо удлинённое без растительности.

– Вот это иное дело, – одобрил Отила, – а то какая-то железяка говорящая. Молодец, вид что надо. На меня в молодости чем-то похож.

Я хмыкнул, окинув взглядом невысокую лохматую фигуру домового.

– Коли так, то я сохраню этот облик. Правда это будет голограмма, но очень реальная.

– Однако неплохо было бы перекусить, – я перевёл разговор на более насущную тему. – Надеюсь, еда у тебя нормальная, а не какие-то желе или пилюли.

– Обижаете. Приготовление пищи – это моё давнее увлечение, правда, пока кормить было некого, – оживился Кен. – Заказывайте, вернее, как можно точнее представьте вашу еду, которую хотели бы получить.

– Мне молока и свежего хлеба, чтоб с корочкой и запахом выпечки, – закатил глаза домовой и сглотнул от предвкушения. – И мёда пчелиного гречишного.

– Чашечку ароматного кофе, – заказал я, – и пару бутербродов с маслом и сыром.

– Нет, друзья, так не пойдёт. Я же не знаю, о чём вы говорите. Нужно всё это вспомнить, мысленно представить и почувствовать… Точнее… Точнее… Вот получите.

Я присвистнул от удивления. Вкус еды был отменный, но всё равно едва заметно ощущался какой-то изъян. Домовой ел и причмокивал, но иногда замирал и качал головой.

– Скусно, но не то, – прошамкал он.

– А чего это ты на молочную диету перешёл? – слегка подколол я.

– А я с неё и не сходил. То наше лакомство: молоко, хлеб да мёд. А пуще любим запах выпечки. Нанюхаешься, бывало, и есть неохота.

– И что, все домовые так?

– Ага. Но от пуза полакомиться не часто выпадает, порой, коль дома не сыщем, иль хозяин жмот, иль лодырь, приходится жрать что ни попадя. Иной раз годами голодаем, а от голода характер портится. Тьфу, – плюнул он, что-то вспомнив.

Между тем аппарат начал движение, и поверхность ускользнула вниз. В панорамном экране ненадолго появилась дымная муть, которая сменилась чистым утренним небом без облаков. Потом небо потемнело до синего, до фиолетового, до сине-чёрного. Ещё через минуту на чёрном бархате космоса мерцала густая звёздная россыпь. Потрясённый зрелищем, я с трудом проглотил остаток бутерброда и отложил пустую чашку, которая тут же исчезла с поверхности пола. Отила поглядывал в окно с немалым интересом, но ситуация его явно не потрясла.

– Ты будто не удивлён, – покосился я на него.

– А чо удивляться. Прадед немало рассказывал, как наши предки пересекали Великую Пустоту.

Я с интересом иными глазами взглянул на домового, и подумал, что люди ничего не знают об истинной истории Земли, лишь кое-что из событий последних двух-трёх тысяч лет, и то недостоверно.

Между тем Земля стала медленно отдаляться, сначала занимая большую часть панорамы, потом превратившись в голубой шар. Грустная печаль сдавила сердце, ощущение будто младенца от мамкиной сиськи отняли. От зрелища удаляющейся планеты нас оторвал голос Кена:

– Внимание, входим в нулевую точку гравитации. Сейчас начнётся прыжок. С непривычки вам может стать нехорошо. Приготовились… Прыжок.

Ничего себе, «нехорошо»! Передать словами ощущения и состояние в нестабильном пространстве невозможно. Представьте, что вас сначала резко раскрутили в центрифуге, потом разобрали на органы, те растащили на клетки, а затем на атомы. Потом меня не стало. Только память о том кто я такой клубилась в вихре энергий. Сгусток инструкций обо мне. Потом горизонт сознания исчез, и растворился в ярости стихий пространства. Когда я возник из небытия, показалось, что прошла вечность. Меня сразу скорчил мучительный приступ судорог, болезненно скрутивший все мышцы. И, наконец, всё закончилось жуткой слабостью и апатией.

Вся эта кутерьма длилась всего то минуты три, в течение которых я нещадно ругал себя за непомерный авантюризм и идиотизм, отчаянно сожалея о том, что где-то за немыслимыми парсеками космоса остались мои родичи, заслуженная дачная старость и дом в деревне под присмотром чужого домового. Наверно не найдётся похабных слов, которыми я себя не назвал. Однако то, что случилось, то случилось. И все последние события, перепутавшие в сознании реальность, факты, эмоции, бред, мистику и фантастику, теперь сплавились в слиток новой действительности, которая появилась в обзорной панораме.

– Мы на месте, – раздался ровный голос Кена, – система Дезмы, третья планета земного типа, которую местные тоже именуют Дезмой. Кислорода на ней поменьше, как на километровой высоте и гравитация чуть меньше, так что здесь вы настоящие силачи. Не удивляйтесь, что местные разумные похожи на вас. В ваших священных книгах написано, что человек создан по образу и подобию Творца. И это относится не только к людям, а и ко всем обитаемым мирам этой галактики, вернее, этого сектора вселенной. Почти везде есть отличия, связанные с особенностями той или иной планеты, но в целом всё то же самое. Наибольшая проблема для вас – это местная микрофлора, бактерии и вирусы. Как я уже говорил, серьёзной опасности здесь нет, и даже с тем немногим ваши организмы должны справиться. В крайнем случае придётся поболеть, а вам это надо? Посему во избежание всяческих неприятностей предлагаю вам получить стандартную дозу антител и иммунных белков.

– Давай уж коли, мучитель, – проворчал Отила, обнажая руку.

Я вздохнул и сделал то же самое. Из-за спины выдвинулся гибкий манипулятор и прикоснулся оголовьем к руке. Я ничего не почувствовал.

– Эффект быстрый, но лучше немного подождать, – продолжил Кен.

И вправду вскоре появился лёгкий озноб и слабость. Захотелось спать, и я задремал в кресле. Очнулся быстро и бодро. Часы показали, что прошёл час с небольшим. Я прислушался к себе, вроде бы всё нормально, ни озноба, ни слабости. В соседнем кресле кряхтел и ворчал Отила.

– Друзья, – появилась голограмма Кена, – мне придётся ненадолго вас покинуть. Дело у меня не сложное, должен уложиться быстрее одного оборота планеты. Возможно, что за потерянную мной прорву времени приказ руководства потерял всякое значение, но его исполнение – обязательное условие контракта на право владения этим модулем. Наши руководители просто звери. Чуть что не так, и пошёл вон. А куда мне «вон», тела то нет, значит в какое-нибудь задрипанное хранилище памяти или в дрон. Хотя, что это я вас своими заботами загружаю? Сейчас припланетимся, здесь должен быть красивый город и прекрасные виды. Пока я разберусь, что к чему, вы можете осмотреть достопримечательности и прогуляться по окрестностям. Связь поддерживается автоматически. Если возникнут проблемы, сообщите голосом: «вызываю Кена». Код связи и активации всех ваших блоков – восемь, один, два нуля, пять.

Не успел я открыть рот для насущного вопроса: какого хрена образовались непредусмотренные экскурсии, как обнаружил себя рядом с Отилой на небольшом каменистом уступе с куртинами редкой альпийской травки. Аппарат Кена промелькнул и его след простыл. Сзади бугрились невысокие старые горы, сглаженные временем и наполовину заросшие зеленью. А перед нами лежала холмистая цветущая равнина, растительность которой плавно переходила в постройки удивительного города, раскинувшегося до горизонта. Там виднелись непривычные для человеческого глаза высокие стрельчатые башни и каскадами спускались разнообразные строения, сверкающие всеми цветами радуги в отражённом свете. Между ними тянулись какие-то сложные конструкции, возможно, подвесные дороги, эстакады или путепроводы. Приглядевшись, я обнаружил внизу под нашим скальным выступом тянущуюся в сторону города дорогу. Втянув воздух я ощутил лёгкий привкус озона и тропиков, как летом в аэропорту Каира, и ещё чего-то сернистого, как от шлака сгоревшего угля. Дышалось легко, но воздух был чуток бедноват кислородом. Правду сказал Кен, так дышится на небольшой высоте.

– Эва, какой городище! – Отила цыкнул зубом и завертел головой, искренне изумляясь. – Любопытственно, есть ли там кто из наших?

– Каких таких ваших? – спросил я.

– Из народа нашего, кой вы человеки облыжно домовыми прозвали.

– А как изволишь вас называть, коль вы сами себя так называете, прячетесь и скрываетесь, – я специально подзадорил Отилу, чтобы побольше разузнать о его народе, ведь мы и впрямь ничего о нём не знаем. Буквально ничего. А некоторые большие знатоки потустороннего и вовсе отнесли домовых к нежити.

– Ты, Егорша, небось помыслил себя большим хитрецом, на кривой козе подъезжаешь, чтоб тайны наши изведать. А отчего бы тебе не подумать, почему мы таимся? – домовой встал напротив и уставился в упор с прищуром.

– Почему? – заинтересовался я.

– Я отвечу вопреки строжайшему запрету щуров и предков общаться с людьми, поскольку судьба нас с тобой повязала. И отвечу потому, что стоим мы нынче здесь, хрен знает как далеко от Земли, и потому, что верю тебе. – Он отвернулся и, глядя на город, продолжил. – Люди злы, жестоки и алчны. Они пришли намного позже нас и сразу явили свою звериную суть. И запрет общения с вами не оттого, что мы бирюки, а оттого, что губили нас люди нещадно и глумились над нами