Лида

Лидочка хотела повернуть обратно,

но из ворот дома выехал задом грузовой автомобиль,

встал поперёк панели и преградил Лидочке дорогу.

Даниил Хармс

Оранжевеющим летом, собственно ближе к середине августа, когда муравьи и прочие неосязаемые людьми мелкие организмы запасают граммы тёплого жира под кожу Лиде было не до веселья и даже вообще-то грустно. Она беззвучно и недвижимо сидела у свежего окна, рассматривая прожилки на своих одиноких руках и вспоминала двухнедельное прошлое, когда пальцы Виктора касались этих самых теперь никому не интересных прожилок. Лида грустно вздыхала, и даже было жалко, что грудь её, никем ещё не примятая, то и дело двигалась вверх и вниз не от возбуждённого дыхания, а в бессмысленной тоске.

Виктор был первым человеком, даже можно сказать мужчиной из хорошей семьи, которому было позволено коснуться Лидиной кожи на руках и чуть выше локтя за суставом. Он имел все незначительные преимущества, которые обычно позволяют – может быть даже в какой-то мере гарантируют – мужчинам первый успех у нераспробованых и практически молодых ещё женщин. У него были лошадиного цвета добрые и симметрично лежащие на лице глаза, цветущая и унавоженная каким-то твёрдым мужчиной мама, были стихи и свежие мысли для бесед, алкогольная притягательность от отца, умеренный перфекционизм плюс ещё деньги на глупости и дамские хотелки. Виктор был пилигримом или даже аборигеном – а точнее ни тем и не другим – в жарких землях Лидиного прорастания сквозь развращающее студенчество.

Лиде самой не было понятно, что пошло не так, и даже некоторые сцены из их отношений вообще казались изумительными в своей гармонии. Ну например, когда Виктор разлюбезничался с ней настолько, что сходил домой за гитарой, а после без смущения и фальши на протяжении получаса пел ей песни о земляничных полях, о морже и о том что счастье – это тёплый пистолет, но это уж она не поняла о чём и просто слушала, бестолково улыбаясь. Ну или когда они вместе ходили в кинотеатр и сидели рядом в одной и той же общей для всех темноте, и маленький Сальваторе на экране уже стаскивал по лестнице бездыханного киномеханика Альфредо, и в ряду сзади кто-то громко чавкал неизвестно чем, так вот в это самое время Виктор целиком был сосредоточен на Лиде или даже может совсем и не на ней, но Лида была уверена, что именно на ней.

Почти четыре месяца они что-то делали вместе или порознь, но думая друг о друге как о чём-то вездесущем и присутствующем каждое мгновение рядом, как будто это навсегда и кем-то так задумано. Но потом, внезапно – даже без предупреждения или предварительного звонка утром – Виктор сказал, что всё кончено или почти кончено и даже высморкался в присутствии Лиды, но не желая её намеренно оскорбить. Лида, услышав это почти вплотную и даже ещё ближе, впервые почувствовала сухое место у себя под языком и недалеко от него запломбированный в прошлом году зуб, нестерпимо заболевший от предстоящих месяцев одиночества. Она заплакала и даже судорожно дёрнула рукой как в театре, но не так грациозно, а почти что наоборот, по-дурацки, и ушла в сторону от Виктора на несколько шагов, а затем ещё дальше. А Виктор молча смотрел ей вслед, думая о впустую потраченных, даже почти потерянных днях, проведённых в сизифовых попытках добиться от Лиды близости, которую она ещё не могла понять всем своим телом и принимала за случайную невоспитанность росшего без наказаний мальчика.

Было бы ошибкой – и даже может быть большой! – считать Виктора наглецом или там ещё что-то такое вредное про него думать, даже если он и не жил на свете девятнадцатилетним ангелом или мечтающем о добродетелях отроком. Виктор был самым обычным подростковым мужчиной, знакомый своей маме с детской стороны, но округлившимся до срока девушкам представлявшимся со стороны уже другой, растущей не по его желанию, а в рамках природной эволюции. Расставание Лиды и Виктора, впрочем, как и их несостоявшееся сближение, ну и знакомство конечно и несколько прогулок с касаниями Лидиного плеча в каком-то парке – всё это было, есть и будет законом любовного противоборства между мужчинами и женщинами и вообще не известно кем всё это придумано и есть ли в этом вообще хоть какой-то разумный смысл.

Шёл уже четвёртый день с того момента, когда Виктор сказал Лиде что всё кончено или как-то так он ей сказал, но всё о том же. И уже четвёртый день Лида слёзы пускала вниз по щекам и тосковала о том, чего ещё даже и не было в её жизни хотя бы даже потому что она этого сама не хотела или же хотела, но по незнанию своему не понимала этого и отталкивала Виктора, когда тот молча намекал на глубокое проникновение в её естество. От своих подружек по институту, в общем-то не очень близких и не особо с ней деликатных, она случайно или где-то ещё слышала об их притяжении к молодым парням после танцев или скажем после водки но не очень много. Лида любила танцы, а Виктор не любил танцы и проверить эти теории своих то ли подружек то ли нет она не успела. Правда Виктор пытался дать ей водки в стакане и даже сам несколько раз выпил, показывая, как это не страшно и хлопал от радости себя по бокам, но Лида не стала пить и даже желания у неё не возникло. В общем ничего не получилась и вроде бы жаль было что какие-то возможности упущены, но что теперь вздыхать и вообще. А Лида всё равно вздыхала и вздыхала, и слезами плакала, но не от счастья, а совсем даже от противоположного. Она была из той часторедкой породы молодых девушек, которые на заре жизни искренне верят в конфеты и эфемерные стихи, и уж конечно ни минуты не сомневаются в том, что в мире есть он, тот единственный то ли принц, то ли кто-то другой, и встреча их неминуема и очевидна, потому что это закон жизни, а иначе и быть не может. А всякие страшности про ссоры, разводы, про разлитие желчи на почве обострённой ревности, про мамошек, которые коварно подставляют свои лядвии под вожделеющие руки мужей-лапотников, ну и про всё такое прочее – так вот про это Лида думала следующее: ну это с дурами и неумехами случается, а я буду ласковой и осторожной и муж будет меня на руках из ванной в постель носить, и будем мы вместе, будем счастливы, будем подниматься вверх по лестнице жизни, рука об руку, нога в ногу.

И на первой же ступеньке – брыкс! Оступилась.

Или это Виктор сбился с шага?

Так ли, эдак ли – всё равно грустно и реветь хочется до полуночи.

И ревела.

К концу второго дня Лидина мама – по паспорту Нелля Ринатовна – заметила, что дочь её плачет и совсем не от радости, да к тому же друг её Виктор давно не звонил ни по телефону, ни в дверной звонок пальцем.

– Что случилось? – спросила Нелля Ринатовна.

Лида всхлипнула, а во рту у неё что-то крякнуло и мама вспомнила, что где-то такой звук уже слышала, даже скорее всего от начальника на работе, от Петра Васильевича, женоненавистника всем известного.

– С Виктором поругались? – угадала мама.

Лида кивнула.

– Почему? – спросила мама интересуясь личной жизнью своей дочери, но в меру и не пытаясь выяснить её половую зрелость и прочие приключения.

– Не знаю, – сказал Лида.

Нелле Ринатовне стало жалко дочь, даже обнять захотелось и она уже почти было так и сделала, но Лида встала и захромала по комнате туда сюда и несколько раз к окну. Наверное ногу отсидела и видимо давно уже плакала тут раз так хромает на отсиженную ногу.

– Он сказал, что между нами всё кончено, – поведала Лида.

– Так и сказал?

Нелля Ринатовна рассматривала Лиду и её фигуру от плеч до бёдер, ну и частично подбородок и шею, и всё удивлялась что Лида – дочь её, и всё равно очень даже хорошенькая как-будто.

– А ты что ему сказала?

– Ничего. Я ушла.

Нелля Ринатовна вспомнила, что Лиде только уже восемнадцать лет и ещё некоторое недолгое время можно ничего не говорить бросающим тебя мужчинам и даже молча уходить от них куда-нибудь, ну или ещё что-то такое. Это потом уже, ближе ко взрослому состоянию, когда мясо на пальцах зачерствеет и в зеркале поселиться страхолюдина, ну или почти что такая же, мужчин просто так отпускать не стоит и даже лучше их держать двумя руками и обхватывать ногой, а то уйдут к молодухам и свищи тогда не свищи, а всё без толку будет. Но у Лиды это ещё почти не скоро должно произойти и поэтому зачем тогда вообще об этом?

Лида наконец подошла к маме ближе и ещё ближе, и Нелля Ринатовна обняла дочь руками за шею и стала жалеть, утешать и вспоминать как когда-то давно её так же жалела мать, давно издохшая, точнее умершая от времени и болезней.

– Ничего страшного, – говорила и шептала она в место около Лидиного уха. – У тебя ещё будет много всяких мужчин и даже получше этого конопатого Виктора с его скупердяйством.

– Он не конопатый, – возразила Лида. – И никакой не скупердяй.

– Забудь, – посоветовала мама. – Если тебя бросает мужчина – его нужно забыть. А ещё лучше – подкараулить вечером и больно стукнуть чем-нибудь в шею или в коленку, лучше всего гвоздём. Но надёжнее всего будет просто забыть все его слова и подарки, и его самого забыть. Так больнее ему будет, если он конечно когда-нибудь обо всём этом узнает и ему вообще будет не наплевать на тебя и на твои воспоминания о нём и вообще так правильнее.

Да, вот такой экзистенциальный совет матери, искренне сочувствующей своему единоутробному ребёнку.

– Ладно, – сдалась Лида, не зная, что ещё делать, к тому же плакать уже надоело да и есть хотелось, к тому ж их кухни борщом прёт так что слюни из ушей.

– Только папе не рассказывай, – спохватилась она.

– Не буду, – пообещала Нелля Ринатовна.

Лида отошла от мамы к креслу и немного за него, ближе к шкафу.

– Пойду пройдусь.

– Правильно, – похвалила Нелля Ринатовна. – Пойди, погуляй с подружками, повеселитесь и где-нибудь ещё побудьте. Может, и с мальчиками новыми что-нибудь затеете.

Лида улыбнулась маме и отправилась в свою комнату по коридору только чуть дальше кухни. Через десять или даже двадцать пять минут она собралась, на бегу перехватила что-то добытое холодильником в гастрономе и ушла из дома вон, прочь, куда-то в мир, для радости. А Нелля Ринатовна переоделась в домашнюю одежду, почти всю чистую, и тапочки напялила, и стала разогревать ужин, ну и с чаем, ведь скоро муж с работы вернуться должен был.

Руслан Анатольевич, который собственно состоял мужем Нелли Ринатовны уже два с лишним десятилетия честной – с его собственных слов – супружеской жизни, был ещё и отцом Лиды и сверх этого работал заместителем главного технолога в фирме или может даже на заводе по производству мучных изделий и лапши для заваривания кипятком. Человек он был уравновешенный и спокойный в быту, и в чрезмерном пристрастии к алкоголю ну или там к сигаретками каким замечен не был. В сущности, он был образцовым мужем, даже что-то греческое в его профиле рассмотреть можно было, если долго смотреть и под нужным углом, а иначе просто татарская рожа. Судите сами: Руслан Анатольевич иногда покупал жене цветы и ещё реже дочке покупал подарки, но тем не менее они обе были искренне в нём уверены и любили его, а это значит было за что, хотя может и за просто так любили, женщины ведь. Кроме этого, он умел высокомерно, точнее даже философски ухмыляться если его в дождливую погоду какой-нибудь ублюдок на машине обрызгает и это действовало на прохожих как взгляд удава на крольчих и все становились спокойнее, а незамужние женщины так и вообще в этот момент задумывались о том что пора бы уже, а то давно ни с кем не было.

Руслан Анатольевич разбирался в музыке и мог одинаково легко насвистывать что-то из Мусоргского или напеть про вино и гашиш, и Стамбул, и Париж, правда если был в настроении, а иначе не получалось, точнее получалось, но отвратительно и ему потом самому было стыдно, ну всё равно как от запаха собственных носков в приличном обществе. Мог он ещё… Да много чего мог! Многого конечно и не мог, но как – если на слово верить слетевшему с катушек Фридриху – говорил Заратустра «мог + мох – и занемог». Да, прямо так и говорил, кажется. Но чего, в самом деле, биографию умного мужчины объяснять, когда на дворе атомный век и куры давно уже несут яйца без петушиного присутствия? Если коротко, даже коротенько, то можно сказать, что был Руслан Анатольевич настоящим Ахиллесом современности уже хотя бы потому что честно работал, не спивался, находил время для семьи и разумного чтения и – главное – сохранял ясность рассудка, не смотря на ядерное оружие, СПИД и непрерывно расширяющуюся Вселенную. Да, он был Ахиллесом современности с уставшей душой и слабым иммунитетом, и как и всякий порядочный Ахиллес имел свою пяту, кажется сорок четвёртого размера, но без мозолей.

Когда Руслан Анатольевич повернул ключ в замочной скважине входной двери вправо, Нелля Ринатовна, супруга его ненаглядная, в этот же самый миг – секунда в секунду – повернула ручку газовой плиты, но только влево. Конечно ни он, ни она об этом даже не догадывались и в принципе до конца дней своих, до самой могилы так сказать, не будут знать об этой вроде бы мелочи. Но именно благодаря таким незаметным мелочам в нашем мире и под небом реализуется закон сохранения энергии давным-давно рассекреченный то ли Спинозой, то ли Ломоносовым, а может и вообще кем-то посторонним.

Руслан Анатольевич помыл руки, переоделся в домашнее и сел на кухне позади жены, но за столом.

– Лида в институте? – спросил он.

– Гуляет с девочками.

Руслан Анатольевич хотел было взбрыкнуть, но передумал и просто по-отцовски вздохнул. Всякий раз когда при нем кто-то вслух произносил слово «девочки» ему мерещился то ли вечерний сад, то ли спальня как попало заполненная сочными женскими телами, а посредине всего этого забвения – кресло-качалка, поставленное специально для него.

Нелля Ринатовна налила борщ с пузырьками кипятка прямо в тарелку и поставила у мужа перед лицом, но чуточку ниже.

– Смотри, кипяток.

Руслан Анатольевич взял ложку и стал беспокоить плавающие в его тарелке обломки капусты и прочие овощные следы.

– С Виктором они поссорились, – сообщила Нелля Ринатовна и тоже села за стол с тарелкой раскалённого борща.

Она конечно помнила, что дочь просила не говорить на эту тему с отцом и с другими посторонними людьми даже по телефону или ещё как-то. Но как мать, родившая её из собственного тела, Нелля Ринатовна понимала, что она как никто другой отвечает за моральное взросление свей дочери и способности её психики поддерживать контакты в социальной многолюдности. Нелля Ринатовна знала, что две трети людей да и все прочие тоже не держат своих обещаний и искренне любят говорить всякую неправду, а потом называть всё это брехнёй или ещё бог знает как. Поэтому, по её убеждению, нельзя и даже вредно для общества растить ребёнка, особенно девушку с уже сформировавшейся грудью с убеждениями что все люди в стране и за границей честные и хорошие, и только и ждут шанса как бы сделать кому-нибудь доброе дело. В общем в голове Нелли Ринатовны были может и правильные мысли, но изготовленные, а точнее оформленные так непрофессионально и в общем кустарно, что просто диву можно даваться как она ещё борщ варила и не забывала бросать в него лавровый лист.

На её откровение про Виктора и их дочь и про их какую-то там ссору Руслан Анатольевич отреагировал многозначительным киванием головы туда сюда, а в сущности ничего не сказал и даже как будто ему это всё равно было.

– Прихожу с работы – а она расстроенная, – говорила Нелля Ринатовна. – Сидит, глаза красные.

Руслану Анатольевичу деталь о красных глазах на лице их дочери показалось неуместной, по крайней мере за столом во время еды, поскольку рождала странные фантасмагорические ассоциации и образы в духе вампиров и подобных невежественных тварей.

– Ерунда, – сказал он. – Ещё сто таких Викторов будет.

Теперь настала очередь Нелли Ринатовны молча отмечать про себя двусмысленность и непонятность реплики жевавшего огненный борщ мужа, который сидел от неё на расстоянии вытянутой руки, если в ней зажать нож или что-нибудь безопасное. То ли он хотел образно показать, что в жизни Лидии будет ещё много встреч и расставаний и использовал для этого в своей речи красивое число «сто», а то ли намекал на возможную половую неразборчивость их дочери в будущем и частую смену партнеров почти что как при бешенстве матки, но тогда было не ясно, откуда он взял это амбивалентное «сто».

Нелля Ринатовна решила, что муж всё таки образно выразился, правда наспех, оттого и получилось как-то не очень виртуозно, даже можно сказать неуклюже у него вышло.

– Ты только ей не говори, что я тебе рассказала.

– Почему?

– Она меня просила не говорить тебе.

Руслан Анатольевич скорчил недоумённую рожу лица – ну вроде как не понял он сути последней реплики.

Нелля Ринатовна заметила мимику мужа и только пожала плечами.

– Стесняется, наверное.

Руслан Анатольевич не в первый и по всему видно не в последний раз ощутил некую узкость и затаённую ущербность своего разумного сознания и удивился, что в жизни его дочери есть такие эпизоды, даже может незабываемые мгновения, о которых она стесняется говорить ему и матери своей тоже запрещает. В такие моменты, когда мысли пытались вылезти за пределы черепа и мир представлялся Руслану Анатольевичу не храмом, а мастерской, к тому же с пылью и останками развалившихся на кости потомков по углам, он мужественно брал себя в руки и приказывал собственным мозгам успокоиться и не артачиться при виде запутанности и неразберихи царящих во Вселенной, а лучше заострить внимание на собственном здоровье и конкретно на пищеварении. Руслан Анатольевич умел держать себя в руках.

Прикончив наконец горячий борщ Руслан Анатольевич решил приступить ко второму блюду, может даже с салатом если жена что-нибудь нарезала и вместе с этим сменить тему застольного диалога.

– Давай котлет положу, – сказала Нелля Ринатовна и забрала у мужа пустую тарелку правда по краям капуста от борща налипла.

Пока она орудовала ложкой у плиты Руслан Анатольевич смотрел на неё и фантазировал, даже пытался угадать: изменяла ли ему жена, ну хоть один раз за двадцать лет их супружеской жизни? Конечно он размышлял об этом только потому что сам был замешан в нечто подобном и постыдном, но в общем-то довольно неплохо всё было и он ни о чём не жалел, просто иногда то ли совесть то ли просто изжога не давали покоя.

Руслан Анатольевич считал себя реалистом и смотрел на людей и на некоторых хорошеньких женщин как на куски мяса, которые изнашиваются и портятся со временем жизни, и единственная их функция заключается в хранении души или какой-то незнакомой учёным высшей формы существования. Поэтому любое извлечение удовольствия из всё равно обречённого на погибель мясного изделия, коим ему часто виделись люди, он считал оправданной своей привычкой, имеющей право на открытое существование. Однако не смотря на все умозаключения и крупный затылок Руслан Анатольевич понимал, что для открытой пропаганды его теорий ещё не пришёл срок и вообще дело может кончиться скандалом или даже унизительным разводом. А этого он не хотел и поэтому искал в своих фантазиях противовесы в поведении жены, которые хотя бы теоретически уравнивали их поведение.

– Журавлёвы в среду собираются зайти в гости, – сообщила Нелля Ринатовна, возвращая тарелку мужу.

Руслан Анатольевич посмотрел на котлеты с вермишелью и вспомнил Сергея Журавлёва – какого-то их знакомого ещё со времён молодости – и жену его, Машу, вот уже два года связанную с Русланом Анатольевичем интимной тайной половой привязанности.

– Как котлеты?

– Вкусно.

Руслан Анатольевич не считал себя предателем по отношению к чести жены уже хотя бы потому что скептически относился к самому понятию «честь». Он никогда не считал себя плохим человеком потому что ещё со школы, со старших классов твёрдо усвоил принципы теории относительности Эйнштейна, правда больше по своему и вообще неизвестно что бы сказал на всё это сам Эйнштейн. А думал Руслан Анатольевич так: всё просто, однозначного во целом мире – даже в Японии – ничего нет, кто виноват, в чём виноват и что вообще делать человеку до собственной смерти – не известно, ну а про то, как надо жить с собственной женой даже сам граф Толстой не знал и поэтому вовсю исследовал крестьянок в своём имении, а после запиравшись в хлеву или в кабинете, писал романы о неверных жёнах, ну и так далее, так далее, так далее. Короче, Руслану Анатольевичу казалось, что в голове его царил космический порядок, а на самом деле может это и не так вовсе было, и при чём тут Эйнштейн со своей теорией вообще не понятно. Тем не менее Руслан Анатольевич подходил с этой меркой ко всему в жизни и в судьбе, и искренне был убеждён в том что раз наукой окончательно доказана относительность любого явления в мире и в природе, то и вообще плевать и голову тут забивать не о чем.

– Я муки поменьше всыпала, а чеснок не добавляла.

– М-м.

– Если Журавлёвы придут, то нажарю так же.

– Правильно.

В первый раз Руслан Анатольевич изменил жене с Машей на дне рождении одного их общего знакомого, на котором по странному стечению обстоятельств – а точнее по неизъяснимой логике проведения – он оказался без своей жены Нелли, а Маша – без мужа Сергея. Почему так случилось теперь уже наверное с точностью никто и не вспомнит, да и к чему это вообще если всё было так а не иначе? Временно разъединённые со своими супругами какими-то причинками они не придумали ничего лучше и интереснее чем также временно соединиться друг с другом сначала за столом и в рамках воспитанной дозволенности. Руслан Анатольевич ухаживал за Машей и ещё раз как следует всю её рассмотрев, не отдавая себе в этом отчёта стал то и дело подливать всякие алкогольные излишества ей в бокал. Маша покорно пила всё, что можно было выпить и была очень весёлой, хотя в начале вроде как пасмурно было у неё на лице и даже некоторые удивлялись чего вообще в таком не компанейском настроении она припёрлась на день рождения. Руслан Анатольевич шутил и закусывал, а Маша пила и смеялась над его шутками, правда некоторые из них всё же были пошловатые, но это даже ничего, а скорее как маленькие шпионские хитрости для того чтобы заблаговременно проверить её характер. Странно было ещё и то, что изредка встречаясь друг с другом до этого – правда, под присмотром своих законных супругов – они мало и недостаточно говорили да и вообще скучно почти что было им. А здесь, словно оторвавшись от сдерживающих берегов, они неслись как корабли навстречу друг другу, и матросы уже пищали в трюме Руслана Анатольевича, готовые выплеснуться на палубу машиной бригантины.

– Будешь завтра с работы идти – купи масла растительного, – попросила Нелля Ринатовна.

– Хорошо.

– Не забудь только.

– Не забуду.

Нелля Ринатовна включила телевизор и стала щёлкать телеканалы, а Руслан Анатольевич продолжал вспоминать своё первое знакомство с глубоким интимным миром жены своего товарища.

Видимо одной из основных причин того, что всё в итоге так случилось, ну кроме личного отсутствия их супругов, было то что день рождения в тот раз отмечался допоздна. Через несколько часов общего праздника Руслан Анатольевич и Маша уже были лучшими друзьями на вечере и он даже несколько раз вроде как случайно, но очень даже ощутимо касался рукой её груди, а Маша только смеялась и как будто так и надо. На звонки своих мужейжён они отвечали весело и вообще всё было так, словно они сидели на этом дне рождении по их вине, но теперь уже уйти не удобно, а как только так сразу. Когда пришла пора уходить Руслан Анатольевич раскачался окончательно и вызвался проводить Машу до остановки автобуса и ещё чего-нибудь ей рассказать по дороге. Они вместе сели в лифт и Маша раскрасневшись от выпитого стала глубоко и тревожно дышать, а Руслан Анатольевич почувствовал серьёзную мысль в голове о том что вот он момент, который больше не повторится и что если на что-то решаться то решаться нужно сейчас же, а не откладывать на потом. Тогда он спрятал правую руку у себя за спиной и большим красным надувшимся от возбуждения пальцем нажал на кнопку «стоп». Лифт послушно замер. Маша вопросительно посмотрела на Руслана Анатольевича, будто недоумевая что ещё ему нужно чтобы начать, а то ведь время идёт и алкогольное настроение уже скоро начнёт переходить в стадию равнодушной ко всему апатии. Руслан Анатольевич прижался половиной своего тела к Маше в области груди и попытался укусить её за влажность на нижней губе, но вместо этого поцеловал и пошло-поехало. Руслан Анатольевич угрожающе сопел и больно кусал Машу в шею, словно пытаясь выгрызть запах её тела, скрывавшийся где-то рядом под вспотевшей кожей, а Маша то ли всхлипывала, то ли тихо вскрикивала, но кажется совсем даже не от его покусываний. В лифте было тесно и душно, но об этом и он и она подумали когда уже собственно теснота им не мешала и они отдышавшись приводили себя в порядок, а Маша даже взялась поправлять макияж и в принципе было не понятно думала ли она вообще о том что было душно и тесно или не думала.

– Что за чушь, – прокомментировала Нелля Ринатова какую-то телепередачу, а может даже выпуск новостей.

Руслан Анатольевич доел и потянулся стаканом к воде, текущей в раковину когда кран повернёшь. Воспоминания, внезапно вызванные в его мозг упоминанием фамилии Журавлёвых начали вытекать через тоже самое неизвестное Руслану Анатольевичу отверстие в его голове через которое чуть ранее втекли в неё. Последним что он вспомнил про Машу Журавлёву был эпизод из их кажется третьей случки, примерно недели через две после чувственного аттракциона в лифте. Именно тогда она рассказала, что муж её Сергей хороший инженер, но слегка импотент и вроде бы как проблемы у него с этим делом, но она как честная женщина его не бросит да дети к тому же есть.

По дороге из кухни в спальню Руслан Анатольевич в очередной уже раз осознал, что именно момент, когда Маша рассказала ему об этом и стал тем, так сказать, трамплином с которого они прыгнули и начали свой совместный вот уже два года как длившийся заплыв в запрещённых водах интимных экспериментов на стороне.

Улёгшись на кровать Руслан Анатольевич поймал пробегавшую мимо мысль «Ну в самом деле, не об этом же после еды думать», положил её под голову, включил радио и под песню с гипнотическим припевом «Манит, манит, манит карусель» мирно отошёл ко сну.

Лида с подружками сидели в кафе и музыка была негромкая даже больше приятная, ну вроде джаза только это был скорее блюз, а может и ещё что-то с английскими словами между нот и Лида благодаря школьным занятиям и усердию репетитора даже сумела разобрать, что чистопородный британец, который по мнению некоторых был богом с гитарой, поёт о том, как кто-то тонет в реке слёз, ну или что-то навроде.

Подружек было две – Настя Волошина и Лена Щеглова, гадина, вечно модничающая своими обновками. Лида дружила с ними со школы, с десятого, а точнее с восьмого класса когда ещё по литературе всякую дребедень типа Пушкина проходили, но читали в общем-то по диагонали да и то не все, а только умные по природе. Настя была красивой, даже с ямочками на щеках, но и Лена была не из под ногтя выковыряна и умела перетаскивать внимание озверелых от воздержания ребят на свою территорию. Так что Лида чувствовала себя между ними комфортно, ну как бы уравновешенно, да и вообще привыкла уже.

– Он меня бросил, – сообщила Лида.

Настя и Лена сразу сжалились и припрятали все заготовленные для обсуждения сплетни под нижние извилины мозгов.

– Козёл, – сказала Лена.

– А что вообще случилось? – спросила Настя.

Всё-таки надо принимать во внимание, что Настя была более красива чем Лена и поэтому не спешила с первого же абзаца называть мужчин козлами и другими неподобающими терминами хотя думала так может даже чаще самой Лены, ну а может и не думала кто их баб разберёт.

– Он сказал, что между нами всё кончено, – сказал Лида.

– Да пошёл он! – махнула рукой Лена. – Жлоб.

– Давно? – спросила Настя.

– Уже несколько дней.

– И ты ему не звонила?

Лида отрицательно покачала головой.

– И не думай даже! – приказал Лена. – Каждому звонить – пальцы сотрёшь.

– Какие пальцы? – не поняла Настя. – Глупости говоришь.

Лена показал Насте язык и это было ну как будто бы красная ящерица прошмыгнула по блестящим от влаги персикам.

– Он сказал, что ему со мной скучно, – объяснила Лида. – Что мне надо подрасти.

– Ты и так дылда! – удивилась Лена, но Настя толкнула её локтем и шутка оборвалась на восклицательном знаке.

Лида понимала, что Лена пытается юмором разогнать тучи над участками её мозга, которые отвечают за хорошее настроение, но пока слабо реагировала на эти самые попытки, хотя где-то внутри уже как будто нарастало желание прекратить эти никому не нужные потоки девичьих слёз и соплей об ушедшем парне.

– Тебе надо развеяться, – придумала Настя.

– Правильно! – поддержала Лена. – Сегодня пойдем в «Корову»? Я там с таким мальчиком познакомилась…

И она не докончив фразы закатила глаза в загадочное положение, ну вроде как парень с которым она познакомилась принц на белом жеребце или сам тот ещё жеребец.

Лида с Настей переглянулись и Лида впервые за последние несколько дней улыбнулась.

– У него своя парикмахерская, – продолжила рассказывать Лена. – Так что скоро, девочки, будем стричься раз в два дня, причем бесплатно.

Лена была девушкой свободного нрава, даже можно сказать была оторвой и заявление о том что они будут стричься бесплатно у её нового знакомого вполне могло быть правдой, поскольку мужчины, спящие с посторонними женщинами, имеют свойство потом делать для них всякие радости в виде подарков и бесплатных услуг и Лена об этом знала, как никто другой. В свои неполные девятнадцать лет она уже имела опыт корыстного сожительства с мужскими самцами, которые были гораздо старше её и у одного из них даже седые волосы были на груди, но Лена не брезговала. В каком-то смысле она была образцом женской толерантности по отношению к мужскому либидо и довольно легко могла позволить уговорить себя попробовать у совсем незнакомого парня, но не потому что была бесхарактерной, а скорее от того, что сочувствовала мужчинам в их компрометирующей зависимости от позорного онанизма. Лида с Настей знали о многослойной половой жизни своей подружки и с интересом, даже с удовольствием слушали подробности её кувырканий на разных чужих кроватях, тем более что сами они такого опыта не имели, ну точнее Лида совсем не имела, а Настя кое-какой имела, вернее её кое-как имели.

– Поедем, – уговаривала Лена. – Мы с ним сегодня договаривались встретиться,

– Ну вы договаривались, а мы тогда там зачем? – не соглашалась Настя.

– Да ладно! Весело будет. Я скажу, чтобы он с друзьями приходил.

Посомневавшись несколько секунд как того требовал этикет девушки согласились и посидев ещё с четверть часа поехали в ночной клуб с томным названием «Корова», но не в смысле дойная, а в каком-то другом смысле.

Клуб «Корова» был настоящим ристалищем для упражнений эротического характера и для тех кто хотел завести знакомства с согласными на сексуальные эксперименты тёплыми организмами противоположного пола, а можно и как нравится и с кем хочется потому что никакой гомофобии в «Корове» не практиковалось. Вообще это конечно было место для молодых, истекающих вожделением подростков, но сюда заявлялись и более взрослые люди, мужчины как правило, которые молодились и любили с помощью некоторых денег пускать пыль в глаза неопытным девочкам, а затем соблазнять их ну и всё как полагается по полной программе, даже стыдно пересказывать кое-что из этого. Все радовались или пытались радоваться жизни как умели или как получалось, и с помощью сексуальной силы трения и водки отгоняли мысли о так или иначе приближающейся старческой слабости и неизбежности подыхания любого человеческого существа. В лучшие дни разгул шёл такой, что стекла в окнах потели как при копчении свинины и самые беззаботные охапками хватали букеты венерических разноцветий, а потом страдали и лечились антибиотиками за гнусные, но всё равно дорогие сердцу деньги. Освещение в клубе судорожно мигало, раздражая какие-то открытые ещё Иваном Павловым рецепторы мозга, и бармены тайком от посетителей плевали в их стаканы с выпивкой, выказывая тем самым своё пренебрежение к творящемуся вокруг. А творилось всякое, и если бы Вакх без предварительной подготовки оказался в эпицентре всего этого, он наверняка бы расплакался от смущения. Большинство посетителей пили, некоторые расширяли сознание, малая часть просто курила всякую дрянь, но и те, и другие, и даже третьи в итоге видели смысл своего присутствия здесь в банальнейшем совокуплении, скорее всего в туалете, но если повезёт то можно и ещё где-нибудь. Кто поумней или уже наученные горьким опытом молодёжной беспечности заблаговременно вооружались контрацептивами и прочими артефактами, чтобы потом стыдно не было и так сказать были настороже, а то мало ли что. Некоторые избегали риска путем соприкосновения только со знакомыми партнёрами или с теми, о ком знали наверняка, что он здоров и чист потому что моется с мылом каждый день и зубы ещё чистит основательно. А отдельные, особо мудрые, в одиночестве укрывались в туалетных кабинках и одной левой сбрасывали бремя страстей человеческих безо всякой опасности занести какую-нибудь вредную гадость к себе под кожу и в живот. В общем, в клубе «Корова» шёл бешеный обмен энергией разного рода, но в любом случае тратившейся абы как и впустую, как в общем-то и во всём остальном мире.

Фирменными изъянами, точнее знаками клуба «Корова» были белые столы в виде обнаженных девушек, стоящих на четвереньках и молочные коктейли с тяжёлыми наркотиками на дне – но и то, и другое было в особо отгороженных помещениях и нищебродам вход туда был заказан навек. Хозяин «Коровы» утверждал, что это он сам придумал такое модерновое заведение и что один английский режиссёр был так впечатлён его клубом, что упомянул «Корову» в своём фильме про юных лондонских преступников. Некоторые посетители клуба в эту байку верили.

Когда девушки приехали в клуб, друг-парикмахер Лены уже сидел за столом – за обычным, надо сказать, квадратным – в сопровождении какого-то не вполне доношенного на вид своего то ли товарища, то ли просто так и пил коктейль синего, как яйца дрозда, цвета. На вид другу-парикмахеру было не больше двадцати пяти, но Настя и Лида знали, что на самом деле это уже опытный конь возрастом аж в тридцать четыре года. Лида и Настя пару раз общались с ребятами за тридцать, но их опыт был каплей воробьиного помёта в сравнении с монументальным опытом Лены, которая своими ляжками пользовалась как приманкой при ловле раков, правда не всегда удачно и бывали проколы, когда на эту самую приманку попадалась не раки, а иные субъекты и раком приходилось вставать уже самой Лене.

Друг-парикмахер поздоровался с Леной незначительным поцелуем.

– Это Яков, – представила Лена.

«Альфонс какой-то», – подумала Настя.

«Крестьянское имя», – подумала Лида.

Яков то ли поклонился, то ли просто срыгнул и дёрнул головой, и вообще как-то вяло отреагировал на знакомство, может просто уставший был.

– А это мои подруги. Это – Лида, а это – Настя.

Яков осмотрел обеих.

– Мы раньше встречались? – спросил он.

Настя с Лидой переглянулись как бы выясняя с которой из них он уже встречался или же ему кажется что он встречался.

– Девушки, вы можете стать чуть по другому? – попросил Яков.

– Как? – не поняла Лида.

– Повернитесь спиной, встаньте на четвереньки и чуть прогнитесь.

Сидевший рядом с ним не вполне доношенный на вид друг заржал лошадиным звуком и хлопнул по столу ладонью и даже стало жаль, что у него хвоста не было, а то он наверняка и им бы мотнул. Лена как-то скривила лицо, ну вроде она уже такие шутки слышала и они были в стиле Якова, пошлые и циничные, и она их всеми своими гримасами не одобряла, а даже совсем наоборот, но что уж с ним поделаешь, с грубияном этаким. Настя сделала серьёзное лицо, а Лида смутилась и покраснела потому что у неё было очень живое воображение и она представила что уже встала так, как попросил Яков.

– Прекрати, – то ли попросила, то ли приказал Лена.

Яков пожал плечами и сказал очень отчетливо, почти по слогам, но гораздо плавнее:

– Про-сти-те.

Настя с Лидой снова переглянулись.

– Пошли отсюда? – спросила Настя.

Лида кивнула, но Лена их опередила и быстро подбежала не давая им покинуть компанию.

– Погодите, – сказала она. – Да он пошутил. Ну дурак, что с него возьмёшь!

Яков на это замечание слегка развел руками как бы подтверждая, что дурак и что спрос с него не велик и обижаться на каждую его глупость не умно, тем более что так никакого терпения не хватит да и вообще пора уже выпить чего-нибудь спиртного, а то всё одни разговоры и скука.

Поначалу беседа как-то не клеилась. Яков и его полудруг, которого как выяснилось звали Андреем, вяло реагировали на присутствие молодых женщин и вообще больше глазели по сторонам, изредка вставляя пару-тройку неуместных замечаний в беседу подруг.

После распития некоторого количества алкогольных излишеств Яков сделался более разговорчивым и стал трепать языком по делу и без дела, часто скатываясь в канаву пошлостей и увлекая за собой всех сидящих за столом. Он перепрыгивал из одной темы в другую и запальчиво говорил о кино, о вреде эмансипации, о семантическом значении слова «блядь», о том что раздражительность копится у мужчин в яйцах и её надо почаще выплескивать и так далее – в общем, обо всём подряд, но с жаром и увлечённо. Лена и Андрей смеялись, но в разнобой, и вместе у них никак не выходило. Настя недоверчиво отнеслась к юмористическим размышлениям Якова и хмурила брови в скептические овалы, но Яков на это не реагировал и вообще казалось говорил сам с собой. Лида же беспрестанно смущалась, особенно когда речь зашла о раздражительности в яйцах, но вместе с тем слушала увлечённо потому что ничто так не заинтересовывает и не развивает человека как неприкрытая правда жизни которая в быту часто путается с пошлостью и вульгарным поведением.

– Так, предлагаю бросить монету и пока ещё все трезвые решить кто с кем будет сегодня спать, – сказал Яков. – Чтобы бардака потом не получилось.

Андрей начал шарить по карманам в поисках мелочи.

– Ты всегда такой наглый? – спросила Настя.

Яков как будто искренне удивился.

– Я? Наглый?

И он в поисках поддержки и заступничества посмотрел на всех сидящих в том числе и на Лиду, будто она тоже могла что-то подтвердить.

Андрей к тому моменту нашёл монетку.

– Так что? – спросил он у Якова.

– Нет, сегодня мы пас, – сказала Лена. – Вы, кажется, уже пьяны.

Яков посмотрел на Андрея.

– Разве мы пьяны?

Андрей весело кивнул.

– Не в говно, но рядом.

Яков снова повернулся к девушкам.

– Тогда, девушки, прошу нас извинить, – он даже привстал и поклонился. – Сегодня ничего не выйдет. И не приставайте.

– Эх! – вздохнула Лена.

– Как сказано в писании: лучше спать с трезвым каннибалом, чем с пьяным христианином, – сказал Яков.

– Я буддист, – возразил Андрей, но его никто не услышал.

Музыка в клубе гудела не переставая и всем те кто ещё не окончательно оглох то и дело в голову приходила мысль, что подобную музыку можно написать только переболев болезнью Альцгеймера или после купания в море Спокойствия да и то если с рождения был круглым дураком.

– Чего ты всё хмуришься? – обратился Яков к Насте. – У тебя что, газы?

– Дурак, – ответила Настя.

– Ну, допустим. А хмуриться-то зачем?

Настя видно слегка растерялась от того что Яков так легко на дурака согласился и поэтому невольно улыбнулась, но не так чтоб очень уж.

– А ты чушь не пори, – сказала она.

– А что не чушь?

Яков видно подвыдохся от своих ораторий и поэтому решил перейти с монолога на диалог.

– Всё чушь, – встрял Андрей.

– Заткнись, – попросил Яков и снова обратился к Насте. – Так что не чушь?

– Чего ты пристал к ней, парикмахер? – заступилась Лена.

Яков громко хлопнул по столу.

– Попрошу звать меня тупейщик.

И он слегка поклонился, но спьяну не очень-то грациозно, а так себе.

И повторил по слогам:

– Ту-пей-щик.

А потом пробурчал себе под нос «тупые сволочи» и выпил из своего стакана глоток алкогольной влаги и даже губы облизал.

Настя встала.

– Я ухожу.

– Ну и вали, – сказал Яков. – Тут таких как ты – пруд пруди. Всех бы вас отсюда к херам собачьим отправить…

– Эй! – громко сказала Лена но больше ничего.

– Придурок! – сказала Настя и уже собралась уйти, но Яков крикнул ей в ответ «Овца!» и Настя не ушла, а вместо этого наоборот схватила со стола стакан с каким-то сладким соком и выплеснула его в лицо Якову.

А затем уже ушла.

– Здорово, – обрадовался Яков и даже как будто немного протрезвел.

Андрей снова начал превращаться в коня и снова потихоньку ржал и тряс гривой. Лена тоже встала и крикнув Якову «козёл» побежала догонять Настю. А Лида сидела и не знала, что делать. Впервые перед ней разыгрывались такие действия с выплескиванием жидкости в лицо и она немного растерялась и всё ждала что кто-нибудь всё же заметит её присутствие и выплеснет и ей тоже что-нибудь в лицо.

Появилась Лена.

– Ты остаешься?! – спросила она.

Лида вскочила со стула и задумалась над тем стоит ли прощаться с Яковом и Андреем или же уйти молча.

– До свидания, – сам помахал ей рукой Яков.

Андрей снова заржал и стукнул пару раз копытом.

– Пока, – скорее машинально нежели сознательно ответила Лида и они с Леной растворились в агонизирующей массе движущихся в ритм с музыкой мужских и женских тел.

Когда подруги расстались и Лида подходила к подъезду своего дома, она думала о том, что кажется в её представлениях о мироустройстве есть некая доля неотфильтрованного оптимизма относительно мужчин. Манеры Лениного парня, этого тупейщика Якова, не дотягивали до манер не то, что принца, но даже учителя физкультуры в их институте, ну того самого, схаркивающего себе под ноги, от которого вечно селёдкой воняет, тьфу гадость! Хотя, конечно, Яков остроумный и одет по моде, и учитель физкультуры по сравнению с ним просто гусь лапчатый. А вот Андрей не остроумный. Просто пьянь. Но и не хамил так, как Яков. Интересно, когда они с Леной вдвоём он что, тоже так?

Поднялась на этаж, открыла дверь. Дома спокойно, пахнет котлетами. Телевизор в комнате родителей жужжит и мерцает.

Дома хорошо.

Разулась.

Никто не встречает.

Мама спит что ль уже?

Укладываясь головой на подушку, Лида снова вспоминала сегодняшнее знакомство и улыбнулась, когда поняла, что плакать про Виктора ей больше не хочется, ну может завтра чуть-чуть, да и то посмотрим ещё. Чудно. Наверное, просто сильно устала и спать надо, но скорее всего – обычная молодость.

Через два дня после первого не совсем внятного знакомства Лида и Яков снова встретились.

Папа Лиды, тот самый интимный шпион Руслан Анатольевич, отравился бутербродом, купленным в каком-то киоске быстрого питания за наличные деньги. Бутерброд был со вкусной колбасой и Руслан Анатольевич в спешке жевал его одной верхней челюстью, а на нижнюю пережёванные куски падали под действием собственного веса и затем усилием языка сталкивались вглубь горла и проваливались во тьму утробы. Отвратительный процесс, если читать его описание и чудесно приятный, если просто жрёшь.

Вечером Руслану Анатольевичу стало плохо от того что сильная боль в животе мешала смотреть телевизор и размеренно жить. Он прошёл в ванную комнату, где засунув два пальца поглубже громко вырвал в раковину угрозу из желудка и на этот звук жена с дочкой прибежали очень даже быстро. Но это не помогло, а жене вообще противно стало смотреть на блевотину в раковине.

Вызвали врача с лекарствами. Руслану Анатольевичу становилось хуже. Он побледнел почти до зелёного цвета и даже руки дрожать начали от пальцев до локтя. Приехала «скорая» помощь и санитар осмотрел больного молча, а затем запретил Руслану Анатольевичу блевать в его присутствии. Записав что-то в свой блокнот, санитар предложил Руслану Анатольевичу проехать в больницу, запугав возможными осложнениями и проблемами с поджелудочной железой. Жена и дочь начали торопить Руслана Анатольевича собираться в больницу, тыча ему в лицо то штанами от пижамы, то бритвенным станком, а он согласно кивал на всё и думал только о том, как бы не сблевать на ковёр. Руслана Анатольевича собирали двадцать минут. Санитар милосердно ждал, вспоминал что до конца смены ещё уйма времени и покачивался на табуретке. Наконец, пожитки были собраны и Руслан Анатольевич отправился на поиски здоровья.

В больнице было много всего, в том числе и людей пребывающих в ожидании исцеления, которое по их мнению могло настать не в следствии осмысленных действий докторов, а по случайному стечению обстоятельств или в процессе чуда, которое ни коей мере не связано с дипломом наблюдавшего их врача.

Даже странным могло показаться что в такой тлетворной атмосфере, которая царила в стенах больницы, у кого-то могло прибавиться здоровья, нервов или просто человеческого счастья. Гнусный интерьер и пыль на подоконниках навевали грусть, облупившийся потолок вызывал слёзы обиды за разруху в стране, запах в туалете – ошеломлял. Персонал вёл себя высокомерно, даже вызывающе, нисколько не раболепствуя перед расставшимися со здоровьем людьми, и у некоторых докторов – было заметно – просто руки чесались надавать щелбанов своим пациентом за то, что те и не дохли, и не выздоравливали как следует, а так себе, скромно болели на бюджетные средства.

Руслан Анатольевич просидел тридцать минут в коридоре, покорно дожидаясь, когда заведующий отделением вернётся то ли в кабинет, то ли просто в сознание после обеденного перерыва. Шнырявшие туда сюда по коридору доктора не смотрели в его сторону, потому что из собственного опыта знали, что на больных надо тратить минимум внимания и памяти, ведь все они рано или поздно или выздоравливают, или умирают, – то есть так или иначе покидают стены больницы, и чего тогда вообще о них помнить? Поэтому подавляющее большинство врачей ходили с этажа на этаж, сохраняя на лицах выражение застывшей сосредоточенности, от больных отворачивались, а всё больше мечтали о дефицитных заграничных микстурах или просто повторяли про себя клятву Гиппократу, ну что б помнить. Мимо Руслана Анатольевича прошли двое – доктор по фамилии Шалаев и пока ещё способный самостоятельно ходить пациент – а по сути больной старик – по имени Лев Ефремович, но никто из троих не заметил блеснувшую над ними кривую линию судьбы и миг этот, по своему примечательный, остался никем не замечен. Через минуту в дальнем конце коридора проковыляла старуха по имени Вера Петровна, но ни она сама, ни Руслан Анатольевич, никто другой не придали этому значения, потому что план мироздания известен лишь избранным, да и они-то, кажется, давно улетели на Марс или просто померли.

Было скучно и досадно просто так сидеть, смотреть и ничего не понимать в жизни. От безделья и возмущения, Руслан Анатольевич вспомнил, что когда-то читал всякие разности про больницы у Зощенко и ещё у Леонида Андреева и понял: не врали, классики, не врали – больница та ещё каторга.

Но есть Бог на русском небе и рано или поздно настаёт очередь каждого повидаться с врачом. Вот и Руслана Анатольевича пришёл черёд.

Руслану Анатольевичу промыли желудок и прописали пять дней капельницы и ещё какие-то уколы в шприцах, ну и клизму естественно, а то без этого и не лечение вроде. Доктор сказал, что печёнка у Руслана Анатольевича не в дугу и надо бы организм подремонтировать, а то даже стыдно будет в случае чего. Руслан Анатольевич ответил, что в случае чего печёнка его будет волновать в последнюю очередь и что в ремонт организма он не верит, тем более что ремонтом занимаются бездари и неумехи. Доктор на это кивнул и сказал, что хозяин – барин, и что заставлять человека жить дольше чем он сам того хочет занятие крайне низкое и вообще это не по нём.

Руслан Анатольевич лежал в одной палате с пожилым человеком, в принципе со стариком неизвестного заболевания, который неисправимо вонял по ночам, а когда не спал – говорил сам с собой про упущенные в жизни возможности. Например, он сильно жалел, что не купил машину когда ему было тридцать пять лет и водились деньги. Откуда взялись эти деньги и на что они в итоге были потрачены Руслан Анатольевич так и не узнал потому что старик про это не говорил то ли стесняясь, то ли намеренно скрывая подробности. Кроме упущенной машины старик жалел о том что в своё время не залез на какую-то Настенкьку и та, устав ждать естественного прекращения девственности, вышла замуж то ли за грузина, то ли за киргиза да ещё и детей нарожала. А ещё старик жалел, что не скончался в ранней молодости. Он часто вздыхал и на длинном выдохе раз от разу повторял как мантру:

– Ох-ох-ох, что ж я маленький не сдох.

За неимением другого развлечения Руслан Анатольевич молча слушал это бесконечное заклинание и мысленно придумывал тысячу и один способ гипотетического умерщвления вздыхавшего на соседней койке старика в младенчестве: от падения головой на бордюр, от чахотки, от рукоприкладства отчима-садиста, от голода, наконец. Тысячу и один способ хоть чего-нибудь, тем более умерщвления придумать сложно.

В первый день Руслана Анатольевича никто не навестил.

На второй день жена принесла ему кисломолочных продуктов в виде кефира и просидев около часа ушла, облегчённо вздохнув, а то уже надоело совсем.

А на третий день случилось.

Пришла Маша Журавлёва с какими-то нелепыми мандаринами в целлофановом пакете.

– Ты что?! – не понял Руслан Анатольевич.

– Узнала, что ты здесь, – просто сказала Маша. – И вот, пришла.

– С ума сошла?!

Руслан Анатольевич недоумевал: как можно в сорок лет быть такой дурой и припереться проведывать любовника в больницу, да ещё мандарины эти идиотские в пакетике притащить?

И как это она узнала? От кого?

– Я на минутку, – смутилась Маша.

Ей вдруг тоже передалось его чувство неловкости и она даже удивилась внутри себя с чего бы ей чувствовать себя неловко в присутствии человека который не раз вертел её голой и так и эдак, да ещё и при включённом свете.

Руслан Анатольевич напротив, заметив её смущение, подумал, что наверное он мужлан и пахарь раз орёт на женщину, которой еженедельно в приступе страсти мнёт груди и которая засадила рога на голове у мужа из его, Руслана Анатольевича, семени. Нельзя уж совсем быть трусом, ну то есть окончательно. Надо и мужика в себе сохранить хоть немного, а то совсем обабился и размазней стал.

– Садись.

Руслан Анатольевич отвернул край одеяла чтобы Маша, когда сядет могла коснуться его раздетой до трусов ноги.

– Знаешь, я сначала тоже подумала, что приходить не надо, – сказала Маша. – А потом решилась. И пришла.

Руслан Анатольевич даже почти улыбнулся. Было что-то в её словах, вернее даже не в самих словах, а в мыслях которые она пыталась неуклюже выразить неподходящими буквами и интонациями, в общем было что-то, что заставило Руслана Анатольевича вспомнить что он живой человек и имеет право хотя бы пять минут в году быть абсолютно свободным от всех социальных запретов, которые в сущности являются пылью на дороге человеческой эволюции. Руслан Анатольевич прямо физически почувствовал, что в нём, как и в любом русском человеке есть что-то от Фёдора Михайловича, и от Антона Павловича, и что выдавливать из себя по капле раба, ну то есть тварь дрожащую в себе душить – занятие достойное уважения и бить для этого старух топором по хребту вовсе не обязательно. Можно и иначе добывать свободу. Да хотя бы и вот так, как он сейчас – по пять минут. Да, что-то в этих размышлениях было глубокое, возвышенное, почти эллинское. Руслан Анатольевич стал развивать мысль. Пять минут настоящей абсолютной свободы, не скованной ничем, даже от суда и ЗАГСа отрешённой – разве не это то самое настоящее, ради чего стоит жить и не об этом ли писал Горький, ну или кто-то там ещё из этих самых? Пусть пять минут свободы в день это немного. Но от пяти минут можно пойти к десяти минутам, затем к академическому часу и так далее по циферблату, до самой бесконечности, правда, до бесконечности конечно не получится, поскольку нужно учитывать, что человек без смерти жить не может и рано или поздно всё равно помрёт, свободный он или крепостной. Но свобода, свобода! Она, оказывается совсем рядом – только руку протяни. И права была Людмила Марковна, когда пела про пять минут. С них то всё и начинается. Руслан Анатольевич смотрел на Машу и чувствовал, что с каждым вдохом свобода растёт внутри него и вот-вот грудная клетка затрещит от её напора могучего.

Сосед Руслана Анатольевича закашлялся и вышел в коридор, видимо почувствовав свободолюбивые волны исходящие от сидящих напротив мужчины и женщины.

Маша провела рукой по животу Руслана Анатольевича и он притянул её к себе.

Лида вошла в палату как раз в тот самый момент когда его пальцы наконец-то проникли под плотно облегающую юбку Маши и их языки уже нагрелись от непрерывного трения друг о друга. Лида стояла и молча смотрела на отца, распалявшегося с каждой секундой всё больше и на незнакомую женщину, забросившую свою ногу ему на живот.

– Папа!

В голове Руслана Анатольевича сверкнула молния и осветила простую мысль о том, что отведённые ему пять минут свободы истекли да и те кажется были урезаны порядочно, а теперь ещё и дочь вот тут стоит зачем-то. Все высокие мысли о построении свободы внутри себя, так заботливо им припрятанные в подкорку на потом, в один миг превратились в шушеру, которая была тут же навсегда изгнана из цехов его сознания без права на возврат.

Маша вскочила. Юбку правда поправить не забыла.

Все молчали.

«Дурацкая тишина», – только и подумал Руслан Анатольевич.

– Главное – не волнуйся, – сказал он дочери.

А все всё равно молчат, и только три сердца стучат не останавливаясь, набирая обороты.

– Давно это продолжается? – спросила Лида, узнав наконец в Маше знакомую их семье жену Сергея Журавлёва.

Руслан Анатольевич подумал, что из мириад возможных вопросов, которые Лида могла бы задать в данной ситуации, все бы показались так или иначе неуместными и глупыми, но этот всё же был по существу.

– Два года, – сказал Руслан Анатольевич, вставая с кровати.

Лида наконец заплакала, но ещё не в полную силу и выбежала из палаты бросив на пол пакет с какими-то продуктовыми формами, принесёнными по-видимому для Руслана Анатольевича, а он тут оказывается с чужой бабой.

– Лида!

– Оставь её, – сказал Маша и села на край кровати. – Пусть успокоится.

И снова дурацкая тишина.

Руслан Анатольевич не знал, что сказать и только какое-то противное чувство навроде того что бывает при морской болезни разливалось у него по телу и руки в районе пальцев начали подрагивать. Маша, поскольку она была женщиной, вела себя более пристойно, почти что спокойно даже.

– И что теперь? – спросил Руслан Анатольевич.

– Не знаю, – сказала Маша.

Она встала, и лицо её было задумчивое.

– Я пойду, – сказала она, будто эта фраза что-то объясняла или могла как-то изменить случившееся.

Маша поцеловала Руслана Анатольевича в щёку, но так себе, без особого азарта и вышла, а он ничего не сказал и просто подошёл к окну и стал смотреть в небо. Небо всегда на месте, чтобы ни случилось.

Вернулся сосед – тот самый не погибший в детстве старик – и не подозревая ни о чём продолжил кашлять, а Руслан Анатольевич смотрел в небо и не видел самого главного смысла ни в том что было, ни в том что есть, ни в том чему ещё только предстояло случиться.

Лида плакала на лавке прямо напротив больницы, но в стороне от главной дороги. Она не старалась анализировать то что происходило сейчас внутри неё, а просто спешила выгнать из себя побольше жидкости и грустных мыслей, а отец оказывается сволочь путается с этой дурой.

– Привет, – сказал какой-то человек, но на самом деле это был Яков.

Лида посмотрела на него и узнала, хотя видела всего-то раз, но его теорию про раздражение в мужских яйцах запомнила должно быть до могилы или до следующей теории подобного рода, а может быть и вообще совсем ненадолго.

Лида не ответила, но Яков всё равно сел.

– Что стряслось?

– Ничего.

Лида помнила, что он сквернослов и грубиян и друг у него ржёт как конь, громко с присвистом, да и вообще, что ему скажешь сейчас.

Яков закурил.

– Я люблю когда люди плачут, – сказал он. – Это хорошо. Это – настоящее.

Лида поубавила оборотов, потому как плакать при постороннем молодом мужчине, который к тому же пару дней назад предлагал ей стать перед ним раком неудобно и даже противоестественно.

– Умер кто-нибудь?

Лида даже как-то взбодрилась от такого вопроса и успокоилась ещё на несколько градусов.

– Нет.

– Это хорошо. В принципе.

Яков посмотрел на Лиду и сказал к чему-то:

– Ревут быки, телёнок мычит. Разбудили Христа-младенца, но он молчит.

Лида не въехала в тему и Яков махнул рукой.

– Забыл, как тебя зовут.

– Лида.

Яков кивнул и продолжил курить.

– Может всё это вообще напрасно? – спросил он глядя себе под ноги.

– Что?

– Вот это.

Яков сделал жест дугой от Лидиной коленки до горизонта и куда-то дальше, но она не поняла и он махнул.

– Забей.

И продолжил курить.

Лида уже плакать не хотела, по крайней мере здесь рядом с этим мужчиной и встала чтобы уйти.

– Погоди.

Яков тоже встал, затоптал окурок.

– Пойдём, погуляем.

Лида растерялась и даже не знала, что сказать, но потом теория про раздражительность в яйцах опять всплыла из памяти и она решила, что лучше не надо бы, а то мало ли что ещё он расскажет.

– Пожалуйста, – попросил Яков.

Лида смутилась потому что с детства помнила о том что «пожалуйста» – это волшебное слово и если сейчас она скажет «нет» то значит не работает это самое «пожалуйста» и нет никакого волшебства, а только одна сплошная брехня и похотливое пьянство.

Как-то само собой, не сговариваясь и без дополнительных соглашений относительно маршрута они пошли вместе, близко друг к другу, но тем не менее всё ещё с твёрдой карусельной дистанцией.

Яков молчал и Лида не прочувствовала его теперешнего настроения, но всё-таки догадалась что он чем-то обеспокоен или может быть даже расстроен. Сама она как-то расплескала накопившуюся после сцены в палате горечь и уже переживала в пол силы, хотя где-то на донышке ещё тлел уголёк обиды и Лида знала, что рано или поздно она раздует его до пожара.

– У тебя когда день рождения? – вдруг спросил Яков.

– Восемнадцатого апреля. А что?

– Не скоро ещё.

Они вышли на улицу и Яков осмотревшись кивнул в сторону кафе.

– Зайдём?

Лида пожала плеч�