Бессмертные. Путь Свободы

1 Кирк

Жёлтый свет проходил через пыльную тюль, создавая горячие круги, спирали и полосы на обшарпанном полу, выцветших стенах и старой мебели.

Мебель – слишком громкое название для данных представителей «рода комфорта» видавших добрую сотню владельцев и многие из них были куда менее аккуратны в обращении с ними, чем Кирк. Два коричневых стула из какого-то неместного дерева казались целыми, но были потертые, а у спинки третьего отсутствовала одна из продольных стоек, что сильно влияло на его устойчивость. Именно поэтому этот стул применялся не по назначению и сейчас стоял заваленный одеждой. Два других стояли у стола.

Стол покрывала некая пожившая субстанция, которую Кирк именовал – «клеёнка». Сие чудо попало сюда уже в изрядно пошарканном состоянии, а теперь стала и порезанной. На отдельных островках её былой девственности красовались виды некоего города, но узнать, что там было изначально не представлялось возможным.

Когда Кирк заехал в эту квартиру, он переместил стол из центра комнаты, которая была первой и единственной в его хоромах, в угол двух стен так, чтобы тот стоял напротив окна и под светильником.

Этот светильник, как, впрочем, и всё остальное убранство, являл собой нечто несуразное. На длинной металлической ножке из тонкой профильной трубы сидел цветок. Вроде звучит как старинный предмет, но на самом деле цветок был создан человеком, впервые взявшим орудие труда в свои руки, либо ребёнком трех лет от роду и во сне. Цветок смотрел вниз, а изнутри светила белая лампа.

Кирк отошёл от окна; минуту сверлил взглядом стену. Пребывание на Радуге его изрядно утомило и все мысли крутились вокруг желания покинуть это богом забытое место.

Хотя бог и покинул эту планету, да к тому же, вероятно, сразу после появления тут первого человека, но она отнюдь не пустовала. Её быстренько окучили неравнодушные до грешных материальных благ люди в количестве семи ТПС (транспланетарных союзов), пара тысяч рыб поменьше и с десяток миллионов обычных работяг. В число последних включены все представители человеческого рода, не обременённые наличием капитала и всесторонне эксплуатируемые теми, у кого оный имеется.

Такой бешеный интерес к далёкому миру, да ещё и в нейтральном космосе вещь крайне редкая. Путь от неё до ближайшей обитаемой планеты занимает минимум неделю, а до ближайшей станции – шесть дней. К тому же достаточно близко расположены территории восьмого союза – Милит, что тоже не добавляет перспективности для планеты с близкой к земной атмосфере. Всё дело в недрах – множество всевозможных минералов и руд в огромных количествах и на минимальных глубинах. Думаю, теперь понятно отчего её так назвали.

Радуга – святой Грааль, что человечество искало всю историю своего существования. Её заселение и освоение ускорило развитие цивилизации в разы. Но то было давно. Сейчас же поверхностные ресурсы в основном были сняты и разрабатывались более глубокие и дорогие богатства, хотя своего статуса планета не утратила.

Что она утратила, так это природу. Сотни лет экстенсивного производства убили экологию и усложнили жизнь местного населения, которое медленно, но стремилось в низ. Этот процесс подстегивали отдалённость от освоенного космоса и нейтральность участка галактики, в которой ей удостоилось болтаться. Благодаря нейтральности большинство законов Союза Семи здесь либо вообще не работали, либо интерпретировались власть имущими с выгодной для них стороны.

Кирк два раза громко кашлянул и выругался, проклиная белый свет за то, что оказался здесь и не забыл упомянуть самого себя в числе виновников сего происшествия.

– Да-м, – сказал он и присел за стол.

Стул противно скрипнул, приняв нагрузку тела на свой давно состарившийся скелет. Перед Кирком лежал серый двадцатисантиметровый в длину и десятисантиметровый в ширину брусок. Он взял его в правую руку и откуда-то снизу устройства раздался звук упавшей в воду капли.

Кирк раскрыл планшет и экран ярко загорелся.

«Сеть нестабильна, – выдало устройство».

– Кто бы сомневался, – сказал Кирк и вновь закашлял.

На экране появилась схема объекта. После обновления пара узлов загорелась красным. Кирк открыл интерфейс управления и выругался.

– Идиоты! – воскликнул он и достал из кармана мультифон. Небольшой экран включился после того, как устройство отсканировало лицо. Кирк быстро нашёл нужный контакт, нажал кнопку вызова и положил мультифон на стол. Пошли гудки, а мужчина продолжил работу за планшетом.

Где-то через полминуты комнату сотряс увесистый бас:

– Я тебя сколько раз просил в это время не звонить? – обладатель сего баса был явно недоволен звонком, ну или пытался изобразить недовольство.

– Ты – идиот, как и твои работяги! – не менее недовольно воскликнул Кирк, не отрываясь от работы. – Опять «зелёная» и «двенадцатая» перегружены в хлам! Опять! Че за прикол у вас такой?

– Ааа! Понял, – перестал притворяться вызываемый. – Сейчас переключим.

– А без меня никак подумать нельзя? Или думалка отдумала думы? – Кирк улыбнулся.

– Нечто подобное. Всё, давай, я в отличие от тебя и тебе подобных работаю, а не сижу.

– Поменяемся?!

– Нет. Всё, давай, – собеседник резко отключился.

– И с кем приходиться работать… – сказал Кирк и продолжил работать.

За просмотром статистики, чтением логов и исправлением ошибок день пролетел почти незаметно. Пару раз Кирк отрывался на приём пищи, который, впрочем, много времени не занимал. Литровая бутылка питательного концентрата проваливалась в желудок, пятнадцать минут Кирк разглядывал в окно грязную улицу и возвращался к работе.

Ему, конечно, опостылел бессмысленный труд на одного из худших работодателей галактики, но привычка всегда и всё делать идеально заставляла стремиться к совершенству даже в столь неблагодарном занятии.

В восемь вечера Кирк собрал свои пожитки, коих имелось немного, в достаточно вместительный рюкзак. Утеплённые штаны и такую же куртку он решил нести на себе, благо в это время года на Радуге по ночам было зябко. Шапка отсутствовала, но капюшон имел затяжки и за температурное состояние вблизи системообразующего органа переживать не приходилось. Чёрные кожаные сапоги уже были растоптаны и поэтому идеально сели на ногу.

Подтянув лямки рюкзака и накинув капюшон, Кирк покинул квартиру, которая исполняла функцию его дома достаточно длительное время, чтобы к ней привыкнуть.

Прохладный кислый ветер ударил в лицо и заставил повернуть голову влево. Местная звезда спряталась за жёлтыми облаками, окрасив окружающее пространство в неприятные взгляду цвета. Порыв ветра пропал также быстро, как и появился и Кирк быстро пошёл по пустой улице, отдаляясь от солнца.

Через пару кварталов спина согрелась, а вместе с этим появилось желание остаться на Радуге. Кирк ухмыльнулся самому себе. Он понимал, что это желание вызвано лишь страхом перед неизвестностью, перед вероятными трудностями, которые могут окружить его жизнь в ближайшее время.

Кирк не считал себя слабым, напротив, несладкая жизнь сформировала в нем стержень, который сломать почти невозможно, и главная опасность для него, – стержня, – таилась во внутреннем разложении. Страх есть главный катализатор этого разложения и именно поэтому, говорил себе Кирк, пресекать его нужно на корню иначе финишная прямая окрасится далеко не в победные цвета.

Минут через десять он покинул жилые кварталы и вокруг стали появляться люди. Невысокие дома сменились высотками, а пыль и мусор будто таяли. Там, где ещё минуту назад угол между зданием и тротуаром сглаживался желтой субстанцией с вкраплениями мусора, оставленного человеком разумным, теперь красовались точные, ну может плюс-минус один, девяносто градусов. Хотя, как бы здесь не вычищали и не мыли, уже через непродолжительный период времени все поверхности покрывал тонкий слой пыли.

Количество людей увеличивалось, а по дороге, почти бесшумно, стали проплывать дорогие и дешёвые, новые и пожившие гравкары. Гладкие, округлые корпуса отражали слабые, рассеянные лучи светила, искусственное освещение улиц и разноцветный свет редких вывесок. За чёрными панорамными окнами гравкаров смутно проглядывались очертания богатых жителей Радуги; за прозрачными окнами бюджетных средств передвижения было чётко видно менее удачливых людей. Хотя даже эти «бедняки» по меркам цивилизации считались людьми успешными, ведь купить, а тем более содержать данное средство передвижения являлось делом исключительно накладным.

На углу седьмой и двенадцатой улиц Кирк свернул в открытую деревянную дверь. Над дверью красовалась вывеска – «Вселенский покой», а из глубины «покоя» раздавались громкие звуки разговоров, смех и музыка. Рядом с невзрачной дверью, вплотную, была дверь побогаче, а вывеска на ней сообщала о принадлежности помещения к церкви Агастуса Блонжека. Кирка мало интересовали древние верования человечества и тяги к мистицизму он не испытывал, поэтому считал все это засилье множества сект, церквей и последователей не более чем разводом малоимущих или глупых людей склонных к усложнению или облегчению и так не простой жизни.

Вся его жизнь, до последнего времени легко умещалась в работу и отдых. Последний медленно перешел от алкогольного угара в расслабленное чтение текстов на интересуемые темы. Но года берут свое, и сама жизнь предоставляет новые смыслы, подстраиваясь под изменяющееся мышление и полученный опыт. Поэтому сегодня Кирк оказался прохладным вечером в обители покоя, коим там и не пахло.

Просторное помещение встретило Кирка табачным дымом и смесью множества «ароматов», которые ударили в нос, раздразнив слизистую, и он громко чихнул, в последний момент успев прикрыть рот рукой. Несколько крупных мужчин, сидящих за старыми пошарканными столами, молча обернулись, но тут же вернулись к своим делам, решив, что шум не стоит их внимания.

Глаза привыкли к полутьме и Кирк подошёл к длинной барной стойке, которую хозяин содержал в исключительной чистоте, а бутылки, банки и другие ёмкости стояли на своих местах с момента выделения для них этих самых мест.

Присев на высокий стул, Кирк достал мультифон из кармана куртки и положил перед собой на столешницу; рюкзак поставил в ноги; распахнул куртку. Человек за стойкой оторвался от беседы с лысым старичком и медленно подошёл к нему. Ему было лет сорок на вид, лёгкая щетина, пепельные волосы и большие голубые глаза.

– Как обычно? – спросил голубоглазый хриплым басом.

– Привет, Эд, ты, как всегда, само радушие. Да, – ответил Кирк.

– Добрый день, господин Кирк, ваше, блять, величие, добрый. Радушие, – протянул Эд. – Тебе здесь ни ночлежка для больных и ни бордель, чтобы перед тобой распинались, – уголки его губ слегка дернулись, затем лицо вновь приняло сердитый и от части злой вид.

– А жаль, что не бордель. Ты бы не плохо подошёл на роль мамочки.

– Спасибо что не девочки, – кинул Эд, наливая в коренастый стакан коричневую жидкость из пузатой, стеклянной бутылки. – Лёд?

– И на такую девочку, желающих бы, отыскали, – Кирк улыбнулся. – Нет, конечно!

– Как дела? – спросил Эд и передал Кирку стакан.

– Нормально, работы было много, но я справился. Все доделал и… налей двойную, а то я устал.

Эд кивнул, сосредоточенно посмотрев в глаза Кирку, и долил алкоголь.

– Не подавись, – буркнул Эд и упёрся ладошками в столешницу.

– Как дела? – Кирк сделал глоток и слегка поморщился.

– Нормально. Пожалуй, и я двойную порцию отведаю, – Эд налил себе стакан и сделал глоток. – Отличная штука.

– Да… и стоит отлично.

– Не обеднеешь. Что-то ты тепло оделся.

– Холодно будет, коленка ноет.

– Прогноз погоды от хряща подъехал. А давление? – сострил Эд.

– Чуть больше нормы, но твоя башка уже не работает.

– По себе людей не судят.

– Судят-судят.

– Дружок твой заходил, воды попросил, хотя знает, что я этой дряни не держу, – сказал Эд и сделал глоток.

– У них там вся бригада «дружочков», пока-пока сказавших мозгу.

– С тебя пример берут.

– Я рад, что ты несмотря на возраст все ещё в силах складывать слова в простые предложения.

– А я рад, что ты несмотря на возраст уже в силах складывать слова в словосочетания, – сказал Эд.

Они немного помолчали, сделали по глотку. «Вселенский покой» быстро заполнялся людьми, которым сидячих мест уже не хватало. Они становились у стены и выпивали, о чем-то разговаривая друг с другом. Помимо Эда, за стойкой работало ещё два человека и в данный момент он мог отдохнуть.

Кирк сел в пол-оборота и окинул взглядом зал. Вокруг сохранялось не занятое посетителями пространство, будто их беседа, да и само присутствие в данном месте вселенной отталкивало людей, создавая непроницаемую сферу.

Кирк повернулся к Эду и уставился на столешницу. Они залпом выпили содержимое своих стаканов и Кирк сказал:

– Миллионы бессмысленных жизней. Убивать свой организм в жопе мира, чтобы каждый вечер пить отравляющее вещество и ускорять свою смерть.

– Они много двигаются, а это хорошо выводит токсины, – возразил Эд.

– Покурим? – Кирк достал жёлтую прямоугольную пачку и протянул Эду.

– Охохо, – весело воскликнул Эд, чем на недолгое время привлёк внимание окружающих. – Контрабанда? Уважаю. – Эд вытащил небольшую сигарету.

– Чистейшие. – Кирк взял и себе, убрав пачку в куртку. Он провел сигаретой у носа, медленно вдыхая. – Ты бы знал, чего это стоило.

Эд достал зажигалку, и они закурили. Первая затяжка была самой вкусной. Кирк глубоко затянулся и медленно выдохнул. Голова закружилась, а пальцы на руках стало слегка покалывать.

– Земля… – протянул Эд. – Когда мы там окажемся?

– Тебе не кажется, что мы слишком идеализируем эту планету?

– Поясни.

– Всё что произведено на Земле стоит в два, а то и в три раза дороже, хотя по качеству и свойствам почти не отличается, а бывает и хуже. А все благодаря распространённому мифу, что там – эталон всего! Что за бред? Мы как некоторые звери стремимся в место, где появились.

Эд ухмыльнулся, а затем сказал:

– Да… мы стремимся в то место откуда появились. – Он пододвинул стеклянную пепельницу Кирку. – Вот, кстати, пример того, что лучше земного – пепельница.

– Ага, здесь стекло лучше выходит и дешевле.

– А Земля – мечта. Людям нужно о чем-то мечтать, и эта планетка как нельзя кстати подходит на роль манны небесной. Плюс центр цивилизации, какой-никакой.

– Ну, такое себе. Центр бюрократии может, но не цивилизации.

– Образно – центр. И всегда таким будет, пока мы не перейдём на следующую ступень развития. – Эд откашлялся, затушил сигарету, а Кирк свою.

Дым и шум окружили их. Глаза Кирка немного покраснели, а алкоголь теплом разошёлся по организму. Ему захотелось ещё больше тепла, и он хотел было попросить Эда добавки, но тот не дал ему этого сделать.

– Тебе нужно в уборную, – тихо сказал Эд.

– Ага, – без лишних слов ответил Кирк и встал со стула. Он накинул рюкзак на одно плечо и неторопливо направился вдоль бара, далее через дверь – в туалет. Вспомнив, что забыл мультифон, тихо выругался, надеясь, что Эд уберёт его со стойки.

В небольшой комнате было четыре двери. Два туалета, служебное помещение и соответственно вход в эту комнату. Кирк накинул вторую лямку рюкзака, зачем-то оглянулся и зашёл в служебное помещение. Резко закрыл за собой дверь, но так что бы не создавать лишнего шума. Несколько секунд он смотрел в темноту, ожидая пока глаза привыкнут.

Две стены бытовки были заставлены швабрами и бутылками. Вдоль третьей спускалась толстая труба и стояли ведра. Кирк сильно надавил на трубу. Рука почувствовала пыль, а отошедшая краска немного хрустнула, но не отвалилась. Раздался еле слышный щелчок, и стена отошла назад. За стеной было не менее темно и отдалённо пахло сыростью.

Отодвинув стену немного влево, он протиснулся внутрь, надеясь, что сильно не наследил. И навалившись всем телом, вернул потаённую дверь на место. Как только она встала в свой паз и что-то щёлкнуло, загорелся яркий свет. Кирк от неожиданности закрыл глаза, хотя знал, что все будет именно так.

Когда он их открыл, свет уже не казался таким ярким, но все-же глазам было некомфортно ещё некоторое время. Кирк несколько метров прошёл по узкому коридорчику и спустился по такой-же узкой лестнице метров на десять вниз, упершись в металлическую дверь. Она была серой и гладкой – ни одного выступа или соединения.

Постояв некоторое время, Кирк отбил по ней пароль костяшками правой руки, и сделал шаг назад. Дверь бесшумно приоткрылась в его сторону, а изнутри раздался тихий женский приказ:

– Бегом.

2 Джереми

Большая столовая скудно освещалась жёлтым светом. Декорированные хрусталем люстры немного увеличивали интенсивность излучения ламп, но создавали бликующие отсветы, что не придавало окружающей обстановке красок, а лишь делало её нездорово рябой.

Рыба казалась Джереми сухой и пресной, вино дрянным, а воздух спертым. Мать долго, медленно ела, изредка поглядывая на сына, и в один момент не выдержала:

– У тебя что-то случилось? – Она избыточно громко положила приборы на тарелку. Просыпается железная леди Стюрт, подумал Джереми.

– Нет, мама… нет. Хандра, весенняя, не более, – сказал Джереми и попытался улыбнуться.

Железная леди Стюрт, сомкнула брови и пристально посмотрела на сына. Джереми устало взглянул на мать, что разозлило её ещё больше. Их разделяло три метра овального стола, сервированного под ужин с большим подсвечником ровно в середине, и пропасть между мировоззрениями.

Леди Стюрт взглянула на троицу молодых парней официантов в чёрных строгих костюмах и те быстро удалились в боковую дверь. Двое из них делили с ней постель, когда она этого хотела, иногда поодиночке, редко сразу вдвоём. Джереми это знал и был не против, ведь следующие за этим игрищем дни, мать была более мягка, если это можно назвать мягкостью.

Леди Стюрт была в возрасте. Сейчас ей шёл двести пятьдесят первый год, а намёка на старость и не проявлялось. Подавляющее большинство людей способных продлить свою жизнь к этому возрасту сходили с ума, и их родственники или наследники высуживали проведение принудительной эвтаназии, но Джереми такое счастье пока не предвиделось, а судя по состоянию его родительницы можно было смело говорить, что ещё долго не предвидится.

Джереми был плодом её «любви» с абсолютным акционером продовольственного союза, постоянным членом Совета Семи – Верноном Джереми он Браском. Старик помер в возрасте двухсот сорока лет, когда Джереми не было и года.

Парень частенько давался диву каким образом тела его родителей в столь преклонном возрасте смогли создать генетический материал, да ещё и достойного, хотя может не очень, качества. Он представлял какое количество денег они на это потратили и не представлял, как они решились на данный шаг, пока не повзрослел окончательно, заставив работать большую часть клеток заполняющих пространство его черепа. Сильные мира сего были скупы на столь затратные вещи и прибегали к значительным расходам лишь в случаи крайней необходимости и, как понял Джереми, смерть и есть та самая – крайняя необходимость.

Леди Стюрт была внучкой «стального» Джона Кларка Стюрт. Получившего свое прозвище не просто так. Дед Джереми в тридцать лет соорудил своими руками такую историческую конструкцию как «Восстание Мелочи». Это событие перевернуло цивилизацию с ног на голову и переделило акционерные доли всех Союзов в пользу старой аристократии, которая за последние пару тысячелетий медленно скатывалась в упадок. Стальной Джон шёл по головам не гнушаясь убийствами, шантажом и подкупами. Почти пятьдесят лет множество планет горели революциями и Совет Семи сдался, пойдя на уступки старой аристократии. Как вы понимаете самый большой кусок уступок получил Стальной Джон, а за следующие двести лет жизни утроил его.

Дед Джереми и его брат – Нерон Джон Стюрт, от отца получили только капитал. Личностные качества, характер и харизма растворились в их организме, не переродившись в нечто стоящее по меркам сильных мира сего. Поэтому они методично прожигали свое состояние пока Нерон не покинул сей дивный мир в возрасте ста лет, а дед Джереми – Фрэн Джон Стюрт, не получил наследство брата. Собраться с мыслями ему стоило немалых усилий, но он смог и ко времени своей кончины не приумножил капитал отца, но вернул его почти на исходное значение.

У Фрэна Стюрт было четверо детей, но до получения наследства дотянула лишь Саманта Джессика Стюрт – мать Джереми. Остальные трое – погибли при загадочных обстоятельствах, которые при поверхностном знакомстве казались чистой случайностью. Эти смерти были первыми в копилке доводов к появлению приписки «железная» перед именем матери Джереми.

Его дядьки погибли во время полёта на Землю. Межзвездный корабль класса люкс – СР-3000, оснащённый всевозможными системами защиты и выживания, был коварно повреждён метеором, а аварийная посадка на ближайшую планету успехом не увенчалась. Спасатели экстренно прибывшие на место крушения обнаружили на том месте выжженный грунт (ещё более выжженный, чем остальной выжженный грунт на близкой к звезде планете) и ни единого осколочка. В последствии оказалось, что межзвездный двигатель отчего-то решил взорваться – это стало известно в процессе расшифровки сигнала бедствия. Данное происшествие – детонация активной части межзвездного двигателя, устанавливающегося на СР-3000, стало первым и последним во всё длительное время эксплуатации данного аппарата. Ещё долго эксперты со всех уголков цивилизации приводили свои гипотезы, фантазии и бредни, но официально было объявлено о трагическом стечении обстоятельств приведших к столь печальному, но все же лишь несчастному, случаю.

Тётка Джереми подхватила лихорадку Патрика и скоропостижно скончалась в течении суток. Столь быстрое течение болезни было характерно для обитателей миров с непрямым управлением одного из союзов, малыми контактами их обитателей с остальной цивилизацией и являлось следствием отсутствия естественного отбора как такового, а также страха перед вакцинацией сильных мира сего. Она была старше матери Джереми на десять лет и много работала на славу рода. Некоторые личности из числа прихлебал абсолютных акционеров, да и сами акционеры, на полном серьёзе пророчили ей будущее никак не меньше «Стальной» Стюрт, но рабочая поездка свела на нет все их пророчества. На планете 2-К-4, – крупный сырьевой мир, тётка Джереми пробыла меньше часа, даже не покинув пределы порта и не контактировав с местными аборигенами. Она передала секретные документы местному ставленнику их семьи и покинула планету. Документы она передавала через разграничительный барьер и общалась с ним также. Уже на орбите она почувствовала себя плохо и скончалась в межзвёздном пространстве. Ни один из членов экипажа не был заражён даже при том условии, что тесно контактировал со свой работодательницей. Для многих было ясно кто повинен в смерти тётки и поэтому расследование велось честное, под яростным присмотром общественности, ведь в случае отрицательного для матери Джереми результата огромный пирог после смерти деда мог пойти на раздербание и это будоражило умы сильных мира сего. Но и эта смерть по мнению специалистов стала трагической случайностью.

Теории заговора породили вокруг молодой леди Стюрт лёгкий запашок осторожности, который усиливался все время её жизни и до сегодняшнего дня. Приумноженный капитал своей семьи открыл все двери, острый ум позволил играть очень в долгую и власть сама потекла в её руки.

Сейчас леди Стюрт уже отошла от большинства дел, но жизненно важные вопросы семейного капитала все ещё решались ею в ручном порядке. Она сосредоточилась на воспитании сына, пытаясь выработать в нем присущую ей хватку и максимально возможным образом накачать ему системообразующую мышцу человеческого организма – мозг. С последним проблем не появлялось – Джереми был определено одарённым человеком и очень способным учеником. А вот с первым возникли явные проблемы. До тринадцати лет мать заложила в него все, по её мнению, необходимые качества, но в дальнейшем в парне произошёл резкий поворот влево.

Джереми мало-помалу становился неким антиподом своей матери. В возрасте пятнадцати лет стал интересоваться экономикой, вот только учился ей не по общепринятым учебникам людей состоятельных, да и подавляющего числа не шибко состоятельных, а на «слегка» других. На просторах сети, связывающей всю галактику, парень познакомился с людьми, чей кругозор не ограничивался познаниями в общепринятых теориях стоимости, инвестирования, да просто взгляда на капитал. Этот круг лиц представлял собой гонимый сильными мира сего, прибывающий в вечном движении, анклав прогрессивной мысли человечества. Там его направили в нужном направлении, что позволило, уже вскоре, взглянуть на мир совсем под другим углом. Пытливый ум, знатно натренированный, способный к построению сложных логических цепочек, все ещё желающий вбирать в себя новые, почти противоположные имеющимся, знания, быстро перешёл на сторону правды.

Никаких лиц, имён и любой другой информации о своих новых друзьях он не знал, да и сам использовал для общения с ними ресурсы, созданные прадедом, предоставляющие максимально возможную анонимность. Джереми смекнул: то, что использовалось прадедом для победы в неравном конфликте с «молодыми» капиталами можно использовать и в его тайной жизни.

Что зарождалось как обычная игра в тайну и получение удовольствия от существования второй жизни о которой мать не знает, переросло в нечто большее. Приобщение к прогрессивному течению наполнило жизнь реальным смыслом, открыло двери разума, позволив смотреть на мир через правильную призму.

Поначалу леди Стюрт не замечала происходящих изменений, но они нарастали как снежный ком и к двадцати годам она стала понимать, что вырастить того, кого ей было нужно не получилось. Леди Стюрт не могла догадаться, что сын попал под влияния революционных сил, потому что она сама не верила в их действительное существование, в значительной форме в Союзе Семи. Ей, конечно, доносили, что изредка, на бедных планетках вспыхивают небольшие бунты, но она, как женщина, воспитанная на книгах старой аристократии и свята верящая в определённые постулаты из них, считал их проявлением слабости людей. Леди Стюрт была уверена, что сейчас любой человек, обладая нулевым капиталом мог легко подняться почти до её уровня, прикладывая необходимые усилия. Отчего-то ей было невдомёк, что время лёгких денег закончилось поколений сто назад и с того же времени социальные лестницы работают лишь в одном случае из миллиарда.

А вот Джереми знал это. Он знал, что сейчас ребёнок, родившийся в семье инженера средней руки будет жить на уровне его родителей или ниже. Вырваться из своей горизонтали, обусловленной парой тысяч факторов было делом фантастическим, а вот упасть – труда не составляло. И так было со всеми и уже очень продолжительное время.

Но в какой-то момент частота падений вниз принялась ускоряться и сейчас цивилизация стала походить на раскаленный шифер – задень его и тот взорвётся. Джереми знал, что дед воспользовался похожим моментом, но в корыстных интересах. Перед ним же стояла более благородная цель – перераспределение благ в пользу людей создающих, а не потребляющих.

Леди Стюрт хоть и считалась железной, но причину перемен в сыне не поняла и винила во всем наследственность. Как она не старалась – слепить из Джереми то, что она в конечном счёте и хотела получить не удалось. Ей оставалось только надеяться, что рано или поздно сын возьмётся за голову, как это сделал его дед.

– Хватит этих соплей! – сказала леди Стюрт, будто сильно стукнув по столу кулаком.

– Мама… – Джереми не знал, что сказать, но знал, что говорить просто необходимо и что его тут же перебьют.

– Нет! Ты – Стюрт! Хватит соплей. Твой прадед поднял семью почти с колен, а ты в тридцать лет – большой ребёнок! – Джереми видел, что мать пылает, но это его не страшило, он лишь пытался скрыть улыбку. – Когда ты уже осознаешь свою роль?

– Я стараюсь, мама, – Джереми походил на ангела в этот момент, но леди Стюрт, так просто было не убедить.

– Не ври! Я тебе не кухарка и мне давно за двести, чтобы различать ложь. Ты мягкотел и ленив как дед. Знаешь, что с нами было если бы он не взялся за голову?

– Копали бы камни на Радуге, – как ни в чем не бывало ответил Джереми.

– В самой токсичной яме в окружении точно таких же неудачников!

– Эти неудачники работают, чтобы мы жили, – выпалил Джереми слегка разозлившись, но тут же осекся, коря себя за это.

Леди Стюрт сделала настороженный вид и будто замерла, не моргая уставившись на сына.

– Конечно, в этом ничего плохого нет, но все-таки нужно проявлять хоть толику уважения к тем, кто позволяет нам ходить на золотой унитаз, – Джереми положил уже отрезанный кусок отбивной в рот и уставился на мать, медленно пережевывая мясо.

Несколько секунд она продолжала смотреть, а затем уголки её губ дернулись, и она отпила из фужера.

Джереми знал, что матери нравиться такой юмор. Она любила жёсткость и подчеркнутость своего превосходства над подавляющим большинством людей. Парню стало противно от этой мысли и необходимости даже произносить нечто подобной почти каждый день да по много раз.

– Вот это и есть самое главное. Когда ты решишь, что золото можно поменять на что-то другое, и что это нормально, то все, считай, ты опустился. Жизнь нужно строить под себя…

– … а не себя подстраивать под жизнь, – закончил Джереми устало, пытаясь намекнуть матери, что её нравоучения похожи на кость в горле.

– Да, да, это основа, фундамент. Это – аксиома и все твои размышления должны содержать в основе именно это.

Джереми было неприятно слушать мать уже очень длительное время. Ещё подростком он понял, что она его не любит, а все её разговоры о любви к нему – ложь. Она хотела видеть в парне себя, желала знать, что после смерти частичка леди Стюрт будет продолжать жить. Нет, формально в Джереми была часть леди Стюрт, но далеко ни та которая интересовала женщину. Она чувствовала, что голова Джереми забита ни тем, что, по её мнению, было важным и необходимым, но ввиду возраста пыталась обмануть саму себя убеждая что сын со временем изменится. Её печалило, что этот момент наверняка наступит после её смерти, когда на сына свалятся заботы и проблемы, которые сейчас он на себя брать не желал, как бы та не старалась.

– Меня не будет четыре дня, – будто невзначай бросила леди Стюрт.

Джереми посмотрел на мать, та уставилась в тарелку увлечённо отрезая кусок мяса.

«А-то я не знаю, – подумал он».

– Дела? – спросил он, стараясь изобразить в голосе неподдельный интерес.

– Да, нужно посетить одну планету и Вознесение.

«Кто-то хочет прожить ещё лет пятьдесят. На рекорд идёт».

– Реновация? – спросил Джереми.

– Что ты, – леди Стюрт мило улыбнулась. – Мне уже пора на покой, но умирать таким способом я не намерена. Хотя и собираюсь сделать это, не уподобляясь твоему отцу, но это как пойдёт, кто же знает? – она улыбнулась.

«Любимая забава прадеда и матери – лгать всем и вся, включая себя. Надо записать», – подумал Джереми.

– А я думаю стоит сделать. Это облегчит старость, – сказал Джереми.

Леди Стюрт явно разозлилась, но виду не подала. Джереми знал, что мать приходит в ярость от упоминания её преклонного возраста.

– Да, ты уже говорил. Боюсь, что ничем хорошим это не закончится.

– Если вспомнить деда и прадеда перед смертью, то ты права.

– Твой отец был не лучше. Он пятьсот дней все ещё оставался абсолютным акционером, при условии, что ложку ко рту поднести не мог…

–… и, если бы не ты, всё моё наследство пошло бы по миру, – вставил Джереми.

– Конечно! Сейчас ты относишься к своему состоянию слишком пренебрежительно, но это пройдёт. Тебе нужно просто посмотреть, как живут те, кто обделен благами, имеющимися у тебя. Всё что тебя окружает сделано руками тех, кто живёт всего одну жизнь, и я знаю, – поверь мне, как это печально, – леди Стюрт сделала лицо человека чьи слова стоит принимать за чистую монету. Получилось не убедительно.

Откуда мать могла знать, какого это прожить всего одну жизнь, при условии, что собралась делать реновацию в третий раз, Джереми не понимал, да и пропускал эти бредни мимо ушей. Это была одна из крайностей, которые присущи умирающим властелинам мира, пытающимся зацепиться за жизнь. Матери осталось жить совсем чуть-чуть, но её сознание безнадёжно надеется продолжить поглощать как не в себя жизни тысяч людей ежедневно.

Он достаточно насмотрелся на жизнь низов цивилизации и мог бы сам посвятить леди Стюрт в такие глубины страдания, что ей и не снились. Ему были знакомы самые бесчеловечные принуждения к собачьей жизни, которые его родительница не просто не знала, она даже не могла представить их существования. Хотя вот тут он ошибался. Леди Стюрт знала всё и вся, правда наиболее дикое для своей головы просто игнорировала. Иначе бы она вряд ли сохранила хоть и мелочное, но трезвое сознание.

– Вероятно… ты права. Но до момента, когда произойдёт моё прозрение ещё нужно дожить, а таких как мы, ты же сама знаешь, опасности ждут везде. – Он взял фужер и залпом выпил его красное содержимое. Затем налил себе ещё один, под неодобрительный взгляд матери.

Её лицо вдруг стало добрым, и она сказала:

– Благодаря прадеду нам нечего бояться. Система работает исправно, а следом за мной – ты, будешь гарантом для безбедной жизни пары тысяч человек. И уже они будут из кожи вон лезть для сохранения твоей жизни как можно дольше.

Джереми покачал головой и улыбнулся. Вино ударило в голову и ему захотелось говорить. Тем более сегодня была их последняя встреча и как бы он не презирал мать, та была ему единственным родственником.

– Вот что я тебе скажу: до прадеда думали так же и расслабились. Мир не стоит на месте и нужно меняться вместе с ним, а такие как мы всеми силами стремимся сохранить старое, ведь там тепло, сухо и спокойно. И опора на то, что мир нужно строить под себя, а не себя под мир, всегда проигрывает, хоть и лидирует на малых отрезках.

Леди Стюрт не на шутку удивилась и была обрадовала словам сына. Внутри зародилась надежда, что становление «металлического» Джереми случиться ещё на её веку. Скрыть она этого не смогла и ещё большее отвращение к матери накрыло Джереми.

– Интересные мысли, – выдавила сквозь плохо скрытую улыбку леди Стюрт.

– Крайне интересные. Вот только они двояки. Их можно использовать и в личных целях, и в целях цивилизационных.

На лице леди Стюрт проступила гримаса скептического отношения к его словам. Она сделала добрый глоток из своего фужера и сказала:

– Та форма устройства цивилизации что существует уже больше пяти тысяч лет, является идеальной для человечества, и никто ещё ничего лучше не предложил. И думаю, не предложит, никогда.

Джереми усмехнулся.

– Размышления так себе. За эти пять тысяч лет все так сильно изменилось, что твои слова – ложь.

– Объяснись, – с интересом сказала леди Стюрт.

– Хм, было семь союзов – стало восемь, при том, что восьмой закрытый и… агрессивный. Уровень жизни не у приближенных к золотому горшку упал в десятки раз. Прогресс почти остановился, рост населения отсутствует, а вот те – у золотого горшка, то есть «мы» и нам подобные, интенсивно вымирают. И так почти до бесконечности. Если трезво взглянуть на вещи – мы переживаем доктринальный кризис нашей эпохи, которая идёт уже шестое тысячелетие, и накопила такую массу противоречий, что вряд ли выдержит их вес, даже в условиях нынешней связанности и жёстких условий контроля.

– Что за вздор!? – воскликнула леди Стюрт с неприкрытой скептической улыбкой.

– Не вздор, – серьёзно сказал Джереми. – Факты говорят сами за себя, а вы их в лучшем случае пропускаете, а в худшем обманываете сами себя. Просто посмотри на статистику, благо с нашими возможностями доступна расширенная, точнее реальная правда. В отличии от людей обычных, наша жизнь равна сумме жизней трех людей, это может показаться неким плюсом в борьбе, но все намного сложнее. Сухие цифры: прирост цивилизации за последние пять тысяч лет – пятьсот тридцать два процента. Элита – минус пятьдесят. Мы вымираем как класс, аккумулируя огромные капиталы в руках крайне малого количества людей. Конечно, все это относительно и в двух словах не опишешь, – он сделал глоток и продолжил. – Далее, из элиты выбираем десять процентов самых богатых и смотрим что было тогда, а что сейчас: минус семьдесят пять. Просто вдумайся – десять тысяч человек держат в руках больше, чем остальные пятьдесят миллиардов. Мы потребляем за свою жизнь триллионы человеко-часов упорного труда. Как это можно описать? – он вопросительно уставился на мать.

– Благо, – спокойно ответила она, надменно улыбаясь.

– Паразитизм. Мы остановили развитие нашей цивилизации, сосредоточившись на удовлетворении сиюминутных потребностей себя любимых. Мы просто складируем богатства создавая дефицит и выворачиваем его в свою пользу.

– Какие дурные мысли. Я думаю – это молодость, всего лишь молодость, – сказала леди Стюрт, а внутри ужаснулась мыслям сына. – Молодость не даёт тебе адекватно смотреть на жизнь. То, что ты называешь – паразитизм, есть нормальность, которая присуща человеческому обществу. Люди никогда не были равны и никогда не будут. Если ты можешь удержать того, что получил с рождения, то увеличить данное труда не составит. Остальное – отговорки, порожденные ленью.

Джереми хмыкнул и сказал:

– Возможно. Я про последнее. Но ты не станешь отрицать тот факт, что наши стартовые условия куда лучше, чем у остальных.

– А вот тут ни все так просто. Имея многое, многое можно и потерять. Имея малое – теряешь малое, – серьёзно произнесла леди Стюрт.

Джереми в голос рассмеялся.

– Это чистой воды лицемерие. Потеряв две-трети нашего, капитан, мы все ещё будем настолько богаты, что наши следующие десять поколений смогут безбедно ничего не делать.

Леди Стюрт утвердительно кивнула, сделав улыбку победителя.

– Да, это так, и это прекрасно.

3 Олин

Приближенный Олин закрыл дверь своей спальни и, повернувшись вправо, чуть ли не лбом, врезался в человека. Тот схватил его за плечи и добродушно сказал:

– Осторожнее, Олин, так можно отправиться к Первому раньше времени.

Олин поднял голову и улыбнулся.

– Здравствуй, Денер. – Олин подал руку, и Денер, служивший таким же приближенным в церкви Агастуса Блонжека, энергично пожал её. – Я слышал тебя отправляют на Ингарин?

– Да, – с воодушевлением ответил Денер, – и я несказанно рад.

– Когда?

– Через шесть дней буду там, вылет завтра.

– Что-то долго. Это же не далеко от нас.

– На грузовых же. Три пересадки и почти двое суток ожидания.

– Ты не теряйся там, а то уйдёшь в работу и сгоришь, – Олин улыбнулся.

– Как скажешь, приближенный Олин, хотя на все воля Первого и никак иначе.

– На все воля… ну, я пойду, – сказал Олин.

– Конечно, конечно. До встречи.

– Я думаю – прощай, приближенный Денер.

Денер усмехнулся.

– На все воля Первого.

Они разошлись в разные стороны. Олин почти сразу забыл о встрече с Денером и его отъезд. Последнюю неделю его голову занимал сон, который из ночи в ночь крутился словно зацикленный видеоролик. Сегодняшней ночью сон перешёл на следующую стадию реалистичности – стал цветным. По всем канонам, Олин, как служитель церкви Первого, должен был расценить его как некое общение с Первым, но приближенный получил отличное образование и отнёс ночные видения к первым признакам психического расстройства.

Происходящее не радовало двадцатипятилетнего парня в самом расцвете сил, поэтому ближайшую неделю он решил не напрягаться и посвятить большую часть свободного времени отдыху. Проблема заключалась лишь в том, что служил он на планете, очень сильно отличающейся от тропического рая, созданного для созерцания прекрасного, в тени невысокого дерева и в окружении фигуристых дев, дополняющих идеальную картину.

Рано утром ему позвонил приближенный Маллек и сообщил, что приближенный Калег заболел. Олину было необходимо заменить его на утренней службе и дообеденном покаянии. Наш герой наскоро собрался и не позавтракав отправился заменять выбывшего бойца на пути единения человечества с Первым.

Лицо покрыла ели видимая щетина, глаза немного опухли, а балахон для служения был недостаточно уложен и почищен, но Олин посчитал это за мелочи и надеялся, что никто не обратит внимания, а Первый простит ему сегодняшнюю лень.

Поднявшись на трибуну, он окинул взором зал. Женщины и дети плотно заняли все скамьи, некоторое количество мужчин сгруппировалось у высокой двустворчатой двери. Их было мало, но это и понятно, сейчас идёт уборочная компания и все способные трудиться трудятся с утра и до поздней ночи.

На улице стало достаточно светло и освещение зала отключилось. Стояла тишина и лишь изредка слышались голоса детей и успокаивающий шёпот женщин. Лица прихожан были сильно загорелы, разрез глаз узкий, а носы плоские. Все местные, решил приближенный и достал небольшую книжку.

Сразу после семинарии, в возрасте двадцати двух лет, Олин был направлен на Фюлле. По звёздной карте планета имела название 4-Ж-2, находилась в системе А(Первично-освоенные), подходила для существования человека, но имелась своя специфика. Первые колонисты столкнулись с пыльными бурями, ярким солнцем и холодными ночами, что вставляло палки в колеса освоения, но они героически преодолевались. Колонисты ломали непокорный мир через колено человеческой настойчивости и силы. Пара столетий превратила планету в сельскохозяйственный рай, отправляющий продовольствие и полезные ископаемые даже на Землю.

Миллионы людей переселились сюда в поисках тепла и спокойствия, и они нашли его, правда через поколения всё изменилось. Фюлле проиграла в конкуренции новым планетам и постепенно сельское хозяйство стало умирать. Цивилизация менялась, медленно, но, верно, большинство планет встроились в новый экономический уклад производителями конкретной продукции, а такие как Фюлле обосабливались, отдаляясь от остальных.

Почва здесь не могла выдавать значительные урожаи без вливания удобрений, полива и обработки от флоры и фауны. Когда закончились местные ископаемые для производства химической продукции их пришлось закупать на других планетах. Это в свою очередь сильно увеличило стоимость конечной продукции и быстро опустило планету на дно пищевой цепи цивилизации. Все, кто могли улетели, а остальные принялись вести простой образ жизни, без большинства благ цивилизации. Постепенно Фюлле превратилась в самодостаточную колонию, почти не связанную экономикой с остальной цивилизацией. Продавалось лишь то количество продукции, чтобы покрыть импорт и не больше.

За тысячелетие здесь выросли поколения людей, не бывавших даже на орбите и ведущих «приземленный» образ жизни. Но с приходом следующего экономического уклада галактику поделили семь союзов и Фюлле встала под протекторат одного из них.

Произошедшая ранее революция в геологоразведке и добыче ископаемого сырья позволила включить Фюлле в экономическую жизнь человечества, но цена была высока. Интенсивность добычи и её варварство медленно убивали природу планеты, уменьшая посевные площади, загрязняя атмо- и биосферы.

К текущему времени количество жителей планеты сократилось до ста миллионов и было сосредоточенно в двадцати крупных агломерациях. Переселенцы сюда не приезжали из-за климата, местные размножались слабо, лишь немного покрывая естественную и случайную смертность. За тысячелетия одинокого существования они перестали причислять себя к роду людей и твёрдо верили, что уже ими и не являются.

Фюллцы, как и множество народов вселенной, пропитались сепаратизмом. Они не горели желанием объединяться с цивилизацией, делиться своими богатствами, да и просто входить в контакт. Первое десятилетие после вхождения в союз запомнилось обширными бунтами, жестоко подавляемыми силами союзов. За первым подавленным оскалом последовало тихое недовольство и частичный саботаж всего связанного с союзами, что тоже пресекалось, и в конечном итоге сошло на нет. Хотя даже по прошествии веков, фюллцы, как и многие похожие народы галактики, сохранили в себе желание самоопределиться и никакие блага, обещания и перешивка мозгов детей не смогли их ослабить до конца.

Олин знал про существование данной черты у людей, населяющих некогда свободные планеты. Первый – Агастус Блонжек в своём писании чётко говорил, что это неправильно и человечество должно быть единым, ведь в конечном итоге Бессмертные вернуться и люди вступят в настоящую борьбу за жизнь. К этому времени галактика должна стать целым, ресурсы консолидированными, а умы занимать лишь один вопрос – выживание.

Олин читал седьмую заповедь Первого, когда один из мужчин кашлянул, привлекая внимания собравшихся. Приближенный поднял взгляд, и мужчина кашлянул снова. Это был тощий фюллец лет тридцати, с огромным, приплюснутым носом и рябым лицом. Женщины и дети обернулись, устремив взор на возмутителя духовного спокойствия, мужчины продолжали смотреть на Олина. Наглый фюллец набрал слюны и плюнул на пол, засунул руки в карман и, победоносно улыбаясь, спросил:

– Когда, приближенный?

Олин растерялся и отчего-то ему стало страшно.

– Что, – он замялся, – когда?

– Когда это блядство закончиться?

Женщины и дети, как по команде, устремили взгляд на приближенного. В их глазах горела ярость, а лица будто становились чёрными, глаза краснели. Вопрошающий мужчина вновь сплюнул и хмыкнул.

Капля пота стекла по лбу Олина и застряла в серых бровях. Он перевалился с ноги на ногу, громко выдохнув. Спина взмокла и к ней прилипло нательное белье.

– Й-й-й-а, не понял вопроса. Проповедь? – Олину казалось, что он сейчас выблюет завтрак, которого не было.

Мужчина улыбнулся и сказал:

– Ты знаешь, про что я, Серый Джек.

Олин быстро ответил:

– Не понимаю, – прозвучало вопросительно.

– Строка семь, глава пятнадцать, Завет: «Он придёт, а за ним потянутся нити конца. Серый Джек, тёмная лошадка, смиренный раб своей судьбы займёт уготованное ему место. Он откроет дверь и начнётся эра Бессмертных».

Олин сглотнул слюну. Казалось воздух в зале готов воспламениться. Волосы приближенного покрывала небольшая чалма, светло-бирюзового цвета, с желтой полоской у основания, под которой собирался океан выделений человеческого тела в борьбе с перегревом. Он ещё раз сглотнул и сказал:

– Это ересь. Этот Завет запрещён тысячелетия назад и все версии уничтожены. Откуда ты знаешь это?

– Что за тон? Детей мы с Вами не крестили, приближенный. – Глаза мужчины стали красными, голос тяжёлым эхом отражался от стен. – Вы сами знаете, что ничего не уничтожено. Человечество хранит слово настоящей веры. Вы – ересь. Вы – забыли Первого и предали людей. Вы – лакеи господ. Но Вы, приближенный Олин Демеруг, – Серый Джек, истинный сын Первого, Кровь от Крови Агастуса Блонжека, спаситель и рука, что низвергнет Бессмертных в небытие!

Олин вскочил с кровати, глубоко вдыхая. Приходило чёткое осознание реальности. Сердце усмиряло темп.

Он подошёл к окну и раздвинул шторы. Было раннее утро, небо покрывала серая дымка.

Происходящее Олина радовало все меньше. Казалось, он скатывается в паранойю. Месяц его мучил один и тот же сон, а сегодня он стал более чем реалистичным. Будто истерлась грань между проекцией реальности с её дополнением вымыслами и тем, что считается «сейчас».

Мультифон негромко зазвенел. Олин подошёл к тумбочке и нажал на экран. Звук прекратился. Он сел на кровать и обратил внимание на свои руки – они тряслись. В употреблении каких-либо интересных жидкостей и веществ Олин себя не застукивал, а значит разболталась нервная система. Он положил руки на колени и попытался успокоиться.

Дыхательная гимнастика улучшила состояние, но загудела голова.

Олин два раза, быстро, нажал на экран мультифона, тот включился. В контактах он нашёл епископа Саливана и нажал значок вызова. Через некоторое время послышался спокойный голос:

– Доброе утро, Олин, – ответил на вызов Саливан.

– И Вам, доброе утро. Мне нужна ваша помощь, – как-бы робея произнёс Олин.

Епископ тут же ответил:

– Конечно, говори!

– Можно с глазу на глаз?

Епископ снова не раздумывал.

– Какие глупости, Олин!? Мы же не первый день служим вместе. Конечно, можно, – епископ был неподдельно удивлён столь странными вопросами.

– Ну да, – он замялся. – Это я так про время спрашиваю.

– Хм. – Несколько секунд епископ думал. – В одиннадцать, у меня.

– Спасибо.

– Что за глупости? Пока не за что! – Саливан пребывал в отличном настроении, в отличие от приближенного.

– До свидания епископ.

– До встречи Олин!

Саливан отключился первым. Олин увидел на экране мультифона уведомление о сообщении, но читать не стал.

Приближенный встал и некоторое время стоял у окна. Его сознание не могло сосредоточиться на одной мысли и быстро перескакивало с темы на тему, но все они кружились вокруг одного – Первого и его сына, имя которому Джек Блонжек.

Олин был знаком с Заветом. Все служители церкви Первого были обязаны изучить данную книгу, считавшуюся заблуждением или даже обманом. Хотя никто точно не знал как и когда она появилась, но борьба с этим заблудшим ответвлением учения Первого велась очень давно. Поэтому такие как он и знакомились с Заветом. Одним из строгих указаний после направления на службу было выявлять носителей этого запретного знания и докладывать своему непосредственному руководителю, который в свою очередь должен был принять ряд мер, которых Олин не знал, а главное направить письмо выше по иерархии.

Олину не удосужилось встречаться с носителями столь запретных знаний. К тому же он считал их давно мёртвыми. Несколько раз в голову приходила подлая мысль о том, что он просто не разбирается в людях, хотя его служба требовала обратного. Да и если быть совсем искреннем с собой, то следует отметить, что Завет интересовал его мало, и вышел на первые план после появления в его жизни сна.

Одевшись, Олин оглядел себя в небольшое зеркало, закреплённое на деревянном шкафу. Помятое лицо, вчерашняя щетина, неидеальный балахон. На мгновение ноги решили подкоситься, но он оперся на шкаф, опустил голову и несколько раз глубоко выдохнул.

– Это просто сон, – сказал себе Олин и подошёл к двери. Её он открывать не стал, а прислушался. Денер, как и большинство служителей церкви Первого, носил в помещении туфли на твёрдом каблуке, выдававшие характерный звук при ходьбе. В коридоре было тихо. Олин задержал дыхание и почти положил ухо на гладко выкрашенную поверхность двери для верности. Ничего не услышав, он открыл дверь, быстро вышел и закрыл. Некоторое время Олин боялся повернуться, прислушиваясь к тишине. Затем в отдалении послышался нарастающий стук каблуков.

Смело повернувшись в нужную сторону, приближенный быстро пошёл вперёд. Из-за угла вышел невысокий мужчина в синей чалме и, поравнявшись с Олином, кивнул. Тот ответил тем же и медленно выдохнул – это был не Денер.

Позавтракав, Олин отслужил утреннюю службу, переоделся и поднялся на третий этаж здания. Там, в самом конце коридора располагались покои епископа Саливана.

Олин уменьшил шаги, увеличивая время до момента встречи с епископом. Он думал о том, как начать разговор, всё ли стоит говорить (это относиться к Завету), и вообще нужно ли об этом говорить. Ничего серьёзно не обдумав Олин подошёл к доброте деревянной двери, выкрашенной бесцветным лаком. Узор из годовых колец радовал глаз, а фигурная ручка из той же древесины дополняла картину.

Приближенный занёс руку и тут включилась, и выключилась лампа на потолке. И что это за знак, подумал Олин и трижды тихо стукнул в дверь.

– Да, да, сейчас. – Послышалось из-за двери.

Через пару секунд дверь открылась внутрь комнаты и перед ним стоял епископ Саливан в белом халате и с улыбкой на лице. Олин размяк и понял, что сейчас расскажет всё. И рассказал.

– Не нужно сразу всё усложнять, Олин. Вероятно, во всем виновато переутомленное сознание. Ты заступил на службу смело, а сейчас кризис. Его нужно просто пережить. К тому же это лишь подготовка к действительно трудным временам тридцатилетия. Знаю по себе.

Они сидели на небольшом и жёстком диване по оба его конца. Олин покачал головой, уставившись в пол. Заметное облегчение от того, что выговорился не наступало, затерявшись за мыслями о проклятом сне.

– Не думаю, – выдавил из себя Олин, – что все так просто.

Саливан сделал сосредоточенное лицо, глаза выдавали зародившуюся злость. Олин разглядел её, когда тот заговорил.

– «И познает он свою принадлежность и да увидит свое настоящее. Серый Джек узнает кто он есть на самом деле от себя самого».

– Меня это пугает.

– Брось! – резко ответил Саливана, а Олин вздрогнул от неожиданности. – Это просто сказка для дураков.

Олин не понимал, чем вызвал столь резкую реакцию, но поспешил усомниться в правильности выбора собеседника в столь щекотливом вопросе.

– Так, – начал Саливан куда более добродушнее. – Тебе необходимо развеяться, отдохнуть и просто сменить обстановку, а мне как раз необходим приближенный для командировки на Радугу.

Олин тут же прикинул расстояние, благо представлял себе галактику и знал множество планет, чтобы иметь возможность – это сделать.

– Две недели в одну сторону, – выдохнул Олин, представляя невиданное «наслаждение» столь продолжительного прыжка.

– Нет, что ты, всего одиннадцать дней, – отрезал Саливан.

– На все воля Первого, – не веря себе самому сказал Олин.

– Тут ты прав, отправление завтра, программу полёта тебе перешлют в ближайшее время. Документы и груз, который необходимо будет передать, получишь у Сантера. Он тебе позвонит, когда забрать.

Олин вышел от епископа с двоякими мыслями. Во-первых, он не получил того что хотел, хотя и не знал, что хотел получить. Во-вторых, наговорил почти на две недели в металлической банке и десяточку пересадок в режиме быстрого нахождения нужного корабля среди сотни других. Двоякими они были от того, что второй пункт являлся скорее благом, ведь позволял отвлечься от мыслей.

Через минуту мультифон завибрировал.

– Слушаю, – ответил Олин, а экран заполнило круглое, жёлтое лицо приближенного Сантера, а вверху выпало уведомление о сообщении от епископа Саливана.

– Приветствую, – сказал Сантер, а лицо расплылось в улыбке.

Олин тоже улыбнулся и ответил:

– Приветствую.

– Чемодан в канцелярии, носитель там же.

– Хорошо.

– Желаю тебе не потеряться где-нибудь и зачем-нибудь, – усмехнулся Сантер.

– Я себе и сам того желаю.

Перед сном Олин безуспешно старался переключить сознание на что-то далёкое от дум, занимавшихся его смиренную голову, но они возвращались, а под ложечкой сосало все сильнее.

Уснуть долго не получалось, но все-же удалось. Сон спокойным не был, а среди ночи его разбудил стук в дверь. Приближенный включил небольшую лампу на столе, накинул белый халат и с бешено бьющемся сердцем быстро подошёл к двери.

– Извини, Олин, – сказал епископ Саливан, явно чем-то взволнованный.

– Нет, нет, что Вы, – быстро произнёс Олин.

Приближенный окинул взглядом своего начальника. На Саливане был поношенный серый халат, ноги в шлепках, а под левой подмышкой некий серый пакет. Правая рука сжата в кулак.

– Дай правую руку, – попросил епископ.

Олин дал. Его сердце застучало быстрее от мысли, что всё это вновь лишь реалистичный сон. Он чувствовал, видел и думал, как в реальности, но и в прошлый раз было не хуже.

Саливан трясущейся левой рукой схватил, буквально так, правую приближенного, а другой поместил на указательный палец серую трубку, которую достал из кармана халата. Она свободно вошла на него, но в следующее мгновение сжалась, а Олин почувствовал неприятный укол. Приближенный машинально одернул руку. Саливан удержал её.

– Что это? – немного раздражённо спросил Олин.

Саливан фыркнул носом, и нервно дёрнул губами, намекая помолчать.

Трубка выглядела как нечто странное, казалось она из другого мира, ну или времени. Поверхность состояла как бы из множества слоев резины, накинутых друг на друга, а по ощущениям это был металл.

Через несколько секунд из неё раздался громкий писк, обе стороны загорелись зелёным, трубка отпустила палец.

Олин поднял взгляд на епископа. Тот резко сдёрнул неизвестное устройство и выхватил пакет из подмышки. Глаза Саливана испуганно бегали, пытаясь задержаться на чем-то одном, но не могли.

Олин взял пакет, епископ отпустил. По ощущениям там находилась какая-то небольшая книга. Пакет был из плотного материала и запечатан.

– Откроешь в прыжке, перед Радугой, – нервно бросил Саливан, резко развернулся и ушёл.

Некоторое время Олин стоял, переваривая произошедшее, затем вернулся в комнату.

Осмотрев палец, он обнаружил пару небольших красных точек. Пакет он положил в сумку с вещами, потеснив балахон для службы.

Сидя на краю кровати, Олин несколько раз, больно ущипнул себя за ногу. Надежда вернуться в реальность из сна не оправдалась, как и надежда на сон, который так и не пришёл.

Утром голова работала плохо, глаза щипало, а в теле отсутствовали силы. В таком состоянии приближенный Олин, служитель церкви Первого, отправился в свою новую жизнь.

4 Лизз

Раздражение праведным огнём разгоралось все сильнее и сильнее. Лизз сверлила глазами Михаила, а тот строил непричастное лицо.

– Данный манёвр не вписывается в трудовое законодательство и положение о Союзах, – сказала Лизз, уставившись на Михаила.

– Может хватит повторять одно и тоже, – спокойно обратился к ней мужчина средних лет, который сидел во главе стола, справа от Лизз.

Лизз выдохнула и перевела на него взгляд. Тонкая прядь волос