ЗАПИСКИ ЖИЗНЕННЫХ ИСТОРИЙ СЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ ДЕД АНТИП

РАССКАЗЫ

Из жизненных историй деда Антипа

Зимняя рыбалка в деревне

На востоке едва забрезжил рассвет. Зимний день начинался поздно: солнце только к восьми часам утра медленно пробуждалось, вырисовывая дома и деревья в саду серыми силуэтами на белом фоне.

Дед Антип проснулся сегодня чересчур рано. Зимой он обычно вставал, когда на дворе уже было светло, чтобы заняться домашними делами. Едва очнувшись, он долго ворочался, пытаясь уснуть снова, но мысли, словно назойливые нити, перетягивали его от одного житейского дела к другому. Вчера он поставил в саду два силка: зайцы в последнее время слишком распоясались и обгрызли все ветки у молодых яблонь, посаженных всего два года назад. Деду было обидно смотреть на изгрызенные деревца – каждое из них он посадил и вырастил своими руками. Не в силах больше лежать, он встал и включил свет – было без четверти семь. Начал понемногу одеваться. Рано утром он, как правило, не завтракал, разве что когда собирался далеко в лес на охоту или на реку порыбачить. Выйдя во двор, он поёжился: мороз, словно холодными щупальцами, пробирался за воротник полушубка. Над головой висел яркий малиновый диск Луны, отбрасывавший вокруг серебристое сияние; по её краю тянулась оранжевая окантовка. Он помнил, что такое явление вызывается преломлением света в кристаллах льда в атмосфере и чаще всего встречается при резких перепадах температуры. Ночью или ранним утром вокруг Луны может появляться одно или два овальных кольца, особенно при наличии высоко в небе слоистообразных облаков. Вид Луны напомнил ему рисунок на последней открытке от внуков, которую те привезли на Новый год. Дети любили рисовать и неизменно радовали деда своими трогательными поделками к любому празднику. Пройдя вглубь сада, он сразу заметил серого зверька у куста яблони. «Конечно, заяц», – подумал он и подошёл ближе. Его удивило странное спокойствие животного: при свете Луны на белом снеге всё было достаточно видно, и дед ещё издали заметил, как зверёк смотрит на него круглыми, не моргающими глазами. Он увидел, что силок, который он поставил вчера к вечеру, затянулся поперёк туловища зверька: проволока охватила шею вместе с передней лапой, полностью обездвижив животное. Дед Антип внимательно осмотрел бедолагу и отметил: если бы лапа не попала в силок, зверёк задохнулся бы от тугой стальной проволоки. Силки – это стальные петли, которыми охотники ловят мелкую дичь, своеобразные ловушки, сделанные для эффективной и безопасной добычи мелкого зверя. Насколько помнил дед Антип, этими средствами ловли зайцев пользовался ещё его дед, а наверняка их применяли охотники и задолго до него. Подойдя вплотную, он хотел протянуть руку и ослабить петлю, но заяц заверещал и начал крутиться на снегу, всё сильнее стягивая петлю. Дед с опаской отступил, взял рядом лежавшую палку у риги, – один её конец был раздвоен, как у рогатины, – и, прижимая зверя к снегу, сумел удержать его. Тот истошно кричал, пока петлю не сняли. Наконец Антип освободил косого от стальной проволоки и отошёл на шаг. Заяц вскочил, хотел прыгнуть, но тут же рухнул в снег и завизжал жалобным писком, как ребёнок. Было видно: проволока серьёзно повредила ногу – она не слушалась и висела, словно плеть. Дед поднял зверька на руки. Тот не сопротивлялся и не подавал никаких признаков жизни, что ещё сильнее пугало старика своим странным поведением. Он немного постоял, чтобы приучить его к рукам, затем понёс в сени избы и положил в угол на старую телогрейку. Жалость сжала ему душу – он чуть ли не прослезился, глядя на этот живой, беспомощный комочек. Сходил на кухню посмотреть, чем его можно покормить; в избе ничего, кроме картошки, не нашлось: остальные овощи находились в подполе. Вернулся с двумя крупными, помытыми картофелинами и положил их рядом с зайцем. Притащил из риги пустую плетёную корзину, в которой весной укладывал на ночь несушку с цыплятами; подстелил солому и уложил туда зайца. Тот не сопротивлялся, и Антип был удивлён – дикое по природе существо было по-детски покорным. Он стал приглядываться, определяя возраст. Дед знал, что внешние признаки у зайцев сохраняются недолго – уже к осени молодых, родившихся весной, не отличишь от родителей; даже летний молодняк к концу охотничьего сезона вырастает так, что с трудом можно определить его по годам. Вспомнились рассказы его деда о способах определения возраста. Один из самых простых – проверить степень окостенения нижних концов лучевой и локтевой костей лапы у зайца прямо под запястьем: переднюю лапку сгибают под прямым углом и нащупывают хрящевое утолщение на конце лучевой кости чуть выше сгиба. У молодого зайца хрящевая ткань прощупывается легко, и чем толще она, тем моложе зверёк. Антип слегка нащупал хрящ на здоровой ноге пойманного сегодня зайца – утолщение было явно ощутимо. «Значит, молодняк», ― подумал он. Он принялся осматривать повреждённую ногу, но заяц начал нервничать и стучать задними лапами по корзине. Антип отступил и решил отложить осмотр. Накрыв плетёную корзину рогожей, он собрался на рыбалку. Сейчас он жил в деревне один: жена находилась в городской квартире, где они проводили большую часть времени. Супруга в настоящее время сидела с внуками в городе – играла и гуляла с ними, пока дочь была занята на работе. Сам же он ради привычной экзотики часто уезжал в глухую деревню, в купленный ими старый домик, и иногда оставался там по две-три недели, после чего возвращался в город. Долго усидеть на одном месте у него не получалось, не хватало терпения. На завтра он ждал много гостей: должна была приехать жена, дочь с зятем и их ребятишки – любимые внуки деда. Рыбалку он запланировал ещё вчера, чтобы порадовать их свежей рыбкой. Заранее он приготовил валенки с резиновыми галошами и ватные штаны, положив их на кирпичный уступ печи, чтобы прогрелись. Сверху на фуфайку он всегда надевал полушубок – в нём было тепло и удобно двигаться. На голову натягивал заячий треух, отвернув «уши» шапки для дополнительного тепла. В таком обмундировании ему были нипочём любые морозы. Позавтракал тем, что Бог послал, облачился в свою одежду, взял ящик со снастями и пошёл к пруду. Пруд замёрз ещё с ранней осени и был занесён снегом. От избы деда Антипа до него – всего пару километров нужно было пройти открытым полем. Лыжи он не стал надевать, хотя снега в ту зиму было предостаточно: к пруду вела натоптанная тропинка. Сельчане часто ходили туда порыбачить, дети играли в хоккей на ровной ледяной площадке, и дорожка была удобной для ходьбы. На льду пруда старые лунки, сделанные ещё неделю назад, оказались намертво замёрзшими, – пришлось бурить заново. «Хорошо, что взял бур, а то бы пришлось возвращаться», – обрадовался он собственной предусмотрительности. Он снял полушубок и принялся за дело: сверлил более часа, пока не вымотался окончательно. Наконец всё было готово. Он уселся, наживил удочку мотылём и, потягивая снасть, стал ждать. В прошлый раз он принёс с рыбалки всего несколько небольших подлещиков, а сегодня рассчитывал на более крупную добычу. Перед тем как опустить леску, он бросил в лунку прикормку – костную муку, заготовленную заранее. Эта «мука» – перемолотые кости животных с резким запахом и высоким содержанием белка ― всегда приносила удачу деду Антипу. Односельчанин Антон постоянно снабжал его этой приманкой за пол-литра вознаграждения. Зимой теплолюбивые виды – карп, карась, сом, линь – с первыми морозами теряют подвижность и впадают в состояние пониженной активности. Но значительная часть рыб: судак, щука, окунь, налим, плотва, ёрш, лещ и подлещик, остаётся активной и продолжает кормиться, значит, исправно попадается на зимние снасти. На прошлой неделе у деда был спор с тем же соседом Антоном: тот упрямо утверждал, что подлещик – рыба из другого семейства, но к вечеру он пришёл с повинной и признал свою неправоту. Дед Антип точно знал: подлещик – неполовозрелая форма обыкновенного леща из семейства карповых, другими словами – молодой лещ. Он слышал, что у подлещика глаза гораздо крупнее, чем у взрослого леща, но, возможно, это всего лишь рыбацкие байки. Зато он всегда обращал внимание на тёмные плавники и на заметно меньший вес. Ещё долго спорили с соседом Антоном, считать ли леща хищником: формально – нет, челюстных зубов у него нет. «Но есть нюанс, – подметил Антон, многозначительно подняв палец. – Многие рыболовы утверждают, что лещ спокойно поедает малька, а крупные экземпляры любят молодняк других рыб. И потом, те же люди ловили леща на блесну и силикон, которые готовят для судака или щуки, – и действительно вылавливали его на такие насадки». Получался парадокс, противоречащий здравому смыслу и привычным представлениям: лещ питается и попадается как хищник, хотя челюстных зубов у него нет – есть лишь глоточные и хорошо развитые жаберные тычинки. В деревне лещ ценился, и вокруг него постоянно шли споры – о лучшей наживке, о времени ловли. Все знали, что это рыба семейства карповых: крупная, с высоким, сжатым с боков телом; в длину бывает до семидесяти сантиметров и до пяти килограммов веса, более крупные экземпляры – редкость. У леща высокий и узкий спинной плавник, окраска чешуи варьируется от серой до розовато-бронзовой, голова и рот невелики. Дед Антип, помимо мотыля и растительных наживок – пареного гороха, жмыха и кукурузы, – сегодня, на всякий случай, взял ещё и колеблющиеся блёсны разных размеров. Вдруг мотыль не сработает. Настраивая удочку, он подвёл поплавок по леске так, чтобы крючок с наживкой лёг на дно, а поплавок стоял вертикально, погружённый по антенну. Он долго сидел у лунки, подёргивая удочкой, и примерно через час с небольшим наконец произошла поклёвка. Дед сделал подсечку и стал вываживать, не ослабляя леску, чтобы рыба не развернулась головой вниз или в сторону, пока ещё не была в лунке. Почувствовав сильное сопротивление, он подумал: «Значит, попалось что-то серьёзное». Над лункой показалась голова: глаза маленькие, рот выдвижной и тоже небольшой – все признаки леща, и, видно, немалого размера. Дед еле вытащил рыбу: её ширина была такова, что плавники касались краёв лунки. «Длина чуть больше полуметра, значит, пять-шесть килограммов, а то и больше», – обрадованно рассуждал он вслух. Ещё не успел снять рыбу с крючка, как во второй лунке поплавок дёрнулся: пару раз вверх-вниз и совсем ушёл под воду. Бросив на лёд первую рыбу, он снова принялся за вываживание. Сразу почувствовал, что сопротивление на другой удочке было намного слабее, ― разочарованно подумал: «Видно, попалась мелкая рыбёшка». Вытащил второго леща – действительно, он оказался гораздо меньше. «Но всё-таки килограмма три будет», – пробормотал дед Антип, подержав рыбу в руке и прикидывая вес. Настроение у него было приподнятым: после двух удачных поклёвок такой быстрый и богатый улов на этом пруду – редкость. Обычно рыбаки здесь сидят часами, чтобы хоть что-то поймать. Просидев ещё часа три над лунками, он порядком замёрз, но успел ещё выловить трёх подлещиков и несколько окуньков. Окуньки клевали на блесну; приманки у него были разных размеров, но работали только пятисантиметровые. Этих лучепёрых из семейства окунёвых он не любил – колючие, костлявые, трудно чистятся; но коль уж попались, выбрасывать их не резон, – рассуждал он, по-хозяйски сматывая снасти. Вернулся домой довольный уловом, да и погода радовала: день был солнечный и безветренный. Две крупные рыбы он отложил на завтра, к приёму гостей, а мелочь решил почистить к ужину. Кот Барсик, любимец деда, вышагивал вокруг таза с рыбой, иногда лапой касаясь воды, где плавали окуньки и три небольших подлещика. Скорее всего, он просто игрался, а может, и исподтишка замышлял лапой подцепить зазевавшуюся рыбку – кто знает, что у него на уме. Дед Антип управился во дворе: загнал в сарай кур и другую мелкую живность, после чего решил навестить косого. Подойдя в сенях к зайцу, он заметил, что от двух увесистых сырых картофелин остался лишь небольшой огрызок. «Значит, нога не сильно повреждена: у косого хороший аппетит», – с радостью подумал он, довольный таким исходом. День, прожитый в мелких житейских заботах, подходил к концу. «Да вот и день на исходе, да что там день – жизнь проходит», – проворчал он, привычно окунаясь в свои философские размышления. «Завтра приедет супруга с детьми и внуками – вот и будет мне разнообразие в эти зимние скучные дни», – взбодрившись этой мыслью, он принялся разделывать рыбу, не забывая подкладывать в тарелку коту Барсику лакомые кусочки. Кот урчал, прищуривался и, съев очередную порцию, заглядывал хозяину в глаза – ясно прося добавки. На дворе смеркалось. Багровое солнце краешком коснулось горизонта на западе, ослепительно резкое, с явным оттенком малинового цвета. Зимний закат всегда поражал деда Антипа: яркий, но холодный – как будто пламенеющее небо не в силах было прогнать мороз. Контраст алого раскалённого шара солнца и ледяного воздуха только усиливал это ощущение. В хорошую погоду он смотрел на закат как ребёнок – с той же неподдельной радостью и лёгким удивлением: хотя природные картины повторялись, но ему всегда казалось, что он видит их впервые. Сейчас солнечное светило клонилось всё ниже, лучи игриво расписывали облака в необычные по цвету оттенки. Казалось, невидимый художник долго мешал акварель, а затем выплеснул её на небосвод – и вот появились фантастические узоры вечернего неба.

Дед стоял, не замечая, что ушанка съехала на затылок, а полушубок расстёгнут почти на все пуговицы, оголяя шею и грудь. Он не шелохнулся, боясь пропустить последние мгновения зимнего заката. Наконец верхушка солнца скрылась за горизонтом, словно проваливаясь в землю, и в небо выстрелили последние разноцветные лучи. Постояв ещё минуту, Антип почувствовал, как стынет всё тело. Застегнув полушубок на все пуговицы, он ушёл к избе быстрым шагом. Мысли его постепенно обрели практический характер: он думал о том, что вкусного приготовить завтра к приезду гостей и каким блюдом можно удивить близких. Он радовался приезду внуков и уже мысленно составлял для них развлекательную программу.

Встреча с пришельцами

Дед Антип, вернувшись с улицы, долго раздевался, с трудом снимая овчинный полушубок и тяжёлые валенки. За окном было совсем темно; только яркая луна посеребрила окрестности и придала садовым деревьям сказочные, таинственные очертания. Приготовив ужин на плите, он поел сам и накормил прижавшегося к нему кота Барсика. Всё это время в голове не унимались мысли о завтрашних гостях: чем их порадовать, что приготовить необычное и вкусное. Всплыло смелое, оригинальное желание – испечь хлеб в русской печи, той самой, что стояла в избе ещё при прежних хозяевах. Когда они с женой выбирали дом в глухой деревне, их привлекали отголоски прошлого: аккуратно сложенная печь, вся в изразцах. Они решили не ломать её, а сохранить как живой экспонат старины – не могли расстаться с такой красотой. Изразцы – это покрытые глазурью плитки из обожжённой глины, которые придавали печи величественный и уютный вид.

Сначала думали сделать в избе капитальный ремонт: провести газ, установить отопление и заменить простые деревянные окна на пластиковые. Но вскоре передумали: захотелось оставить дом таким, какой он есть. И не пожалели – сколько радости приносила русская печь, старые деревянные рамы и простые стёкла, которые по морозу расцветали причудливыми узорами. Перебрав несколько вариантов угощения для гостей, дед всё же вернулся к первой мысли: испечь настоящий деревенский хлеб, как пекли его раньше, в старину. Воспоминания о бабушкиных караваях всплыли сами собой – он помнил, как в детстве на каникулах они с братьями ели тёплый хлеб, только что вынутый из печи деревянной лопатой. Решив попробовать испечь хлеб, он предварительно заглянул в сени и посмотрел на своего нового жильца – серого зайчонка. Тот уже освоился: доел картофелину и лежал в плетёной корзине. Дед Антип положил ему ещё две картофелины, кусок хлеба, налил полную чашку воды и, не гася свет, прикрыл корзину материей. «Попей водички», – ласково проговорил он, поправляя чашку. Когда всё было приготовлено, он вычистил топочную камеру печи от золы и приступил к замешиванию опары – первому шагу к деревенскому хлебу, который вскоре должен был наполнить дом тёплым, давно забытым душистым запахом. В трёхлитровой кастрюле он размешал чайную ложку дрожжей, столько же сахара и залил стаканом тёплой воды. Добавил на глазок около ста граммов муки и размешал до однородной массы. Ёмкость с опарой накрыл крышкой и поставил в тёплое место, рядом с плитой. После того как сверху на опаре появилась пена, он добавил половину чайной ложки соли и полкилограмма пшеничной муки, предварительно просеянной через сито. Всё тщательно перемешал. Выждав немного, начал замешивать тесто, чтобы оно стало достаточно плотным по консистенции. Оставил его накрытым минут на двадцать, потом ещё раз размял руками, предварительно смазав их подсолнечным маслом. Дал настояться полтора часа. После всех процедур дед опустил тесто в формы для выпечки хлеба. Тесто заложил на два пальца ниже края форм: когда оно подойдёт, то выровняется с краями. «Иначе хорошего каравая не жди», – приговаривал он вслух, ставя заготовку ближе к теплу. Пока хлеб подходил, дед Антип решил заняться растопкой печи. Он прикидывал, какую температуру нужно создать в топочной камере, раздумывая, сколько нужно заложить поленьев для хорошего прогрева пода печи. Остановился на восемнадцати деревянных чурбаках. Очень важна в этом деле укладка дров: толщина используемых деревяшек должна быть одинаковой. По рассказам старых людей, он знал, что головешки и недогоревшие поленья могут испортить выпечку. Когда дрова прогорели, дед Антип распределил угли по поверхности пода. Тем самым он снизил температуру и предотвратил выделение угарного газа. Он понимал, что загазованность может привести к плохим последствиям, и одной головной болью не отделаться. Убедившись, что внутри печи ничто не спровоцирует появление угарного газа, он задвинул заслонку, перекрыв устье, но закрыл её не полностью, оставив небольшую щель. Дед подождал двадцать минут, чтобы тепло равномерно распределилось по корпусу печи. «Очень сильный жар может привести к подгоранию хлеба и накоплению угарного газа», – проговаривал он про себя, вспоминая слова бабушки. Убедившись, что тесто подошло, дед Антип заложил формы в печь специальной деревянной лопатой, поправил кочергой и закрыл топочную дверцу. Вопрос: «Сколько времени держать хлеб в печи?» настойчиво теребил его мысли и не давал покоя. Подумав немного, он решил, что при таком жаре достаточно будет двух часов. Он немного прикрыл вьюшку в дымоходе кирпичной печи и запомнил время, чтобы не упустить момент выемки хлеба. На душе у него было радостно – полное удовлетворение от своей работы. Он немного боялся, что память подведёт и он упустит что-то из давно минувших дней, когда в зимнее холодное время, на каникулах, лёжа на печи, он наблюдал за бабушкой, как она пекла хлеб. Ложиться не стал – боялся пропустить время выемки хлеба; просто, без всяких мыслей, сидел у окна, смотрел в ночной сад, думал о завтрашнем дне, заранее наполняясь радостью и надеясь угодить своим домочадцам. И в этот момент произошло нечто невообразимое: сад вдруг озарился ярким светом. Свет появился будто из ниоткуда и заполнил всё, в том числе дом снаружи и изнутри; казалось, дом купался в этом колдовском сиянии. Страх давил на сознание невыносимой тяжестью, но не парализовал тело: напротив, он окутывал его запутанными, тянущимися мыслями. Дед Антип с нетерпением надеялся, что всё скоро пройдёт и свет исчезнет так же бесследно, как появился. Но этого не происходило. Он всматривался в очертания сада через окно и вдруг ощутил, что он не один в избе. Повернув голову к двери, он увидел двух существ – ростом примерно с двенадцатилетних подростков. Их кожа была сероватой с зелёным оттенком, глаза большие, чёрные, слегка скошенные к вискам, уши маленькие, прижатые к лысой вытянутой голове. Дед Антип испугался так, что словами не передать, но любопытство не давало ему покоя. Первой чёткой мыслью, которая промелькнула при появлении яркого света, было: это инопланетяне. Они долго и молча смотрели на него. Их одежда напоминала пижамы; на руках было по шесть пальцев: пальцы длинные, ладони узкие. Казалось, они парили над полом, двигаясь медленно и бесшумно. Антип попытался узнать их намерения, заговорить с ними, но они не шли на контакт, лишь пристальнее разглядывали его. Когда он попытался встать, тело не послушалось: руки и ноги отказались служить, хотя разум оставался ясным; он видел и понимал всё происходящее в комнате и в саду за окном. Пришельцы начали спорить между собой, указывая на него. Один из них прикоснулся к нему ладонью – и мир Антипа растворился в тёмном забвении. Он очнулся на борту летательного аппарата, привязанный к чему-то, напоминавшему широкое больничное кресло без подлокотников, с поднимающимся изголовьем. Полулёжа он чувствовал над собой склонившихся серо-зелёных существ; они оживлённо спорили на языке, понятном лишь им самим. Судя по всему, это были исследователи: вместе с креслом его поместили в прозрачную камеру, похожую на аквариум.

Долгое время к нему никто не подходил. Он лежал, словно ненужный предмет, наблюдая приборы на стенах и потолке: лампочки повсюду мигали разными цветами, похожими на индикаторы. Иллюминаторов не было; вместо них вдоль стен тянулись большие мониторы, и на них он узнал свой сад, деревню и пруд вдалеке. То, что находилось позади него, оставалось скрытым – повернуть голову он не мог. Он не испытывал особого дискомфорта – просто лежал и наблюдал: всё происходящее доходило до него в ясном сознании, и он мог анализировать увиденное. Хозяева летательного аппарата, как он успел заметить, передвигались бесшумно, словно перелетали от одного прибора к другому. Им не составляло труда подниматься на потолок, где тоже мигали всевозможные приборы и механизмы. Окончательное подтверждение тому, что он находится в летательном аппарате, появилось, когда на мониторах, которые были здесь вместо иллюминаторов, он увидел свой хутор с высоты птичьего полёта. Затем на дисплеях мелькнули какие-то непонятные предметы. Спустя немного времени перед ним раскинулась голубая Земля – во всей своей красе и во всех деталях, как на видеороликах с орбитальной станции. Ещё через час дед Антип почувствовал движение в кабине: к нему стали подходить маленькие серо-зелёные человечки – ровно такие, какими он и представлял себе инопланетян. По очереди они прикладывали к его руке и туловищу небольшие приборы, похожие на врачебные УЗИ- датчики. При прикосновениях он ощущал лёгкое покалывание и пощипывание, крови не было. Он начал внимательно рассматривать лица пришельцев, стараясь разглядеть различия. Сперва они все казались одинаковыми, словно две капли воды, похожими друг на друга, но при более пристальном взгляде различия проявлялись прежде всего в выражении глаз. Казалось, они смотрели в пустоту, не моргая; однако каждый их взор был своеобразен и тонко отличался от другого взгляда – дед чувствовал это интуитивно.

Сначала ему казалось, что это существа одного пола, но потом дед Антип стал различать мужчин и женщин прежде всего по глазам: женские глаза были тёмно-синими, более раскосыми и чуть меньшими по размеру. Явных женских грудей он не заметил – все пришельцы казались худыми, почти подростковыми; зато у женских особей округлости таза были заметно шире, да и плечи у них уже. Обычно в каюте находились четыре-пять существ, но они постоянно перемещались – входили и выходили, не стояли на месте. Дед Антип видел боковым зрением, как они выходили через небольшой люк в стене: круглая заслонка здесь не сдвигалась в сторону, как на подводных лодках, а поднималась вверх. Стоило кому-то из них встать на оранжевый, по краям светящийся коврик, как заслонка поднималась и открывала проход. Через некоторое время ему начали давать фрукты, похожие на бананы, но вкус у них был нейтральный: «Как трава», ― подумал он, надкусив. На большом центральном экране появился ещё один круглый объект, похожий на спутник Земли. «Луна», – безошибочно узнал дед Антип: он видел Луну с Земли, когда та наиболее близко подходила к поверхности; теперь же мог рассмотреть её словно через увеличительное стекло – вплоть до камней на краях кратеров. «Интересно, где мы сейчас – на ближней стороне Луны или на той, что скрыта от Земли?» – думал Антип, всматриваясь в мерцающий монитор. По телевизору ему часто попадались передачи о якобы населённой обратной стороне Луны, и каждая из них навевала странные ассоциации. И вот сейчас он очень внимательно всматривался, надеясь увидеть что-то необычное. Поверхность вокруг, куда он так пристально всматривался, не была озарена – небо над головой было чёрным, усеянным яркими звёздами. На поверхности Луны видны были лишь отдельные участки. Тени от кратеров и холмов были такими же чёрными: непроглядными. Особенно поразил его вид Земли: она висела прямо над головой – спокойная и непроницаемая. Вдалеке простиралось безжизненное пространство, покрытое лунной пылью, усеянное глубокими кратерами с отвесными каменистыми бортами. На поверхности Луны корабль пробыл более часа: летательный аппарат, казалось, завис, а затем начал медленно опускаться. Через монитор виднелись отвесные каменные стены. «Похоже, спускаемся в кратер», – подумал дед Антип. Страха как такового не было – всё происходящее воспринималось отстранённо, словно по телевизору. Спуск длился долго. Наконец почувствовался толчок, и раздался глухой металлический лязг – ощущение, будто сцепляются два вагона. Затем суета на корабле стихла: огни кабины почти погасли, остались лишь мерцающие разноцветные лампочки приборов. Шумов и жужжания не было слышно – настала гнетущая тишина. Дед Антип незаметно задремал. Его разбудило холодное прикосновение: скосив глаза, он увидел, что ладони и предплечья обеих рук у него были намазаны какой-то чёрной густой субстанцией. Он хотел отдёрнуть руки, но не мог ими пошевелить. С усилием попытался приподняться, чтобы лучше было видно, но тело окутывала дрёма, накатила слабость. Он мимолётно уловил пристальный взгляд пришельца – и вдруг, будто погас свет в голове, всё исчезло, и он провалился в беспамятство. Когда дед Антип открыл глаза, первым делом посмотрел на руки. «Руки как руки», – пробормотал он вслух, не понимая, что произошло. Огляделся – он был в своей избе; только сидел теперь не у окна, где видел серебристый свет, а на диване у печки. Воспоминания о полёте и корабле пришельцев озарили его сознание: мгновенно вспомнилось, как он летел и спускался в кратер на Луне. Он взглянул на часы – прошёл всего лишь час с тех пор, как он поставил хлеб в печь. Ошарашенный происшедшим, он вышел в сад и ходил кругами в поисках каких-нибудь следов от увиденного ранее. Он развёл руки и всмотрелся в ночное небо: огромная полная Луна казалась удивительно близкой. «Что это было?» – прошептал он, не находя ответа. Он долго стоял в саду, приходя в себя, пока не продрог до костей. Подтянув полушубок на плечах, ещё не вполне пришедший в себя дед Антип вернулся в избу, пытаясь привести мысли в порядок и понять: сон это был или действительно его забирали на корабль инопланетяне. И если забирали, то зачем его, обычного крестьянина, переправляли с Земли на Луну? Пока он размышлял о случившемся, прошло ровно два часа с тех пор, как он поставил тесто в печь для выпечки. «Пора вынимать хлеб», – решил Антип. Где-то он читал, что в старое время готовность хлеба проверяли несколькими способами: первый ― когда в кружку с водой кидали шарик теста размером с орех: если всплывал, хлеб готов. Но дед предпочёл более простой способ. Он вытащил один каравай, воткнул в него деревянную палочку и посмотрел: внутренняя мякоть была пропечена, значит, пора вынимать и остальные. Если бы она оказалась сырой, пришлось бы подождать ещё двадцать, а то и тридцать минут, в зависимости от жара печи. «Как всё непросто в этом деле», – пробурчал он, готовя деревянную лопату для вынимания караваев. Он извлёк остальные формы, перевернул их, вытряхнул буханки, выложил на стол и укутал льняными полотенцами. Ему было доподлинно известно, что остывание – это продолжение готовки: хлеб ещё печётся, хотя и вынут из огня. Пока он возился у печи, прошло ещё два часа: мысли о путешествии с инопланетянами отступили, словно развеялись по ветру. Когда работа была сделана, Антип присел у окна и стал осматривать себя: нет ли шрамов или швов после посещения летательного аппарата, но руки были гладкие, без синяков и царапин. Ощупав плечи, он заметил небольшие выпуклости с пятикопеечную монету – немного шероховатые, наподобие шрамов. А посмотрев в зеркало, увидел на груди, ниже сосков, круги размером с двухкопеечную монету, чуть темнее кожи. При прикосновении боли не было, поэтому он не придал им большого значения. Он решил ещё немного посидеть у окна, а затем лечь спать. «Хватит рассуждать – буду стараться не думать об этом. Предположу, что это сон», – так окончательно решил он забыть непонятную историю, не выяснив доподлинно, была ли она сном или явью. Перед тем как ложиться в постель, он выпил свой заменитель снотворного – пятьдесят граммов коньяка, лёг и, вопреки тревогам после полуночи, уснул в считанные минуты.

Одинокая избушка в лесу

Январь выдался по-настоящему зимним: навалило неслыханное количество снега, вся округа была в сугробах, морозы не давали передышки жителям деревушки, в которой дед Антип поселился два года назад. Но сегодняшний день запомнится ему особенно: своей ясной, безветренной и не очень морозной погодой. Да и утренняя рыбалка принесла большое удовольствие, оказалась удачной – он вернулся с хорошим уловом. Всё вокруг располагало к оптимизму: даже заяц, пойманный им накануне в силки, окончательно оправился и теперь беззаботно скакал по сеням, принюхиваясь ко всем углам.

После обеда Антип навестил бывшего лесника Степана, которого в деревне привычно звали дедушкой Стёпой. Почему так – Антип не знал, но догадывался: рост у того был немалый. Дед Антип просил у него разрешения пожить в старой избушке Степана, стоявшей в глухом лесу. Хотел сходить туда намедни на лыжах, взяв с собой запас провизии, и посвятить неделю-другую охоте, не отвлекаясь на посторонние дела. В уединении чащи он собирался полностью отдаться промыслу: этой осенью он как раз оформил охотничью лицензию на год, уплатил пошлину и отработал положенные десять дней на делянке, заготавливая корма для диких животных. С собой он взял бутылку водки, привезённую из города, и пришёл к деду Степану с поклоном. Бывший лесник выслушал его и, недолго думая, согласился. Он только попросил быть осторожнее с печкой: «Она у меня старовата, как бы чего не вышло при растопке – будь повнимательнее», – проговорил он скороговоркой, аккуратно протирая запотевшую бутылку, принесённую Антипом. Они беседовали до полуночи. Антип подробно расспрашивал его об охотничьих местах вокруг сторожки, о том, как лучше устроить засидку, где ставить силки на зайцев и в какое время удобнее выходить на утреннюю охоту. Степан охотно делился опытом, высказывал полезные советы и даже показал на карте, где находятся угодья его бывшего хозяйства. Немного захмелев, он предался воспоминаниям: долго и обстоятельно рассказывал о своей жизни, в особенности о годах, когда работал лесником в этих краях. Затем, успокоившись, он вернулся к тонкостям зимней охоты. Возвратившись домой, Антип не стал откладывать подготовку к завтрашнему походу: сел и подробно составил список одежды и снаряжения, которые нужно будет взять с собой, отмечая каждую вещь и споря сам с собой о её необходимости. С патронами решил не экономить – взял с запасом. В последнее время он почти перестал сам заряжать патроны и всё чаще пользовался заводскими, хотя недолюбливал их. Из старых патронов с латунными гильзами у него осталось двадцать с картечью «на волка» и десяток с самодельными свинцовыми пулями. «На всякий случай – от лютого зверя», – всегда говорил он, уходя далеко на охоту. Из одежды ничего лишнего не брал. «Всё, что годилось для зимней рыбалки, подойдёт и для лесной вылазки вдали от дома, ― успокаивал он себя. В рюкзак положил в основном крупы – гречневую, овсяную, перловую и немного бурого риса, взял ячменный хлеб и немного пшеничной муки. «Буду лепёшки и оладьи печь по праздникам», – проговаривал он, запихивая провизию в походный мешок. Осторожно вынув ружьё из укромного места, он взял его в руки и начал с любовью рассматривать, поглаживая по цевью. Это ружьё служило ему верой и правдой уже три десятка лет. Он хранил его в сейфе под кроватью: сейф был сделан из листовой стали и прикручен к полу избы мощными шурупами. «Мало ли что – если воры и найдут сейф, всё равно утащить не смогут», – рассуждал дед Антип, когда устанавливал ящик в прошлом году. Как всегда, беспокоила только одна мысль перед дальней дорогой: как бы чего не забыть. Собрав всё необходимое, он решил: «Подремлю часа четыре, дождусь супруги, и можно будет со спокойной душой отправляться в лес». Супруга должна была приехать утром, чтобы присмотреть за хозяйством, прибрать в избе и заодно заняться стиркой. Перед сном он вышел во двор. Было тихо; только лёгкий ветерок шелестел в кронах яблонь и слив, которые издавали печальный скрип. Он где-то слышал, что так скрипят деревья, когда им не хватает влаги, когда жёсткие волокна дерева трутся друг о друга. Луна, величественно взирала вниз, холодным светом освещала всю окрестность. Он пожалел, что не успел приобрести охотничью собаку, о которой вёл переговоры с давним товарищем: тот держал эстонскую гончую, но в последние годы часто их менял. За пятнадцать лет он сменил много пород. Одно время была у него немецкая жесткошёрстная легавая ― крупная порода, выведенная в конце XIX века; её легко было содержать: крепкая, быстрая, среднего размера, неприхотливая в частном доме и хорошо чувствующая себя в вольере. Но эта собака не прижилась: часто болела и стала хуже слышать на одно ухо. В итоге он отдал её племяннику – тот держал собаку, чтобы не было скучно на охоте. Был у него и фокстерьер. Эту породу ценят за прочный хват: зубы небольшого пса по размеру не уступали клыкам крупных собак, и, раз ухватив добычу, он её уже не выпускал. Бородатые собачки – замечательные охотники на норных зверей: они бесстрашно загоняют и атакуют лис и енотов, не боятся сражаться с барсуками в узких норах. Всё было бы хорошо, но два года назад фокстерьера покусал волк, и пёс прихрамывал на правую ногу. Хозяин теперь не берёт его с собой на промысел, а держит дома, в тепле и ласке, – жалко усыплять. После фокстерьера у него была русская пегая гончая. Это по-настоящему охотничья собака: дома спокойна, дружелюбна к семье и ладит с детьми, но упряма и своевольна – порой не слушается даже хозяина и совсем игнорирует остальных домочадцев. Она может преследовать добычу часами, но в таком азарте теряет связь с человеком: не слышит команд, рвётся с поводка и по нескольку раз проходит по одному и тому же следу. К тому же она у него значительно постарела: продолжительность жизни этой породы – около десяти-двенадцати лет. Пришлось расстаться: он пристроил её к старому приятелю на заимке. Теперь он остановился на эстонской гончей. Эта порода предназначена прежде всего для охоты на мелкого зверя: острый ум, высокая скорость и отличный нюх делают её идеальным спутником охотника. По характеру эстонские гончие энергичны, веселы и подвижны; на охоте они демонстрируют упорство в преследовании, здоровую агрессию к добыче, азарт и скорость, при этом оставаясь замечательными семейными компаньонами – легко уживаются в доме и добродушны к детям. Дед Антип ждёт щенка эстонской гончей к весне, а пока только приходится сожалеть, что в лесу у него не будет надёжного помощника. Стоя во дворе, дед Антип почувствовал, как к утру крепчает мороз и забирается под полушубок. Он поспешил в дом готовиться ко сну, думая о предстоящей двухнедельной охоте вдали от посёлка, в одиночестве и без собаки. Продрогнув до костей, он быстро разделся и, укрывшись тёплым пуховым одеялом, почти тотчас уснул; сон сморил его, не дав обдумать завтрашний маршрут. Проснулся он от голоса супруги. Валентина, жена деда Антипа, трясла его за плечо и беззлобно приговаривала: «Вот так ты встречаешь гостей, муж дорогой! Вставай, скоро полдень». Дед Антип встрепенулся и взглянул на часы – действительно, было уже одиннадцать с лишним. Он ласково поздоровался с женой и принялся собираться. К счастью, почти всё было подготовлено ещё ночью: нужные вещи сложены в объёмистый мешок и рюкзак. Решив не тащить весь груз на плечах, он приспособил волокуши для транспортировки – на них везти зимой поклажу по снегу намного удобнее. Дед Антип сложил скарб в сани-волокуши, застегнул патронташ на поясе, а мелкие вещи, боящиеся сырости, аккуратно уложил в рюкзак и взгромоздил его себе на спину. «Всё, Валентина, время отправляться в путь, – проговорил он. – Давай попьём чаю, а потом я помаленьку пойду на заимку. Приду через две недели – оставляю тебя на хозяйстве». Она с грустью в глазах кивнула и пообещала справиться; тем более что завтра приедет дочь с внуками. «С этими озорниками скучать будет некогда», ― проговорила она, успокаивая себя и супруга одновременно. «Антип, вот только не слишком надолго ты уходишь: зимой две недели одному в лесу тяжело», – заметила она. Дед Антип улыбнулся и успокоил её: «Валя, попробую пожить в лесу один. Не понравится – в следующий раз возьму тебя с собой, хотя жить в лесу – не женское дело», – проговорил он, направляясь во двор. Они тепло распрощались у калитки. Дед Антип, нагруженный охотничьим скарбом, направился к лесу. До леса было километров пять, примерно столько же прямиком по лесу до избушки, где он собирался временно жить. До опушки шла проторённая дорога; дальше по лесу вела узкая просека шириной в два метра. Летом по нему можно было проехать на легковой машине или телеге, зимой – только на лыжах: просеку никто не чистил, и снег иногда лежал на ней больше метра. Прошло два часа, как он вышел из дома. Дед Антип уже порядком устал и, дойдя до опушки, присел на поваленное дерево, намереваясь отдохнуть с полчаса. Но дорога манила вперёд. «Сколько ни сиди, а идти нужно», – пробормотал он, прикидывая время до избушки. По глубокому снегу ноги без привычки быстро устали. «Потерплю, что поделаешь, нужно идти», ― размышлял он, надевая лыжи. Тщательно затянув ремешки креплений на валенках, он двинулся вглубь леса. Первые скользящие шаги давались трудно – лыжи ещё не привыкли к насту, – но через несколько десятков метров скольжение наладилось. Привязав лямки саней-волокуш к поясу, он тащил поклажу по заметённой дороге, думая лишь об одном: добраться засветло пока хорошая погода. «В плохую погоду с большим грузом по лесу идти ещё тяжелее», ― предавался он своим житейским рассуждениям. Первые опасения насчёт ненастья оказались напрасны: снега не было, а небо, хоть и затянутое молочной дымкой, всё ещё пропускало достаточно света. Но буквально час спустя ветер сменил направление и усилился; небо потемнело. Он разглядывал редкие очертания облаков. Зимнее небо днём обычно темнее, а сейчас – лишь оттенки серого. «К ненастью», ― однозначно решил он. После ещё часа пути он устал до изнеможения и присел на сани-волокуши, чтобы отдохнуть. Сверху начал падать мягкий, пушистый снег: снежинки медленно кружились и почти сразу таяли на ладони. Снег начал усиливаться, падая большими хлопьями на просеку, по которой он шёл, на ели и сосны, придавая им волшебные, заснеженные формы. Небо потемнело ещё больше. У деда Антипа мелькнула мысль: «Скоро вечер, нужно торопиться, иначе можно заблудиться в незнакомом месте». Он поднялся, отряхнулся от снега и пошёл дальше, волоча тяжёлую поклажу. Зимний день постепенно клонился к вечеру. За чернеющей рощей таяла алая полоса заката; из чащи она едва проглядывала. Густой синий атлас неба темнел, пурпур и золото уступали место тёмно-изумрудному свечению – прощальному привету уходящего дня. Деревья всё глубже окунались в сумерки, и воздух, днём прозрачный, как хрусталь, к вечеру приобрёл густой, холодный оттенок. Небо стало ещё темней; звёзды и луна скрылись за серыми облаками, и, казалось, их уже не будет видно из-за ненастья: ветер усиливался, начиналась позёмка. Округу затянуло тяжёлыми серо-свинцовыми тучами; снег пошёл плотнее, видимость сократилась. Ветки елей по краям тропы покрывались толстым слоем снега, будто ватой. Единственным утешением для деда Антипа было то, что, по его расчётам, лесной дом должен был быть совсем близко. Он шёл, отдавая последние силы, – промокший от снега и пота, едва передвигая уставшие ноги, скользил на лыжах. Пробиваясь сквозь снег, примерно метров через сто он разглядел очертания постройки на большой поляне; ему даже показалось, что здесь когда-то вырубали лес для хозяйственных нужд. Немного левее тропы вырисовывалось строение. Подойдя ближе, он увидел свой будущий приют. Нельзя было назвать его ветхим домом; деревянное строение выглядело крепким – лесная хижина с пристройками: бревенчатые стены, шиферная крыша, окна, закрытые ставнями. «Ничего, жить можно», – удовлетворённо сказал сам себе Антип. Подступ к крыльцу был завален снегом, и ему пришлось изрядно потрудиться, прочищая дорожку. Лопату он нашёл быстро – к счастью, он заранее расспросил деда Степана, бывшего обитателя избушки, где что лежит. Тот, лесник по профессии, жил здесь долго и в одиночестве; за глаза жители деревни, где он сейчас жил, прозвали его лешим. Немного помучившись с замёрзшим замком, Антип открыл дверь – ключ висел на гвоздике в потайном месте над ней. Зайдя внутрь, он зажёг керосиновый фонарь «летучая мышь», стоявший слева на подвесной полочке. В свете фонаря открылась передняя часть дома – сени: на стенах висели пучки сушёных трав, рядом стояли две косы, мотки верёвок, железная цепь, серп с большой деревянной ручкой и ещё несколько предметов, незнакомых Антипу. На полу лежали грубо сплетённые прямоугольные циновки, видимо, из тростника. Зайдя в другую половину дома, он увидел русскую печь со встроенной плитой – громадную, занявшую почти весь угол комнаты. Было видно, что прежний хозяин любил погреться на лежанке – широкой горизонтальной поверхности, которая вовремя топки нагревается и надолго сохраняет тепло. До утра она остаётся тёплой и дарит сухое тепло, полезное при болезнях суставов и органов дыхания. Печь служила и хозяйственным нуждам: в ней устраивали ниши для обуви, шапок и варежек – намокшие после прогулки вещи к утру становились тёплыми и сухими; иногда на печи даже сушили бельё. Печь была вся в трещинах, штукатурка кирпичной кладки местами осыпалась. На полу валялся сор. «Придётся завтра потрудиться», – подумал Антип, складывая разбросанные табуретки в ряд. В застенке рядом с печью лежали дрова и груда старых газет. Он решил растопить только плиту: времени и сил на растопку всей печи не было, дорога по заснеженному лесу измотала его. Когда плита разгорелась ярким пламенем, в доме стало заметно теплее. «Согреемся – жизнь пойдёт веселее», – разговаривая сам с собой, дед Антип приступил к раскладыванию принесённых вещей и съестных запасов. Продукты он разложил на полках напротив печи – специально так, чтобы они были подальше от тепла, но в сухом месте. Ружьё с патронами и охотничьими принадлежностями он сразу же убрал в железный шкаф для оружия. К оружию у него было особое отношение – он часто вспоминал поговорку о ружье, которое может выстрелить, даже если висит на стене. Огонь в печи мягко гудел и потрескивал. Антип сходил в сени за углём и засыпал полведра в топку. Пламя на минуту, как бы затаившись, ослабло, затем вновь вспыхнуло ярко-красным светом и наполнило избу теплом. Он поставил на плиту чайник и заварил чай с мятой и небольшим добавлением лаванды. В лаванде много эфирных масел, которые от горячей воды раскрываются особенно хорошо, а мята помогала снять напряжение и успокоить нервы. Ставни на окнах он не стал открывать, так как уже стемнело. «К тому же с закрытыми ставнями теплее, да и ветром в окна будет дуть меньше», ― думал он, накрывая на стол. Поужинал он продуктами, принесёнными из дома: после такого перехода готовить не было сил, да и есть особо не хотелось. Лёг на деревянную кровать недалеко от печи. Усталое тело в покое и тепле расслабилось, веки тяжело опустились, дремота постепенно окутала его. В голове ещё вертелись мысли: «Целый день на ногах – неудивительно, что так устал. Хорошо, что успел добраться засветло и в хорошую погоду». Сквозь надвигающийся сон он слышал где-то неподалёку вой волков. Зная, что они водятся в этих местах, он особо не встревожился. Пожалел лишь о том, что не успел завести охотничью собаку: с ней было бы гораздо спокойнее и не так одиноко. Волчий вой постепенно растворялся в его сознании, отдаляя его от реальности. Он, разомлевший от усталости и сытости, погрузился в забытьё, и его накрыл глубокий сон.