Обратная сторона радуги
Всякий смотрящий на радугу видит только одну ее сторону…
Глава 1. Кукурузный Боб
Нарастающий шум прибоя. Волны всё ближе и ближе. Вот-вот и меня коснется прохладный морской язык, лизнет за пятку, которая торчит из-под одеяла. Вздрагиваю и просыпаюсь.
– Доброе утро, Боб, – говорит Миа. – Сегодня снова будет замечательный день. Погода 24 °C, солнечно, вечером возможен небольшой дождь, ветер слабый 2 м/с. Сначала у тебя прослушивание вальса «Осенний сон» Арчибальда Джойса, потом завтрак, после работа в кукурузном поле, затем занятия в гимнастическом зале…
– Стоп! – перебиваю я. – После кукурузного поля мне надо еще часок повисеть на турнике? Ты ничего не напутала? Кстати, Арчибальд – клёвое имя. Звучит намного заманчивее, нежели Боб, не находишь? – спрашиваю я, хотя знаю примерный ответ, скорее всего, она скажет «у тебя тоже замечательное имя, Боб».
Миа – моя персональная помощница, у которой все электронные мозги перепрошиты словом «замечательно». До нее был Рауль. Однажды он завис, потом зашипел, задергался голограммой и вместо посева базилика отправил меня мыть посуду. Пустые грядки тщательно и тщетно поливали, а через пару недель в салатниках одиноко лежали помидоры и тосковали по душистому компаньону. Рауля отправили на доработку, а вместо него прислали Мию. Помощница мне нравится. У нее приятный голос, и будит не ором рехнувшегося какаду, а шелестом прибоя. И визуализация намного реалистичней, датчиков куда больше, поэтому, когда в комнате сквозняк, у Мии на руках волоски встают дыбом. Кроме того, это очень продвинутая модель, у которой есть ответы на множество вопросов. Даже на самые каверзные:
– Миа, какой рукой удобнее подтирать задницу? Правой или левой?
– Правой, – уверенно отвечает персональная помощница.
– Почему? – не унимаюсь я, стараясь не засмеяться.
– Потому что ты не левша, Боб. Следовательно, действия, производимые правой верхней конечностью, будут более четкими и уверенными, – обосновывает виртуальная энциклопедия.
На практике Миа оказывается права. Моя левая верхняя конечность не столь уверенна, я позорно промахиваюсь и потом мою руки с особенным мылом. С ароматом ландыша.
Утро начинается с приема корректирующих, регулирующих, блокирующих или, наоборот, стимулирующих препаратов. Корректоры мозговой деятельности, мышечные стимуляторы, регуляторы пищеварения, блокаторы стресса… Они лежат в маленьких подписанных пластиковых контейнерах на прикроватной тумбочке. Вот, например, «Регулятор эрекции». Если не пить эти желтые пилюли, у меня будет стоять даже на Мию. Ладно бы на Мию, как-то у меня случился казус: возбудился на Вивальди, вернее, на его «Летнюю грозу». Это настолько потрясающая музыка, что у меня текли слезы, а пах был словно зацементирован. После того происшествия мне повысили дозу и больше не включают «Времена года». Поэтому вместо Вивальди я сегодня буду слушать Арчибальда. Хотя может быть Арчи совсем неплох, чего только жалуюсь раньше времени? После целой горсти разнообразной корректировки нужно заправить кровать и перейти к водным процедурам. Сегодня не третий четверг месяца, значит, не надо нести белье в прачечную, чтобы положить в корзину с моим коротким именем, отлитым в пластмассе.
Зубы необходимо чистить две минуты или сто двадцать секунд. Так написано в Инструкции, которую каждый из нас знает почти наизусть. Я выполнял всё в точности. Особенно пару лет назад. Но за эти годы мне удалили четыре зуба мудрости – они криво росли, могла начаться деформация прикуса. Сегодня я решил, что целесообразно тратить на уход за оставшимися зубами сто пять секунд.
– Надо придерживаться Инструкции. Две минуты, Боб, ровно две минуты, – твердит Миа.
– Надо уметь решать зубные уравнения с одной неизвестной, Миа, надо уметь. Тридцать два относится к ста двадцати, как двадцать восемь к X, все так просто, – иногда я хочу, чтобы Миа засбоила, как Рауль, хотя в целом мы прекрасно ладим.
Следующий пункт в Инструкции – бритье. Я бреюсь по вторникам и пятницам. «Сегодня будет замечательный день» – пообещала Миа, и, наверное, это правда. Потому что сегодня понедельник, и снятие верхнего слоя эпидермиса вместе с щетиной вовсе необязательно. В Инструкции есть пометка «по желанию». Большое спасибо, но нет, еще денек похожу с кожей. Итак, просто умывание. У меня две мыльницы и два сорта мыла: без запаха и ландышевое. Я использую ароматизированное мыло только в экстренных случаях, поэтому сейчас предпочитаю ничем не пахнуть. Теперь причесываюсь. «Направо» – иногда так легко следовать Инструкции.
После одеваюсь, чтобы идти на завтрак. В шкафу семь комплектов чистой одежды – неделя только началась. К серой футболке с нашивкой «Боб» прилагаются серые хлопчатобумажные трусы, брюки, носки, серые лоферы и серая бейсболка. Мы разу не играли в эту игру – бейсбол, но я зачем-то знаю и помню правила – прочитал в какой-то спортивной методичке в Библиотеке. Мы просто носим кепки с длинным козырьком – от солнца. Итак, я одет, умыт и причесан в правильном направлении, а значит, достоин послушать что-нибудь классическое, прекрасное, спокойное. И наверняка скучное. А именно музыку Арчибальда.
– Включай, – говорю Мии и сажусь на единственный стул, приготовившись внимательно поскучать.
Первые две минуты «Осенний сон» спокоен, стабилен и да, уныл. Но потом оркестр просыпается, музыканты очухиваются от Арчибальдовской осенней хандры и начинают пилить на скрипках более резво, я бы даже сказал, ожесточенно. Пилят, пилят, а потом снова затихают. Самое то для понедельника!
– Как оценишь по десятибалльной шкале? – спрашивает Миа, возникая в шаге от меня.
– На шестерку! – я кричу радостно, ибо тоскливая музыка закончилась, и вскакиваю со стула, чтобы взбодриться и быстрее выйти из скрипичного анабиоза. – Пять баллов я ставлю исключительно за имя! Пора завтракать. Не скучай, Миа.
Мы завтракаем в 7.00 в столовой на первом этаже. Такая есть в каждом доме. Одна столовая на семьдесят человек, а еще прачечная, сушильная и клетушка с инвентарем для уборки. Сверху находятся жилые комнаты, по десять на этаже. На каждом есть общий туалет, в нем всего две кабинки. Чтобы не терять тонус, ага. Три раза в месяц я встаю на час раньше и драю сортир на пятом этаже, а потом полдня воняю чистящими средствами, надеюсь, только ими. Места коллективного пользования делают нас более сплоченными – так говорится в Инструкции. Иногда я писаю в раковину в собственной комнате. В Инструкции ведь нет такого запрещающего пункта.
Над окном раздачи гастрономический лозунг: «Мы – то, что мы едим». Скорее всего, имеется в виду экологичность и безопасность наших продуктов, а вовсе не то, что я – овсяная каша или омлет. Хотя после «Осеннего сна» ощущаю себя именно омлетом с руками и ногами. В очереди за завтраком передо мной Аарон – сосед по этажу, который постоянно обрызгивает сиденье унитаза.
– Привет, Боб, – оборачивается он.
– Надо поднимать сиденье, Аарон – широко улыбаюсь я в ответ.
Сосед делает вид будто вовсе не Аарон и пристает с приветствиями уже к кому-то другому. Я знаю всех стоящих в очереди и даже очень многих, живущих в соседних домах, но предпочитаю не здороваться хотя бы до завтрака. Невзирая на корректоры и стимуляторы, у меня каждый замечательный день с утра фиговое настроение. Стараюсь держать себя в рамках приличия, но иногда под руку попадается какой-нибудь Аарон с кривым струйным прицелом, и тогда я не сдерживаюсь. Очередь двигается достаточно быстро, ребята берут подносы и занимают свободные места за столиками. Сегодня на завтрак не овсяная каша, а мюсли с изюмом и орехами. Это в тарелке у Аарона. У меня в молоке плавают просто мюсли, потому что все орехи и изюм достались ему. Злопамятный Аарон полминуты наблюдает фиаско в моей тарелке и расплывается в улыбке:
– Не повезло тебе, Боб, сочувствую.
– Ага, мне вообще редко улыбается удача. Вчера вечером, к примеру, я сел на обоссанное сиденье, – так отвечает мое плохое настроение.
Хорошо, что есть сладкий кофе и соленый крекер. Правильное питание требует некоего равновесия: если кофе сладкий, тогда крекер соленый, если мясо мягкое и с подливой, то рис сухой и жесткий, если много хлеба, то мало масла. Жаль, что на столах нет соли. Я бы нарушил равновесие Аарона, подсолив ему кофе. Доедаю крекер, встаю, хлопаю на прощанье Аарона по плечу, он тут же начинает давиться, багровея и плюясь изюмово-ореховой слюной во все стороны. Мне заметно легчает. Я выхожу на улице, на которой солнце светит всем абсолютно одинаково.
До кукурузного поля, как и до других угодий, фруктового сада, ферм и теплиц, пешком не дойдешь. Я и еще несколько десятков кукурузных работников плотно, как зерна в созревшем початке, набиваемся в автобус. В нем нет мест для сидения – так предусмотрено в Инструкции. Правильный пункт. Чувствую себя максимально равным с остальными ребятами. Правда, из-за чрезмерной плотности я замечаю все изъяны у стоящих рядом: Чарли уже успел вспотеть, у Сары в сегодняшнем расписании не было борьбы с перхотью, у Дилана из носа торчит длинный черный волосок, а от левой руки Робина, которой тот держится за поручень в сантиметре от моей, разит ландышем. Очень, очень подозрительно пахнет ландышем.
– Ты правша или левша? – спрашиваю я.
– Правша. А почему ты вдруг интересуешься этим? – удивляется Робин.
– Неважно, – отвечаю, но внезапно меня озаряет. – Надеюсь, ты сегодня не экспериментировал. Впрочем, забудь.
– Уже забыл, Боб. Прости, друг, но я редко тебя понимаю, – пожимает плечами Робин.
Не обижаюсь, я сам себя редко понимаю, если честно. Куда уж там Робину.
Мимо проплывают дома – одинаковые восьмиэтажные коробки серого цвета с преобразователями солнечной энергии на плоских крышах. Вдали тоже здания, но сейчас в них никто не живет, а навстречу нам едут другие четырехколесные «початки». Поля расположены вокруг города, только на востоке нет сельскохозяйственных земель или жилых строений, там лишь океан с вереницей ветряков на побережье да зеленые горы. На городских улицах вовсю кипит работа: кто-то метет тротуары, кто-то подстригает газоны, кто-то соскабливает с лавочек метки чаек и голубей.
Ближе к месту назначения начинаю клевать козырьком бейсболки ландышевую руку – закончился асфальт, нас подкидывает на кочках. Со стороны, наверное, это выглядит так: люди слушают ритмичную музыку и в такт трясут головами.
На поле растут еще фасоль и тыква, чтобы кукурузе не было одиноко, ага. Эти овощи прекрасно уживаются вместе, совсем как мы в восьмиэтажных домах. Отличие лишь в том, что через месяц кукуруза станет здесь главной. Фасоль будет карабкаться к облакам по высокой соседке, а тыквам вполне хватит места внизу – настолько у нас щедрое солнце.
«Сегодня будет замечательный день…» – вернее, все замечательное закончилось до приезда сюда, потому что, следуя Инструкции, мы должны обработать по четыре полосы каждый. Мотыгой. Ручным инструментом, который помогает нам не вернуться в блохастые ряды приматов. Всё верно, всё правильно. Но каждая полоса – это около ста метров убегающей вдаль кукурузы. Почему бы сразу голыми руками не окучить полкилометра всходов, навсегда поставив точку в вопросе возможной деволюции.
Автобус избавляется от зерен в серых плевлах – нас в одинаковой одежде, оставляя возле ангара с сельскохозяйственным инструментом, сменной обувью и перчатками. Я не тороплюсь, совершенно некуда спешить, и пропускаю вперед и Сару, и Дилана, и Робина, и всех остальных. И ни разу не было случая, чтобы кому-то не хватило мотыги или пары рабочих ботинок из очень жесткой и прочной кожи, которые выставлены на стеллажах у стен по размерам: с тридцать седьмого по сорок пятый. Запасная обувь всегда в избытке, потому что с запасными пальцами ног напряженка. Они не висят комплектами или по одному под самым потолком с соответствующими бирками. Например, «полный набор, сорок первый левый мужской» или «мизинец: тридцать восьмой правый женский». Чтобы в любой момент можно было найти подходящую замену парочке тех, оттяпанных остро наточенной мотыгой.
Землю хорошенько полили позавчера, и теперь она классно липнет к инструменту тяжелыми жирными комьями. Окучиваю росток за ростком и одновременно удобряю почву минеральными солями собственного производства – с меня бежит пот. Ручной труд так же зануден, как и «Осенний сон». Но к концу первого ряда я тоже ускоряюсь, как музыканты, и даже становлюсь первой кукурузной скрипкой, потому что дико, дико, дико хочу пить. Солнце дубасит по затылку раскаленным кулаком, бейсболка уже не спасает, окучиваю росток за ростком, тороплюсь, попутно срубая то фасоль, то тыквы, потому что там, где заканчивается первый ряд, на другом конце поля есть несколько скважин. Я вволю напиваюсь, сбавляю на втором ряду темп и уже неспешно стараюсь не превратиться в шимпанзе. А на третьем снова ускоренно машу мотыгой – опять водопой. И в итоге самым последним добиваю четвертую полосу. Я всегда так делаю. Те, кто не любит ждать, помогают мне. Я бы тоже помогал, конечно помогал бы! Но только последним полевую возню всегда завершаю я. И тот самый момент, когда вижу согнутые спины товарищей, я лучше всех понимаю и полностью разделяю теорию Дарвина. Я – Боб, пусть и кукурузный, но человек, а не какой-то красножопый павиан.
В ангаре нахожу заранее припрятанные лоферы. Я всегда ставлю их в самый дальний угол и накрываю перевернутым ящиком, не кидаю где попало. Один раз я уже ходил в чужих, влажных и вонючих лоферах, потому что кто-то схватил и напялил первые подошедшие по размеру, а именно мои – сухие, чистые и, главное, без запаха гниющих ногтей. Теперь я поступаю так, чтобы моя обувь не попадала в чужое поле зрения. Хотя совсем не боюсь грибка, подумаешь, ножной мицелий. После всех стимуляторов и корректоров, которые принимаю ежедневно, вряд ли на мне может зародиться хоть какая-то форма жизни. Просто я желаю носить персональные лоферы и только их. Кстати, ботинки тоже прячу под ящик и не вижу в этом ничего плохого, в Инструкции о правилах хранения общей обуви молчок.
Не мое сознание, но моя поясница хочет полежать на чем-нибудь мягком и начинает ныть только при мысли о гимнастическом зале. Куда больше бы сейчас подошла рефлексия на белом песке у кромки океана, даже не пришлось бы прилагать больших усилий, чтобы почувствовать гармонию и единение с природой. Хотя слияние с окружающей средой я чувствую уже в автобусе, везущем обратно в город. В транспорте назло Дарвину воняет потными обезьянами.
Гимнастикой мы занимаемся в Спортариуме в центре города. Пятиэтажное здание в форме пирамиды с зеркальным фасадом полное тренажеров и спортивных забав, с большим бассейном, в который категорически нельзя писать.
В гимнастическом зале я более всего тяготею к снаряду «скамейка», она стоит вдоль стены, приглашая передохнуть особо уставших укротителей «коня» и «козла». Но сидеть долго не разрешено. В Инструкции написано «оптимальное соотношение времени тренировки к отдыху 1:3», увы, не в пользу скамейки. Корректоры делают меня намного лучше, чем я есть на самом деле, поэтому отдыхаю всего пару минут и после обреченно вешу на кольцах. А потом высекаю искры из глаз, ударившись копчиком то ли о конскую голову, то ли конскую задницу – ни морды, ни хвоста ведь у спортивной твари нет.
Лучше всего я дружу с перекладиной: сначала подтягиваюсь – в Инструкции написано «минимум 10 раз», вот я и выполняю ровно десяток упражнений, а потом закидываю ноги наверх и отпускаю руки. Я называю это ножным висом, в таком положении удобно наблюдать за стараниями и страданиями других. Во-о-он Жан – тоже трехбуквенный, как и я, но не такой ловкий, в который раз пытается сделать двойное сальто и кричит то на «язык», то на «мостик». Лучше бы отругал собственную тяжелую задницу. Мы все тут парни примерно одного роста и телосложения, но задница у Жана слишком широкая и квадратная, будто взята из другого комплекта и намертво соединена с туловищем позвоночником, как шампуром. Если Жана поставить между двух собеседников, то он не сможет повернуться к каждому одним лишь корпусом, ибо его жопа всегда перемещается в пространстве вместе с торсом. Поэтому стараюсь общаться с этим парнем индивидуально или вовсе не говорить. И вообще, Жан – совершенно банальный человек, это незамысловатое имя ему идеально подходит. А я вот Боб, увы. Квадратный зад младше меня на год, родился в самом холодном месяце – июле. И живет вместе с другими, родившимися в июле. У них дом под номером 2029/7, а я живу под номером 2028/3. Никаких секретов.
Через несколько месяцев мы переселимся в новый квартал, условно новый, просто отремонтированный от и до. По сути это просто дома-дублеры, там и будем жить. А в нашем квартале начнется ремонт, ибо время движется в одном направлении. Скорей бы переехать, у кого-то будет классный вид из окна – на побережье с ветряками и причалом для лодок. Вот только комнаты там меньше. Настолько, что кровать спускается с потолка в 23.30, а утром в 7.00 автоматически поднимается. После обеда я поеду туда, согласно расписанию у меня трехчасовые малярные работы, в дом 2030/4/2. Помещения практически полностью обставлены новой мебелью, иначе как бы я смог сломать кровать на шестом этаже? Когда-нибудь и в доме 2028/3, в моей комнате будет вот такая чудо-кровать. На нынешней я проспал целых пятнадцать лет, но сейчас мне восемнадцать. Нет, я не провел первые три года жизни на полу. Просто это отдельная история. Не люблю предаваться воспоминаниям на голодный желудок. А жрать мне – кукурузному гимнасту – уже сильно хочется.
Пока шел до столовой, нагулял такой аппетит, что сделал вид, будто стою в очереди сразу четвертым. Объяснил так: просто отходил на пять минут в прачечную.
– Зачем? Мы сегодня не сдаем постельное, – нудит сзади Аарон.
Да он меня сегодня просто преследует!
– Аарон, дружище, я заглянул в прачечную, чтобы понюхать твои футболки. Никак не могу поверить, что такой умный и воспитанный человек, как ты, может вонять прокисшим козьим молоком, – максимально громко вру я.
Очередь принюхивается к Аарону. Я торжествую, и уже получив поднос с едой, добавляю:
– Если бросить в свежее молоко одежду Аарона, она выступит в роли сычужного фермента, и в итоге получится отличный радамер. М-м-м, обожаю козий сыр.
Отстояв в очереди, Аарон садится подальше от меня и ест, кажется, безо всякого аппетита. Впрочем, мой тоже угас, вкусовые рецепторы разочарованы – пресно и травянисто. Такое надо жевать под «Осенний сон», а после дремать, уткнувшись лицом в полезную ржаную лепешку. Суп из цукини и костистая рыба с картофелем – много костей и мало картофеля, и, чтобы все это пропихнуть в пищевод, мятный лимонад. «Я чувствую, что ем исключительно качественную и вкусную пищу, но верю, что в этом сезоне будет неурожай цукини» – да, я умею настраиваться, любой научится, если на его подносе окажется силос.
Вечером я должен оценить все съеденное и все проделанное, прочитанное, изученное за день, чтобы Миа передала данные в Ликвидацию. В свою очередь Миа поставит баллы каждому моему занятию, которое произошло в ее присутствии: сну, умыванию, бритью, правильному пробору в волосах… Каждый мой вдох хранится в Базе и анализируется программой «Исправитель». В Ликвидации постоянно размышляют об устранении всего получившего низкий балл. Иногда мне кажется, что дальше размышлений дела не идут. Хотя мне много чего кажется. Потому что надо всем этим трудятся лучшие умы – наши Наставники, заботящиеся о постоянном повышении качества жизни. Именно так написано в Инструкции. Но ведь пустые мюсли на завтрак и суп полный кабачков на обед – это же просто низкокалорийная катастрофа. И почему только у нас нет отрицательной десятибалльной шкалы?! И вообще, когда тебя так пристально изучают и оценивают, ты либо очень важный экземпляр, либо не особо нужный, наподобие тысячелистника – вроде бы сорняк, но может сгодиться в оздоровительном травяном сборе. Я стараюсь быть полезным. А разве можно иначе? Хотя между «стараюсь» и «получается» целая пропасть.
Кабачки ускоряют метаболизм настолько, что кажется, будто лифт поднимает на пятый этаж минут десять. Одна кабинка занята, а из второй выходит человек, который не поднимает сиденье. При виде меня удлиненное лицо Аарона поломам разрезает ухмылка – от уха до уха. Когда леплю батоны, я делаю подобные надрезы на сдобном тесте, чтобы лучше пропеклось. «Хлеборот, батоноголовый, сдобище…» – про себя я могу называть Аарона хоть как. В голове я многих называю иначе, нежели написано на их одежде. На моих вещах коротюсенькое «Боб», если прочитать наоборот, получится тоже самое. Абсолютно неинтересное имя. Лучше бы меня звали Обб или Ббо. Однозначно веселее звучит.
В Инструкции не запрещено иногда мочиться в раковину, увы, сейчас мне хочется большего. После туалета совершенно не желаю мыть руки в общей раковине: к раскисшему мылу прилип сомнительный волосок, а вот на полотенце уже безо всякого сомнения сопля. Не моя. Жаль, я не могу попасть в свою комнату с персональной чистой раковиной, утром мы выходим, и срабатывает замок, который откроется только в 22.00. До сна останется полтора часа. «Достаточного для отдыха и самоанализа» – гласит Инструкция, «достаточно для безделья и трёпа с Мией» – считаю я.
Пока еду на стройку, живот, так и не очухавшись от кабачкового супа, издает плохие кишечные звуки в сторону составителей меню. Это дает мне некоторое преимущество. В автобусе вокруг меня расступаются, вопросительно глядя, как на корову, поднявшую хвост: сейчас исторгнется только вонь или не только, а, старина Боб? Пусть думают что хотят, зато не оттопчут ноги до некроза мягких тканей. Здесь практически все общее, совместное, коллективное, предназначенное абсолютно для всех. Но только не мои ноги. Я очень дорожу ими, как и всем персональным.
На первом этаже дома 2030/4/2 мне выдают валик, которым предстоит водить по стенам туда-сюда, квадрат за квадратом, целых три часа с небольшими перерывами. Это валик для коллективного пользования. Потому он в засохшей краске. Мне страшно подумать о гигиене нижней части туловища, будь она тоже общей. По-хорошему валик надо бы сначала отмыть, но я сразу пихаю его в кювету и перекрашиваю когда-то ярко-зеленую стену в серую реальность с многочисленными подтеками. Впрочем, разводы и щедрые ручьи придают стене некую индивидуальность, но после второго слоя она исчезнет.
Контролирует малярную деятельность хорошо знакомый мне Ян. На него так положительно действуют утренние и вечерние регуляторы, стимуляторы, стабилизаторы, корректоры и прочие, одним словом, усреднители, что он уже второй год трудится в Контроле. Я помню Яна практически с того же момента, что и себя. Этот парень всегда стремился быть лучше других. Честное слово, он успел бы окучить половину кукурузного поля, пока я только-только переобулся. Ян – сверхсущество: человек-мотыга, человек-строитель, человек-электрик, человек-безропотный пожиратель цукини, в конце концов. Поэтому Ян и ему подобные попадают в Контроль, чтобы наблюдать, как мы моем туалеты, стрижем газоны, потрошим рыбу, плаваем брассом, читаем (а не бездельничаем) в Библиотеке полезные статьи и научные работы о мюонах и тау-лептонах, биоценозе и бентосных организмах, вникаем в абразию и суффозию, изучаем океанографию, радиомеханику, астрономию, всё-всё. Сейчас Ян должен оптимизировать мои малярные потуги.
– Хорошо, Боб! Очень хорошо! – говорит он.
Увы, именно со слова «хорошо» всегда начинается плохое. Если его сказал контролер. Они сперва всегда хвалят. Меня тоже научили сначала стимулировать. Коз и коров. Перед дойкой. Так животные дают больше молока.
– Даже отлично…
«Отлично» – провал такой глубины, что Марианская впадина в сравнении покажется обычной канавой. В данном случае это означает «второго раза будет явно маловато». Действительно так. Зато у кого-то будет целых три слоя серой краски – один основной и два бонусных, чтобы стало сере-пресеро – от души! Вообще-то мы редко получаем что-либо дополнительно: еще одно одеяло, порцию фисташкового мороженого больше двухсот грамм, запасные трусы на случай кабачковой диеты или факультативное внимание кого-нибудь из Наставников. Или помытый предыдущим маляром валик.
Однозначно в этой комнате поселится настоящий счастливчик: мало того, что на стенах три слоя краски, так еще из окна видно океанскую даль, в которую по вечерам погружается солнце. Тут можно лежать на кровати, которую я пока не успел сломать, смотреть на темнеющие волны, рассеянно говорить с адаптированными к тебе версиями Мии, Тильды или Кайлы, а в голове включать на полную громкость музыку Вивальди. Сейчас у меня из окна видно окно. В доме 2028/5, что напротив, живет парень по имени Гудбранд. Редкий случай, когда я доволен своим нехитрым ярлыком – Бобом. Кроме кашляющего имени он практически ничем не отличается от меня: носит серую одежду, соблюдает распорядок дня, оценивает каждый прожитый день по десятибалльной шкале, поднимает сиденье унитаза и, наверное, тоже не прочь иметь другой вид из окна. Скорей бы переехать!
Наношу слой за слоем, метр за метром, час за часом. Каждые тридцать-сорок минут рядом со мной возникает Ян, принимает работу, оценивает и дает добрые советы. В Инструкции написано так: «Добрые советы помогают нам стать совершеннее». За три часа я выслушал от этого сверх Яна столько насоветованного добра, что должен стать малярным гением, однако, сжав кулаки, держусь изо всех сил и остаюсь собой. По сути, по отношению к Бобу контролеры, подобно «Регулятору эрекции», выполняют единственную функцию: чтобы не стоял.
Однако же малярные работы затягивают, что-то в этом действительно есть. В следующей комнате обхожусь уже двумя слоями. Вдруг мне приходит мысль оставить послание, и пусть оно совсем ненадолго, наверняка уже завтра закрасят. Я пишу серым пальцем на зашпатлеванной и покрытой белой грунтовкой стене «Боб», а рядом ставлю свой фирменный знак – дугу, которая может выгибаться в разные стороны: направо, налево, вверх или вниз. Как именно – зависит только от моего настроения. Сегодня дуга вниз.
– Это символизирует твою улыбку? Схематичная улыбка, хм, интересно! – надоедает напоследок Ян и протягивает чистую руку, чтобы пожать мою грязную за хорошую работу.
– Нет, это символизирует мою правую ягодицу, – и, видя сверхнедоумение на лице контролера, добавляю. – Схематичная половина задницы. Если лежать на левом боку. Вот смотри, сейчас я будто бы перевернусь на правый, – и уже собираюсь снова макнуть палец в краску.
Но Ян останавливает, настойчиво провожает, даже сам вызывает лифт. Ему явно не понравилась такая художественная интеграция геометрии в анатомию. Анатометрия. Или геометомия. Ого, да я только что создал сразу две новые науки. Целых две науки из одной задницы. Удивительно, да? Хотя Робин с ландышевой рукой прав – меня порой сложно понять. Увы, я и сам себя не всегда понимаю.
После кукурузных, гимнастических и малярных дел, после всех этих физических упражнений наступает действительно замечательный час в Хобби Доме. Хобби Дом у нас любят абсолютно все. У каждого есть собственное увлечение, тут никакие усреднители не помогут.
До Хобби Дома нужно добираться на автобусе, надо пересечь почти весь город наискосок. Автобус будет делать частые остановки. Первая – у квартала-дублера, на ней стою я, минут через десять доедем до Цветариума – огромной вечно пахнущей клумбы, окольцованной синим кариоптерисом: одна половина ее расположена под открытым небом, другая под прозрачной поликарбонатной крышей, состоящей из шести частей, которая раскрывается при дожде, а сейчас издали похожа на огромный бутон. Сегодня тошнотворно воняет дохлыми мышами – здорово, значит, расцвела орхидея фаленопсис и теперь вся облеплена мухами. «Мы гордимся тем, что вырастили у себя редкие растения со всего мира» – говорится в Инструкции. И я тоже горжусь. В любом случае ухаживать за миддлемистом красным намного интереснее, чем за баттернатом. Потому что баттернат – это обычная тыква.
После всяких бальзаминов, монтбреций, кентрантусов, вульфений и кудреватых лилий мы останавливаемся у многокорпусного Оздоровления – разноэтажного и от того похожего на огромного верблюда, с горбом бледно-зеленого гнойного цвета, на вершине которого расположена взлетно-посадочная площадка для коптеров. С их помощью осуществляется бесконтактная, а значит безопасная оздоровительная связь с другими городами. Вторая коптерная площадка находится наверху башни Ликвидации. Какой же с нее, должно быть, открывается потрясающий вид. Который мне недоступен. По Инструкции я не могу подняться на крышу Ликвидации, это разрешено только Наставникам, у них одних имеются персональные коды доступа. За городом есть взлетные полосы для грузовых коптеров, там я был много раз.
В соседнем блоке лечат раны, ушибы и переломы. А здесь удаляют зубы и рассверливают дупла. Тут рассматривают под микроскопом какашки. В Оздоровлении работают специалисты с самыми добрыми сердцами, самыми умными головами и самыми крепкими руками.
Однажды я увидел фекалии под микроскопом, когда оздоровителя Хельгу срочно вызвали к пациенту. Зрелище, признаюсь, очень завораживающее. Элементы слизистой, остатки пищевых волокон, крахмал, макрофаги, эритроциты – все вместе смахивает на марсианский пейзаж, вид сверху. «Вдруг на Марсе тоже воняет дерьмом» – подумал я тогда и сразу же осознал, что не создан для работы с биоматериалом. Не мое это. А в «Лабораторию крови» или в «Отделение генетической коррекции» входить запрещено. По Оздоровлению вообще-то просто так не послоняешься, мы приезжаем сюда целенаправленно, хотя тут столько интересного. Вот у меня, например, недавно было задание забрать мусор и вымыть пол э-э-э… на Марсе.
Далее едем до остановки «Каури-парк». Помимо каури здесь растет много чего: ксеронома, ногоплодник и пушистый дакриум. Все деревья еще относительно молодые, их привезли сюда из других мест. У каури кожистые овальные листья, гладкая кора и здоровенные сине-зеленые шишки: мужские – цилиндрические, женские – шарообразные. Лет четырнадцать назад одну из них я засунул в рот. В те времена трудности не останавливали Боба – это была женская шишка, ага. Доставали ее в Оздоровлении, мне тогда здорово ободрали нёбо всякие добрые Хельги с крепкими ручищами. А на шишку я зла не держу. И вообще, я уважаю деревья, они молчаливые и очень стабильные – не меняются со времен саблезубых тигров, а может и абелизавров. Самое большое в мире каури старше жителей моего дома в сто раз. И, скорее всего, переживет и мое, и следующие поколения. Вдобавок это дерево зовут Тане Махута. Да-да, я просто рыдаю. Но оно растет далеко от нашего города, вряд ли я когда-нибудь плюну в его бессовестно древнюю и длинную тень. Зато одно дерево с цилиндрическими шишками (самое высокое и красивое во всем парке) я назвал Бобом, потому что каури вечнозеленые и почти бессмертные.
После парка автобус едет до «кирпича» Контроля – длинного двухэтажного здания. Тут у сверхлюдей «Центр повышения мастерства», контролеры должны всё выполнять лучше других и советовать остальным, чтобы получалось также. У них распорядок дня более насыщенный, чем у меня: с самого утра учеба и контроль за нашим трудом, а после, вместо Хобби Дома, они едут сюда и заводят в Базу данные о собственных успехах и чужих провалах, потом плавают, бегают, поливают лук-порей, разбирают шахматные этюды, изучают рельеф океанического дна, то есть перестают быть сверхговнюками. Но, и это самое главное, вместо полутора часов безделья перед сном супер-Яны исправляют не свои ошибки. «Это делает наше общество максимально эффективным, в нем каждый член готов подставить плечо другому члену» – так сказано в Инструкции. «Член к члену» – если вкратце. Вообще-то, стать контролером сложно и почетно. Я же предпочитаю трепаться с Мией или ясными вечерами разглядывать Крест, Муху и Центавра. Вот пока не возникало у меня желания перекрашивать стены. Даже за самим собой.
Наконец-то Хобби Дом. Со сферической прозрачной крышей и окнами намного выше моего роста, чтобы внутрь проникало максимум света. Издалека смахивает на парник для рассады баклажанов, огурцов, помидоров и перцев. Этакая теплица для юных, тянущихся к солнцу овощей.
«Хобби Дом – место для самовыражения, здесь разрешается заниматься всем, что доставляет удовольствие» – так написано в Инструкции. Веронике, например, приносит радость рисовать графику, используя голосовые команды. Сначала это были пейзажи. Как-то Вероника наорала на бесчувственный графический конструктор: «Темнее, еще темнее, горы выше, облака пушистее, еще пушистее… Чтобы были пушистые, как гузка у курицы… Нет, это гузка опаленной курицы». Версии графического конструктора обновляются часто, но тогда он не справился и начал выдавать сплошную пикселизацию, а после его долго перезагружали. Однажды Вероника попросила меня позировать. Тут все парни как на подбор, но, чувствую, я самый подбористый. Я стоял целый час, прямо-прямо, не шелохнувшись, как кукуруза в безветренный день. В итоге получился офтальмологический натюрморт: мой отсканированный левый глаз лежал на белоснежном фарфоровом блюдце, моргал и плакал чем-то мелким, черным, похожим на крысиный помет. Вероника сказала, что так видит мое самоочищение. Думаю, она в тот день забыла принять корректоры правой доли головного мозга, в итоге что-то пошло не так. Наверное, потом Веронике увеличили дозу. И теперь девушка рисует тени – чёткие такие, всех оттенков серого, от разных неживых предметов: стула, стола, кружки. Другие ребята в голос хвалят, мол, отличные картины, а мне подобное творчество не нравится. Но вслух Веронику я тоже хвалю. Мы ведь все в Хобби Доме стараемся, по-настоящему стараемся, не как я сегодня в поле. Поэтому сейчас прохожу мимо Вероники и одобрительно прищелкиваю языком. Вот это да, какая офигенная тень задней ножки стула – высший класс! А может я просто ничего не понимаю в тенистых картинах, да и вообще в искусстве, я же Боб. Хотя нет, капельку всё-таки смыслю. Мне «Черный квадрат» нравится, и не только из-за имени художника. Только на картине вовсе не квадрат. Там вход без выхода. Как к нам в город. Мы ведь не можем жить в других городах. Но к этому никто и не стремится – ко всяким длительным поездкам и новым знакомствам, ведь там всё точно также. Если верить Инструкции.
Вероника рисует. Кто-то становится счастливее от выпиливания разделочных досок, но не очень-то балдеет от шлифования – после кухонных работ я частенько вытаскиваю занозы, хотя допускаю, что дело в моих слишком ловких руках. Другие выделывают овечьи шкуры. Мы все занимаемся подготовкой сырья для ботинок, ремней и прочих кожаных изделий, но некоторых настолько тянет скоблить слой подкожной клетчатки, что они и в Хобби Доме этому посвящают время. Удивительные люди, ага. Ведь соленые шкуры воняют ужасней ландышей!
Я же из всех «овечьих страстей» как-то выбрал фелтинг, задумал свалять маленького поссума и кинуть его за шиворот чересчур талантливой Веронике, она как раз боится поссумов. Люблю такие совпадения. Только вместо «страха Вероники» у меня получилась комковатая тушка единственной бескилевой птицы – киви. Но ведь комки и образовались именно потому, что это очень несуразная птаха. Тогда я валял, валял и валял дальше в надежде, что из мокрой шерсти проглянет кто-нибудь ужасный, и чувствовал себя при этом войлочным скульптором. Получился огромный катыш – плотный, ровный и тяжелый. Вероника сказала, что я зря столько шерсти перевел, нет бы похвалить – для нее же старался.
Но не рукоделием единым жив человек. В Хобби Доме вовсе не обязательно печатать на принтере красивые поделки с натуральными ароматами. Кому в принципе нужна искусственная роза, которая пусть и пахнет настоящей и также постепенно увядает за неделю, если в Цветариуме благоухают живые розовые кусты? Зато все не прочь попробовать новый вариант карамели в виде крошечной Эйфелевой башни. Этот рецепт уксусно-шоколадно-горохово-рыбной конфеты придумал я. Вкус получился таким насыщенным, что из носа вылетали брызги, хотелось громко закричать или что-нибудь сломать, кстати, такой эффект ни один из наших стимуляторов не дает. А я-то пробовал и двойную, и тройную их дозу, так вот, мои конфеты однозначно круче. Но за десерт меня никто не похвалил, наоборот, ругали все подряд и девушка Вероника тоже. Не за вкусовое шоу на входе, а за звуковое. На выходе. Через пару часов.
Но главное, в Хобби Доме разрешено петь. В микрофон. Без микрофона и петь незачем. Разве можно поделиться счастьем и хорошим настроением потихоньку? Так-то. Поэтому два раза в неделю я полноценно изливаюсь счастьем в Хобби Доме. До хрипоты. Я наполняю смыслом то, что слышал с утра. Сегодняшний день начался унылым Арчибальдом. Настало время оживить «Осенний сон». Сперва надо проверить оборудование. Я кашляю в визуализацию микрофона и говорю:
– Боб, бббо, обббб, раз-два-три, – а сам настраиваю эффект длинного эха.
Сначала микрофон трещит, шипит, а потом откликается «ббо-о-о-оббри-и-и». Ну и я «бобрю», то есть импровизирую.
О, дорогой Арчи, ты написал клёвую сонную музыку
Под твою музыку хочется оседлать гимнастического коня-я-я
И скакать на плотно набитом иноходце по рядам с кукурузо-о-ой
Пока не выпадут металлические ноги из туловИща-а-а
Это конская боль, это конская боль, бо-о-оль коня-я-я
Парапа-парара-парапам-парабам…
Да! Я неимоверно талантлив! Потому что при этом еще и танцую: кружусь волчком и ловко выделываю ногами сложные кренделя. Я даже умею прыгать на жопе. Я могу петь руками «конская боль». Такое никому не по силам. Я безусловно талантлив, но занимаюсь пением в комнате с толстыми стенами. Впрочем, недостаточно толстыми. Иногда меня слышно на улице. Здорово, когда много слушателей. Правда, зритель всего один, зато подмигивает, улыбается и хлопает в ладоши. Из зеркала на стене. Жаль, что для Хобби Дома выделен всего час. А в другом месте мне или нельзя петь, или совсем не до песен.
После психологической разгрузки (а что мы еще делаем в Хобби Доме?), я должен учиться в Библиотеке. Это большая бетонная коробка, практически без окон, они есть только в конце коридоров – на торцах здания. Потому что за окнами летают всякие отвлекающие моменты – птицы и облака, возможно даже кометы. У меня так точно иногда промелькивают небесные тела.
Сегодня я иду в Библиотеку пешком, наискосок через маленький сквер. Обожаю гулять, еще успею отсидеть ягодицы до абсолютной плоскости. У меня впереди несколько занятий по полчаса, каждое в разных кабинетах. А еще я обязательно должен прочитать то, что индивидуально порекомендует «Исправитель» – аналитическая образовательная прога, написанная Наставниками (а кем же еще?) – нашими преподавателями, нашими светочами, нашим всем. Именно так сказано в Инструкции. Программа подбирает каждому условному Бобу статьи на основании ежедневных, ежемесячных, ежегодных, в общем, пожизненных данных, собранных от нас, которые Мии-Тильды-Кайлы передают в Ликвидацию, а также на основании сообщений о практически каждом нашем шаге, полученных от самих персональных помощников и Наставников, принимая во внимание оценки контролеров и постоянное тестирование по изученным материалам. Цель «Исправителя»: закреплять изученный материал, расширять кругозор и объяснять Бобам-Жанам-Робинам необходимость всего того, что здесь происходит. Причем объяснять как бы невзначай. Например, я сегодня не в восторге от кабачкового супа, о чем непременно скажу персональной помощнице-всезнайке. Миа отправит один балл за овощную похлебку в Ликвидацию, а попросту разместит в Базе, в ячейке «Боб №2028/3» напротив графы «завтрак». Потом в Базу заползет «Исправитель» – эдакий голодный паук, обитающий в городской сети, чтобы исследовать информацию и подготовить для меня статьи о пользе первых блюд из кустовой разновидности тыквы обыкновенной, о большом значении растительной клетчатки и прочих пастернаках. Скорее всего, я прочитаю об этом уже сегодня-завтра – «Исправитель» старается улучшить нас как можно скорее. А так как это будут не самые занимательные строки, то хочется влепить похлебке из цукини десятку. Но если я так сделаю, не придется ли завтра снова хлебать кабачковую жижу? Читать-то можно и по диагонали, а вот питаться по диагонали я не умею. Поэтому вечером я буду предельно честным.
Первым уроком биология, занимаюсь с Изольдой. Настоящая Изольда умерла около десяти лет назад, и меня обучает программа «Изольда» с точнейшей визуализацией Наставницы. Такая же внимательная и вечно подозревающая, как и предыдущая живая версия. Датчики движения вшиты и на ее лице, и на затылке, поэтому я не имею возможности даже почесаться. Светло-зеленая, как полежавшая на солнце картошка, голова Изольды поворачивается на сто восемьдесят градусов и требует:
– Повтори-ка, что я сейчас сказала, Боб.
Я упорствую. И в эту минуту жалею, что рядом нет Мии – помощница знает почти всё, внутри виртуальной черепной коробки электронный фарш, а моя голова наполнена всего лишь жалкими нейронами. Макушка вот-вот задымится под взглядом Изольды. Как же сейчас хочется орудовать мотыгой, красить стены, ловить крабов, мести улицы и выжигать дотла все виды поганых лишайников.
– Так-то, Боб, не надо вертеться. Продолжим, лихенология – наука о лишайниках. А сами лишайники – это симбиотические ассоциации грибов и зеленых водорослей и/или цианобактерий…
Изольда сунет мне под нос изображение эрикоидной микориазы, затем лобарии ямчатой, эвернии шелушащейся и, наконец, черни. Чернь наиболее симпатична хотя бы за краткость. Чернь – просто загляденье на фоне эрикоидной микориазы. Все эти микобионты и фотобионты вблизи кажутся отвратительной заразной массой, и плевать накипные ли они, листоватые или кустистые. И вообще, любое из занятий с Изольдой смахивает на тренировку речевого аппарата и чувства брезгливости. Именно так. Изольда учит меня биологическим скороговоркам и всяким гадостям, типа сальпуги.
– Запомни, Боб, следующее. Лишайники размножаются вегетативным, бесполым и половым путем, – продолжает она урок.
– Ух ты! – завидую я лишайникам.
Хорошо, что Изольда сегодня моя первая Наставница. Конечно, я в полном восторге от совокуплений лишайников, но после познавательной лихенологии смена обстановки и практическое занятие по локальному экстремуму функций нескольких переменных – просто глоток свежего воздуха. Высшая математика реально делает меня – человека по имени Боб – умнее представителей отдела лишайников. Микобионт Боб был бы не в состоянии составить уравнение Лагранжа и вычислить частные производные. А я делаю это легко. И не верчусь. Однако Габриэль – наш математик и шахматист, никогда меня не хвалит. Аарона стимулирует, а меня нет. Понятно, ибо не Аарон когда-то выиграл у него партию на городском турнире. Я в тот день классно экспериментировал со стимуляторами и чувствовал себя прямо-таки всадником на шахматном коне. Вот только ночью настолько жутко болела голова, что глаз не смог сомкнуть. На обследовании в Оздоровлении я обо всем откровенно рассказал. Тогда мне сократили периодичность приема и понизили дозировку. Вторую партию с Габриэлем я, понятное дело, зарубил. Увы, я оказался не настолько силен в защите Шифмана и сдался еще в начале миттельшпиля. Почему бы Габриэлю не помнить исключительно мои слабости?
На уроках он всегда гладко причесан на прямой пробор, но, когда сталкиваешься с ним на улице, замечаешь, что Наставник может быть весьма косматым и вихрастым. В запущенной форме. Вот такая уличная виртуализация живого человека.
В конце занятия спрашиваю Габриэля.
– Я делаю успехи?
– Всё очень относительно, Боб.
Математик до сих пор помнит неправильную шахматную партию, ага.
Но я настойчив.
– Почему? Я ведь решил все задачи правильно и досрочно!
– Ты живешь в доме 2028, так? (киваю) У меня есть ученик из дома 2031/1 – Георгий, он не просто решает, а ищет максимально красивый способ. А ведь он моложе тебя. Понимаешь, к чему я клоню, Боб?
Моя череп раскрывается, и из него выскакивает плохой и чересчур обиженный на локальный экстремум человек. Его тоже зовут Боб. Он подмигивает Габриэлю и говорит:
– Конечно же понимаю! Я мог тогда обыграть тебя нудно и несимпатично, но сделал это так, как Георгий из дома 2031/1 решает задачи. Понимаешь, о чем я, Габриэль?
Габриэль показывает мне на дверь. Молча.
После настают полчаса географии. Всемирной географии. Я со всей приглушенной корректорами и регуляторами страстью тянусь к знаниям о далеких континентах, океанах, морях, островах, мысах Доброй Надежды, Рока, Дежнева, Канальи (почему-то именно туда мне хочется отправить Аарона). Я очень тщательно изучаю карты, маршруты путешественников, шельфовый рельеф холодных морей… Я знаю, где находятся запад и восток, где полюс Южный, а где Северный. А еще легко определю точные градусы широты и долготы точки, в которой, возможно, навсегда застрял я. Просто крошечная точка, которой даже нет на глобусе. Ни один житель нашего города никогда не будет кидать гальку в пингвинов, собирать морошку в тундре, отбиваясь от противного гнуса, покорять снежные конусы Гималаев или топтать ледяной панцирь Антарктиды. Я никогда нигде не побываю, именно поэтому география мне безумно интересна. Как, впрочем, и астрономия. Мир вне нашего города – огромный, манящий и загадочный, как бесконечный космос, в который я никогда не выйду даже в самом надежном скафандре или выйду только посмертно вместе с дымом после кремации. Я не рассказываю об этих мыслях никому, даже Мии. Чтобы «Исправитель» не заменил лекции по всемирной географии на уроки местного почвоведения, особенно на практикумы по прополке моркови. Но ведь внутри себя можно мечтать о чем угодно. Разве нет?
У нашего географа имя тоже короткое, но, в отличие от моего, певучее. Тилли-тилли-тиллилим. Наставника зовут Тилль. В его распоряжении множество интерактивных карт, атласов и разных моделей, но Тилль похоже не любит их. Предпочитает все показывать на старом глобусе, который стоит на небольшом постаменте посреди кабинета. Глобус выглядит неважно, как и сам Тилль, – есть проплешины и возрастная блёклость, поэтому про себя я именую и учебное пособие, и Тилля полезными ископаемыми.
Захожу в кабинет, радостно здороваясь. И вот Тилль начинает вращаться вокруг глобуса, потому что самостоятельно географический реквизит давно не крутится. А после вместе с географом и я огибаю картонную Землю, словно искусственный пронумерованный спутник «Боб 2028/3».
Сегодня подробно изучаем литосферные плиты, лет двенадцать назад я уже ознакомился с некоторыми – теми, что условно рядом с нами. Нынче дошла очередь до остальных. Вот маленькие плиты: Хуан де Фука, Кокос, Карибская и Наска. И огромные, размерами в десятки миллионов квадратных километров: Североамериканская, Южноамериканская, Африканская, Антарктическая и Евразийская. Теперь я знаю, что толща земной коры достигает 150-350 км на материках, а в океанах всего 5-90 км. Вспоминаю и давно пройденный материал о том, что литосферные платформы постоянно движутся и тектонически воздействуют друг на друга, и от этого зависит динамика и структура поверхности. Хорошо, что плиты смещаются всего на 5-18 см в год, плавая на подушке из раскаленной магмы, иначе бы Эверестов могло бы быть несколько сотен, а Боба – ни одного. Жаль, что география у меня в расписании не так часто, как хотелось бы.
На статистике умудряюсь заснуть. Отключаюсь на полминуты на самом интересном месте. Клювоносый и седой, смахивающий на орлана-белохвоста Наставник Александр так неинтересно излагает о показателях тесноты связи по шкале Чеддока, что я выдерживаю только «слабую» и просыпаюсь уже на «весьма высокой».
– Корреляция и сила связи, Боб! – кричит мне прямо в ухо Орлан.
– Где t – коэффициент доверия, а N – объем генеральной совокупности, Александр! – вздрогнув от неожиданности, выдаю я формулу с прошлого занятия.
– Так, так, – хищно потирая лапы, говорит Александр. – Так, так, та-а-ак…
Остаток времени Наставник проводит за тем, что строчит недвусмысленные послания для «Исправителя». Это значит, что мне придется погрузиться в шкалу Чеддока и еще в десяток новых формул самостоятельно, а потом сдать тест, наверняка не один, а если провалю, то учить заново. Жаль, что в ответ я ничего не могу рассказать про статистического орлана «Исправителю», у меня нет доступа к программе. Никакого. Неограниченный доступ есть у Наставников, ограниченный – у контролеров. Кроме того Наставник может просто написать «ученик Боб № 2028/3 не усвоил такой-то материал» и всё. А тому же Яну придется оценить насколько я тупица по шкале от 1 до 10. Контролеры редко опускают нас ниже пятерки, ведь тогда получается, что они сами или плохо советуют, или попросту не умеют советовать, или вовсе не знают, что именно посоветовать. Вот такая получилась «исправительная» статистика. Попрошу сегодня Мию побубнить на ночь про шкалу Чеддока, тогда наверняка можно будет пропустить прием «Корректора сна». Усредненные показатели сами по себе действуют на нервную систему угнетающе.
Завершает мое сегодняшнее просвещение лекция по «Животноводству». Честно сказать, я люблю крупный рогатый скот употреблять в пищу, особенно в жареном виде, а не выращивать или тем более всесторонне изучать. Но сегодня я увлекся. Только не голштино-фризской молочной породой, а Наставницей. Она, наверное, самая молодая из Ликвидации. Теоретическое «Животноводство» у меня в постоянном расписании только последние четыре месяца, а вот практика давным-давно. У Анне Каролины сегодня особенно грустные глаза и такая полная тугая грудь, что, несмотря на хорошую дозу «Регулятора эрекции», я очень сильно хочу ее подоить, дергая одновременно и за Анне, и за Каролину. Вот почему одному человеку дается и шикарное двойное имя, и большая двойная грудь?! Я шепчу «Анне, Каролина, раз, два». Учительница делает вид, а может, и правда, не слышит, переключаясь на симментальскую породу.
– Крепкая конституция, широкая спина, приподнятый крестец, толстая кожа, округлое вымя и крупные соски. Коровы весят до шестисот пятидесяти килограмм, быки больше тонны. Масть от палевой до красной, – говорит Анне Каролина и смотрит мне в глаза.
Чувствую, как кровь из головы устремляется вниз, и я сам становлюсь красным симментальским быком, готовым к безудержному животному спариванию, да такому, что все лишайники обзавидуются. Но тут Анне Каролина переходит на жирность молока, и вот уже проснувшийся голод пересиливает инстинкт размножения. И от прежнего красного быка-производителя остается лишь пылающий стыд на моих щеках. Сейчас бы проглотить парочку голландских годовалых телков в виде стейка, гуляша, бефстроганов или жаркого. И наплевать, если на гарнир дадут паровые кабачки! От голода Анне Каролина постепенно становится все менее и менее молочной, глаза ее все менее и менее грустными, и опля! коровье время почти истекло.
Еле дожидаюсь окончания урока и несусь в читальный зал, чтобы уткнуться в подборку материала для ячейки «Боб №2028/3». Ищу свободный угол, не хочу сидеть за столом в середине огромной комнаты, как другие. Настраиваю экран напротив морды (после «Животноводства» у меня до сих пор не лицо) и делаю сосредоточенный вид. Классно, что я умею читать по диагонали.
Миа все-таки сдала меня! А кто еще мог наябедничать про недостаточно тщательную чистку двадцати восьми зубов? Приходится диагоналить кариесные, пульпитные, периодонтитные и пародонтозные статьи. Ну вот, теперь у меня болят фантомные зубы мудрости, четыре разом. Спасибо, отличная статейка! И голод уже не такой сильный, зато тянет несколько раз прополоскать ротовую полость. Всё-таки «Исправитель» знает свое дело.
Последняя статья всегда самая короткая – пара предложений, но всегда очень важная. Наставники сообща накануне продумывают «настроение дня». Сегодня это всего три послания:
Работая руками, не расслабляй мозг! (это про меня, я ни на секунду не прерываю мыслительный процесс, я могу сунуть в карманы руки, но не извилины)
Полезная еда не всегда должна быть вкусной! (увы, запахло пригоревшими кабачковыми оладьями)
Если ты в чем-то засомневался, просто посмотри в Инструкцию (вероятно, мы много сомневаемся, поэтому Инструкция постоянно расширяется, как Вселенная, хотя почему как, Инструкция и есть наша Вселенная)
После я спускаюсь по лестнице и напеваю «песенку Арчибальда» вполголоса, я же воспитанный человек:
Это конская боль, это конская боль, бо-о-оль коня-я-я
Парапа-парара-парапам-парабам…
И тут моя нога наступает на что-то черно-белое. На твердотельный накопитель памяти. Такие давно устарели, я застал их, будучи совсем маленьким. А сейчас подобные накопители и вовсе не нужны, компьютерные атавизмы и только. Пластиковый корпус под моим весом треснул, но возможно микросхемы и контроллер целы. Поднимаю с пола и читаю информацию на обороте. Ха-ха-ха! Память всего два терабайта – у меня в руках настоящий артефакт! С технологией быстрой записи. Хотя разве может иначе? Неужели информация записывается какое-то ощутимое время, а не практически мгновенно?
– Хм-м, – я озираюсь по сторонам и быстро сую твердотельный раритет в карман. – Хм-м. Надеюсь, Миа сможет это открыть. Вдруг там не кариесные статьи, а, например, про динозавров или мамонтов, которых съели пещерные люди. Тогда можно прочитать, а потом найти хозяина, чтобы отдать. Конечно же я верну. Хм-м.
Я выхожу из Библиотеки чуть умнее прежнего и успеваю поймать в ладонь первую крупную каплю обещанного Мией «небольшого» дождя, который за пару секунд превращается в косой ливень. Эти мгновения и есть то самое ощутимое время. Скрыться негде. Остановка находится между Библиотекой и башней Ликвидации, я подбегаю к ней в состоянии невыжатой половой тряпки. В автобусе некоторые более сухие горожане уважительно образуют вокруг меня просторный круг, а сами отдавливают друг другу ноги и пробуют локтями ребра на прочность. Иногда так мало надо для хорошего настроения.
– Привет. Я – Боб, – говорю я и, лучезарно улыбаясь, делаю полный оборот вокруг собственной оси, чтобы насладиться недовольными лицами.
И мой положительный настрой не в силах испортить даже гастрономические промахи. Это даже не кабачковые оладьи, а пресная запеканка из цукини. Взамен хлеба сверху насыпали горсть сухариков. Вместо бодрящего чая выдали смузи из чего-то кислого. Я пытаюсь заключить сделку с Аароном, мы снова за одним столиком. Люблю такие совпадения, ага.
– Аарон, как ты смотришь на то, чтобы махнуть смузи на мою чудесную кабачковую запеканку?
– Нет, – Аарон жадно делает глоток.
– Осторожно! Не подавись! – предупреждаю я. – А если к запеканке я добавлю половину, нет, добавлю-ка, пожалуй, все сухари. Они отлично насыщают, поверь.
Но тот мотает головой и мычит с полным ртом явно что-то нехорошее. Я допиваю в меру кислый и без меры полезный смузи, встаю и на прощанье хлопаю Аарона по плечу:
– Поднимай сиденье, иначе никакие корректоры не спасут тебя от ночных кошмаров, – говорю я.
Аарон давится, дело выполнено на десять баллов. Вот теперь пора домой.
– Сегодня, в общем-то, был замечательный денек, – первое, что я сообщаю Мии. – �