Профессия – лгунья

I

Меня всегда тяготил оседлый образ жизни. Размеренность и покой казались мне какой-то издёвкой судьбы. С самого детства моя жизнь часто была авральной. В школе я с пятерок резко скатывалась на двойки. Потом вдруг спохватывалась и спешно выкарабкивалась в хорошистки на короткое время. А когда меня утомляла роль положительной девочки, я снова превращалась в двоечницу. В отношениях с друзьями я тоже не выносила постоянства и, поэтому то обзаводилась бесчисленными обременительными знакомствами, то вдруг резко принимала решение распрощаться со всеми сразу, и оставалась совсем одна. В своей комнате мне позволялось делать всё, что захочу. Я разрисовывала стены в разные цвета, сама передвигала неподъемное пианино из угла в угол, и в завершение своего отрочества выломала огромную нишу, выложенную кирпичом. Мне нужно было куда-то девать свою избыточную энергию. Я задыхалась от однообразия и размеренности жизни.

Позже я уехала из своего города детства и поступила в университет. Как я там училась, по истечении лет совсем непонятно, потому что я не училась, а только и занималась тем, что создавала себе иллюзию радикальных перемен. Потом я вышла замуж и впала в блаженно-апатичное забытьё. Мне только хотелось удержать и сохранить моё тихое семейное счастье. Я вывернула свои залежалые пакеты с мулиными нитками и с наслаждением целыми днями вышивала крестиком. Я верила, что этот долгожданный внутренний покой больше не оставит меня. Но я обманулась. Это продолжалось недолго. Беличье колесо жизни снова повергло меня в уныние.

Наш семейный плот сонно болтался в стоячей воде безденежья, экономии и апатии. Я хотела выживать, бежать, стремиться. Это как нарастающий зуд у наркомана, который не может получить свою дозу. Вначале мне нужно было куда-то потихоньку идти. Потом хотелось бежать до одышки. Потом бежать, бежать и убежать.

II

И скоро я на самом деле убежала. Точнее, улетела. Я подписала шестимесячный контракт для работы в Японии. Я ехала работать певицей в ночной клуб. Неизвестность пугала меня и одновременно внушала какое-то трепетное чувство, как в детстве перед просмотром сказки в кинотеатре.

Мне сказали, что со мной полетит еще одна девушка, показали ее фото, вручили билет на самолет, пожелали счастливого пути, и я бросилась в неизвестность, как парашютист выпрыгивает из вертолета для прыжка.

Время вылета приближалось. Своей будущей сотрудницы в аэропорту я не встретила. Я не хотела прыгать со своим парашютом в одиночестве. И когда объявили мой рейс, я, обречённая, ватными ногами поплелась на посадку. В углу возилась с какими-то бумагами черноволосая худощавая девушка. Взгляд у нее был растерянный и беспомощный. Я узнала ее скорее не по фотографии, а именно по этому выражению лица, которое в тот момент так соответствовало моему душевному состоянию.

– Вы – Оля? – спросила я. Это прозвучало, как мольба. Если бы я добавила: «Умоляю, не говорите, что вы – не Оля», это было бы очень честно, потому что мои интонации говорили именно это.

– Ой, да-а! А вы Саша? – проговорила она, выдохнув с облегчением.

Оказалось, что летим мы в разных отделениях. Нам ничего не оставалось, как договориться о встрече в аэропорту Ниигаты.

Самолет оторвался от земли. Я смотрела в иллюминатор и видела уменьшающуюся под нами землю. Дома, леса, деревья в желтеющей листве становились крошечными на моих глазах. Мне хотелось разрыдаться от волнения. Я смотрела вниз и никак не могла понять, почему люди живут такими мелкими ничтожными страстями. Так много времени тратят на выяснения отношений, доказывают друг другу, кто прав и кто виноват, и кто чего стоит в этой короткой жизни. Всё было таким маленьким и бренным, как эта земля под нами, тающая в облаках. Потом я увидела море. Оно было похоже на бескрайние поля разлитого то ли пластика, то ли резины. Оно не было живым с большой высоты.

С Ольгой мы увиделись на выходе из самолета. Позеленевшие после посадки, мы ничего не слышали и утратили способность говорить. Я едва сдерживала рвоту. Ольге сдерживать было нечего. Она всё оставила в самолете в пакетике.

Меня обуяла меланхолия. Я мучительно сознавала, что в течение шести месяцев не смогу целовать маленькие ручки своего ребёнка.

Стоя в очереди возле таможенного контроля, я украдкой разглядывала свою новую знакомую. Эффектная, стройная и длинноногая, она легко общалась и улыбалась доброй светлой улыбкой. Блестящие чёрные волосы были по пояс. «Что за обстоятельства вынудили такую яркую девушку отправиться в Японию в качестве обыкновенной хостесс», – удивлялась я про себя. В контракте это было завуалировано словом «танцовщица». Я не вполне понимала, что такое хостесс, но предполагала, что это что-то вроде прислуги или официантки. Я слишком хороший смысл вкладывала в это слово. «Но я-то еду певицей, а не хостесс», – напомнила я себе. Эта мысль грела мне душу.

К нам подошел какой-то взъерошенный парень с засаленными волосами и нездоровыми кругами под глазами.

– Вы впервые в Японии. Да, девушки? – сказал он почти утвердительно.

– Да, – промямлила Ольга рассеянно.

Я избрала тактику сурового молчания. Засаленные волосы и круги под глазами внушали мне уверенность, что он подозрительный тип.

– По вашим глазам сразу видно, что вы впервые в этой стране. Так захотелось поддержать вас.

Он представился Вадимом и стал разглагольствовать о культуре и быте японцев. Он говорил, что песенки у них похожи на детские. Что все японцы педантичные и честные.

– И вообще, японцы – тоже люди, – заключил он высокомерно.

Перед выходом из аэропорта он подарил нам таксофонную карту и дал свой номер телефона:

– Обещайте, что позвоните, – потребовал он, прощаясь.

– Обещаем, – вяло отвечала Ольга.

Возле стеклянных дверей аэропорта стояла маленькая пожилая японка и держала в руках таблички, на которых полувысохшим фломастером были начерканы имена: «Olga Yakovenko» и «Aleksandra Strelkova». Это были наши имена, но мы не видели ни их, ни крошечной японки. Мы смотрели поверх её головы и бежали куда-то мимо неё с вытаращенными глазами. Так что ей пришлось догнать нас, опередить и едва ни ткнуть нам прямо в носы этими табличками. Мы были так впечатлены и стерильностью аэропорта, и той красотой, которая царствовала за его пределами, что от радости и восторга нечаянно, как-то небрежно, почти вскользь, поздоровались с этой женщиной. Она слащаво улыбалась и заглядывала снизу вверх нам в глаза.

– My name is Tanakasan, – сладким голоском пропела она, – Are you Aleksandra? – спросила она, ткнув в меня пальцем?

Я кивнула.

– You Olga?

– Yes, – ответила Ольга со значением.

На этом Ольгины познания английского языка закончились. И вышло само собой, что ответственность за переговоры полностью возлагается на меня.

Танакасан показала, где стоит её пикап, и неожиданно попыталась выхватить у меня из рук мою огромную сумку, но тут же поняла, что допустила оплошность. Для её маленького роста и ничтожного веса сумка оказалась совсем неподъемной. Она оставила попытку помочь мне и с независимым видом потешно засеменила маленькими ножками к своему пикапу. Казалось, будто у неё вместо обуви были колодки, так смешно она ходила.

От Ниигаты до Кавасаки предстоял долгий путь. Притормозив возле застеклённого кафе, Танака предложила подкрепиться. Там, внутри за стеклом, будто на витрине, обедали люди. Мы есть не хотели. Слишком были заворожены тем, что видели.

Мы мчались по идеально гладкой трассе со скоростью 140 километров в час. Скорость не ощущалась. Вдоль дорог мелькали какие-то невероятно красивые сказочные дворики с удивительными диковинными цветами и деревьями, каких я не встречала в России. Деревья напоминали огромных бабочек с ярко-зелеными махровыми крыльями. Во дворах и за их пределами изобиловали бонсаи. В Ниигате была осень. Робкая, нежная, едва дающая о себе знать. Дул теплый ласкающий ветер. Я чувствовала и радость от погружения в этот новый мир, и горечь от того, что этот мир чужой, и эйфорию, что я всё же смогла это увидеть.

Танака протянула нам пакет с какими-то булками, но нас, почему-то, одолела неожиданно нахлынувшая робость. Как зомбированные, мы повторяли:

– Спасибо, мы не голодны, мы не голодны.

Танака, прикованная вниманием к дороге, не видела нашего беспочвенного смущения.

– Ну так что, не хотите? – уточнила она в последний раз.

– Ну, может, чуть-чуть? – прошептала, наконец, проголодавшаяся Ольга, и протянула ей руку со сложенными в щепотку пальцами. Танака не увидела этого отчаянно-просящего жеста и проглотила булку одним махом. Какие-то секунды Оля сидела, не двигаясь, со сложенной в щепоть рукой. После этого потешного замешательства мы, переглянувшись, прыснули от хохота и долго не могли остановиться. Нас так и корчило от смеха.

Танака сделала остановку, вышла из машины и позвала нас за собой, оставив распахнутой дверцу.

– Не опасно так оставлять? – спросила я.

Она лишь улыбнулась моему вопросу и смешно побежала крошечными шажочками в сторону кафе. Это больше походило не на бег, а на топтание на месте быстрым шагом.

– Скоростная черепашка, – сказала с улыбкой Ольга, глядя ей вслед.

Мы отправились в туалет и тщетно пытались открыть вперёд дверь, которая выдвигалась на шарнирах. Упорно искали смыв на унитазе, который срабатывал без нашей помощи. Вздрагивали от звука магнитофончика с записью журчащей воды. Мы были похожи на дикарей, которых повергли в шок достижения цивилизации. Танака сходила в кафе и принесла нам чаю со вкусом пропавшего бульона. Она утверждала, что эта штука повышает тонус и как-то почти мистически действует на кожу лица, которое разгладится в считанные дни. Мы хотели, чтобы наши лица разгладились, и, морщась, пили подозрительный чай.

Когда стемнело, мы добрались до Токио. С бешеной скоростью мы мчались по двух-трехэтажным дорогам, завороженно глядя на сказочные иллюминации мегаполиса, время от времени вскакивая и взвизгивая от восторга.

III

Поздней ночью мы добрались до Кавасаки. Это был уютный красивый город, где нам и предстояло работать. Вдоль дорог стояли кашпо с цветами. Поражало невероятное изобилие удивительно красивых, самых разных цветов. И хоть склонности к клептомании у меня никогда не наблюдалось, я всё же не могла понять, почему никому не приходит в голову в этой стране невзначай прихватить с собой кашпо с цикломеном или азалией. Еще мы видели огромное множество деревьев, облепленных какими-то цитрусовыми. Кусты азалий с разноцветными цветами, красными, бордовыми, белыми, розовыми, стояли стеной, образуя необычайно красивый цветочный забор. В Кавасаки бушевало лето. Теплое, нежное, необыкновенно красивое.

Мы сильно вымотались и хотели спать. Но Танака растормошила нас, потребовала накраситься и выучить по-японски какую-то речь. По-русски это звучало так: «Меня зовут… (тут нужно было сказать вымышленное бизнес-имя). Я рада встрече. Я буду очень стараться, потому что хочу быть лучшей». Мы осилили лишь первое предложение, со страшным трудом одолев пустые, ни о чём не говорящие нам сочетания звуков. «Меня зовут…». Я почему-то захотела быть Катей. А Ольге предложила стать Лизой.

– Тебе идёт это имя, – утверждала я.

Танака припарковала машину на стоянке, и мы направились в клуб. От стоянки до клуба мы прошли через узкий людный квартальчик. Люди смотрели на нас с любопытством. Пожилой пьяный японец, еще издалека завидев нас, раскланялся и вдруг выпалил махом:

– Дратуте! Хоросо! Позаруста!

Мы рассмеялись и тоже ответили ему поклоном.

На крыльце клуба под освещением маленьких тусклых фонариков стоял молодой приятный японец в костюме. Откровенно нас разглядывая, парень улыбался во весь рот и привычным манерным движением откидывал со лба чёлку. Переговорив с Танакой, он жестом позвал всех вовнутрь. На нас пахнуло атмосферой дешёвого низкопробного клуба, который, как выяснилось позже, оказался далеко не дешевым. На больших диванах с засаленной старой обивкой сидели мужчины с женщинами и пели под караоке. Слышался громкий женский смех.

– Я представляла, что японки держатся очень скромно в обществе, – сказала я Ольге.

Она усмехнулась:

– Ну какие же это японки? Это филиппинки.

– Как? Разве это не мужья с женами отдыхают?

– Что тут делать женам, когда их мужья идут к хостесс?

– Эти женщины и есть хостесс? – у меня округлились глаза.

– Конечно! Какая ты наивная! – засмеялась Ольга.

Я стала приглядываться к женским лицам в зале. Теперь было очевидно, что они совсем не похожи на японок. Это тоже были азиатские лица с характерным разрезом глаз. Но вдавленные переносицы и размазанные носы с большими, будто опухшими, ноздрями сильно отличали филиппинок от японок.

Стоял табачный чад. По ковровому покрытию с невозмутимым видом прополз таракан. Никто не обращал на него внимания. Всё это так противоречило тому великолепию, которое царило в Японии, что сложно совмещалось в мозгу.

Откуда-то из глубины зала вышел человек необъятных размеров. Очень маленький и очень толстый. Мужчина поприветствовал нас сдержанным кивком головы. Мы тоже кивнули и представились, как учила Танака. Администратор достал какие-то документы, и все трое, Танака, толстый человек и администратор, перелистывая бумаги, о чем-то бурно толковали. Иногда бросали на нас откровенно-оценивающие взгляды и снова что-то зачитывали вслух. Мы так конфузились, что не знали, куда девать руки и ноги.

В углу на маленьком диванчике сидели две европейки. Шатенка и блондинка. В зале больше не было европейских лиц. Но мы не были уверены, что эти две девушки русские, поэтому не отваживались с ними заговорить. Одна из них сказала с улыбкой:

– Девочки, привет, вы впервые приехали работать?

– Да, мы только с самолета, – ответила Ольга.

– А мы сегодня последний день здесь работаем. Вас тут все ждали, – сказала беленькая девушка.

Я удивилась:

– Ждали? А вы?

– А нас перебрасывают в другой клуб.

– Кроме вас здесь нет русских? – спросила Оля.

– Нет, нас трое, но у третьей сегодня выходной. Вас, наверно, сейчас повезут в апартаменты, вы её увидите. Она дома, – сказала тёмненькая девушка.

Они выглядели какими-то напряженными и даже надломленными. Будто работа была пугающей и невыносимой для них. Я спросила, почему-то, шепотом:

– Ну как вам работа? Нормально?

Они переглянулись и невесело улыбнулись:

– Да терпимо.

– О чем говорит этот толстый мужчина с Танакой? – продолжала я шептать.

– Они обсуждают вашу внешность. Говорят, что вы красивые, – перевели девушки, – Только это не мужчина, – они хихикнули.

– Вот этот толстый?! – я не поверила.

– Ну да, вот эта толстая… женщина.

Я вопросительно посмотрела на Ольгу. Мне стало казаться, что надо мной издеваются. Оля бросила на толстого человека короткий взгляд и кивнула, соглашаясь:

– Да, это тётка.

– Но как же? – пыталась я возражать.

– Посмотри на ее руки, – сказала Оля.

Руки были совсем женские. Нежные и крошечные. И голос был женский. Но часы на руках и одежда, всё было мужским. Нам объяснили, что эту женщину называют Ёдоясан, и она курирует всю работу клуба. Её манеры, резкие движения, курение на ходу, говорили о том, что она категорически не желает осознавать себя женщиной.

В клуб вошли двое японцев, и все вдруг неестественно-сладкими голосами запели: «Ираша имасэ-э-э! Ираша имасэ-э-э».

– Что это значит? – прошептала я.

– Добро пожаловать, – тихонько проговорила светловолосая девушка.

– И все так должны говорить?

– Обязательно.

– Щаз… Вот ещё я бисер не метала…

Администратор жестом показал русским идти работать. Девушки поднялись и направились к гостям. Потом оглянулись и сказали с невыразимой теплотой и состраданием:

– Девочки, ну, счастливо! Удачи вам! Держитесь, всё это можно пережить.

От этих слов мне стало холодно где-то внутри в районе желудка. Хотелось выскочить из клуба и бежать без оглядки в каком-нибудь неизвестном направлении. Но в этом не было нужды. Танака всё обсудила и сказала, что нам пора идти.

IV

Нас привели в ресторан европейской кухни. В переполненном кафе пришлось несколько минут ждать, пока освободится столик. Сложно было поверить, что все эти люди по собственной инициативе пришли сюда в такой поздний час набить желудки. За соседним столиком спал мужчина прямо с газетой в руках. Очки у него съехали на нос, а в пепельнице дымилась почти до фильтра истлевшая сигарета. За столом подальше сидела спящая девушка с кружкой кофе. Рука съехала вниз, и кофе медленно вытекал через наклонившийся краешек. Что заставляло этих людей так себя истязать?! Что им мешало пойти домой и как следует выспаться перед работой, понять было сложно. Впрочем, остальные люди были бодры, смеялись, выпивали и не собирались идти домой. Было три часа ночи. Это был будний день. Но в Кавасаки, как, впрочем, и во всей Японии, никто спать как будто не собирался. Танака заказала себе салат, а нам – гигантские порции, как для слонов, с пловом и жареными яйцами. Мы были голодные, но от усталости и перевозбуждения не могли есть. Ноги подкашивались от слабости. Глаза самопроизвольно закрывались.

– Поднимите мне ве-еки! – промычала Ольга басом и раздула ноздри.

Я стала поднимать ей брови, чтобы у нее открылись глаза. Танака взяла салфетку и написала на ней наш режим работы.

– Рабочий день с семи вечера до четырех утра, – пояснила она, тыча в салфетку.

– Выходные – каждое воскресенье? – спросила я.

Она отрицательно покачала головой:

– Только два выходных в месяц. И в какие дни – решает Ёдоясан.

– А можно было бы мне найти ещё одну работу? Полы мыть, к примеру? – сказала я.

Она подпрыгнула на стуле:

– Нет! У тебя только с нами рабочий контракт! Мы всё оплачивали!

– Хорошо, хорошо, – успокоила я её.

– Ваш макияж очень слабый. Только ресницы. Это неправильно. Надо много-много! – она выпятила губы, чтобы показать акценты, – Яркая помада. Понимаешь? И большие глаза! Мазать глаза надо сильно. И каждый день разные вечерние платья. Вы много привезли одежды?

– Да, да. И платья, и брюки.

– Только платья, – отрезала она, – Вы – леди! Стричься тоже нельзя. У тебя длинные волосы, – обратилась она к Ольге, – Это хорошо. Но чёрные волосы – это плохо. У всех японцев чёрные волосы. Поэтому японцы любят блондинок. Ты должна перекраситься в светлый.

– Да как я перекрашусь, – возмутилась Ольга, – скажи ей, что я брюнетка от природы!

Я собралась было перевести, но Танаке было достаточно интонаций Ольги, чтобы понять смысл сказанного.

– Не хочешь краситься – не надо, – ответила она зло, – Но гостей у тебя не будет, хоть ты и хорошенькая. Иногда будут дни, когда вам будут выдавать специальную одежду для праздников, – продолжала она, – Кимоно, одежда для школьниц и…

Тут она сказала какое-то слово, которое я не могла понять. Танака нарисовала на салфетке что-то похожее на плавки и топик.

– Танакасан! Я певица, я певица! – негодующе стучала я себе в грудь кулаком, – Посмотри, Ольга! Что за фигню она тут рисует! – злилась я.

– Да, да-а, ты певица! Конечно, певица! – заверяла меня в ответ Танака.

Когда мы приехали в апартаменты, нам открыла приятная девушка с наивными голубыми глазами. Выражение лица у неё было таким же печально-уставшим, как у тех русских, которые были в клубе.

Танака, сделав недоумевающие глаза, проорала с порога:

– Вы до сих пор не собрали вещи? Быстрее собирай своё тряпьё и тех двоих.

– Мои вещи собраны. К вещам подруг я прикасаться не имею права, – тихо ответила девушка.

Танака негодующе потрясла головой, не желая слушать:

– Go home! Go home!», – повторяла она взбешённо.

– Какой «go home»? – озадаченно говорила сама себе девушка, – мы отработали всего четыре месяца.

– Так вас ведь в другой клуб отправляли, вроде. Разве вас высылают в Россию? – спросила я.

– Да нет, конечно. У нас шестимесячный контракт. В другой клуб переправят. Уже третий клуб за четыре месяца.

– Почему?

– Потому что мы не приносим того дохода, который ждут от русских. А какой может быть доход, если мы только-только накапливаем гостей, а нас снова перебрасывают в другое место. А на то, чтобы гости стали ходить, уходит как минимум месяц. Господи, сил больше нет, – у нее мелькнули злые отчаянные слезинки.

Девушка представилась нам Натальей и с усталой улыбкой показала нам квартиру.

– По японским меркам это очень большая квартира. Здесь три комнаты. Для вас двоих это настоящая роскошь.

Квартира показалась нам едва ли не игрушечной. Потолки были такие низкие, что я могла стать на носки и, подняв руки, без усилий достать до потолка при своем небольшом росте. Весь интерьер комнат составляли лишь соломенные маты и встроенные ниши безо всяких изысков и украшательства. Стульев и кроватей не было. Легко вынимающиеся из пазов раздвижные створки служили наружными стенами и одновременно выполняли роль окон. Они не защищали даже от слабого октябрьского ветра. Слегка вибрировали. Такая обстановка действовала несколько угнетающе и внушала чувство уязвимости. Впрочем, кухня оказалась замечательной со всеми нужными атрибутами для приготовления пищи. Там же стоял большой телевизор с видеомагнитофоном. В центре кухни был маленький столик, и вместо стульев возле столика валялось множество маленьких подушек.

Танака ходила из комнаты в комнату, проверяя, всё ли на месте. Я валилась с ног.

– Танакасан, нет ли в этих апартаментах полотенца? Очень хочется принять душ и лечь спать.

Она вдруг расплылась в улыбке:

– Я подарю тебе своё.

И через минуту с той же неестественно-любезной улыбкой она вынесла мне из комнаты новое большое полотенце. Любезность эта не являлась её характерной чертой. Я насторожилась.

– А что она так мне скалится? – спросила я Наталью.

– Возлагает на тебя большие надежды. Пока ты потенциальный источник дохода – тебе улыбаются, – пояснила она.

– А нет ли здесь магнитофона? Мне нужно петь, репетировать, – спрашивала я Танаку. Порывшись в своих закромах, Танака отыскала и магнитофон.

Она терла глаза и таращила их, чтобы не уснуть на ходу.

– Пойду посплю, – сказала она и легла на матрас в одной из комнат. Через минуту мы услышали храп.

– Что же это за работа такая? Почему они так с вами обходятся? – спрашивала Ольга Наталью, – Они не любят русских?

– Да не в этом дело, – вяло отвечала Наташа, – Они любят всех, кто приносит много денег.

– А как приносить много денег?

– Вы плохо знаете, в чем заключается работа хостесс?

– Ну, я знаю, что надо сидеть с гостями, общаться, развлекать их, – говорила Ольга, загибая пальцы, – А как их развлекать без языка? Я же не знаю японского. А как ты общаешься?

– Немножко по-японски, немного по-английски. Был у меня в этом клубе гость, который чуть-чуть по-русски говорит. «Я больше не хотеть, – говорит, – душевная рана. Я хотеть честная русская, чтоби вэчная любов». Она засмеялась. Есть, конечно, нормальные гости. Но иногда, слава богу, редко, такие придурки встречаются!

– Какие такие? – перебила я.

– Ой, да тошно вспоминать, – неохотно сказала она, – Пришел как-то довольно молодой, с виду приличный такой мужчинка. Очень возбужденный был и пьяный. И что-то он мне начал такое рассказывать про свою девушку. Что хорошая она у него и честная. Но вот только что они почему-то поссорились якобы. И вдруг как ударил меня по лицу наотмашь. Я подскочила, побежала в туалет. Рыдаю, не могу успокоиться. А Момин, есть там менеджер такой, пакистанец, стучит мне в дверь и орет, что, мол, иди к клиенту, а то он уйдет. Я выхожу к Момину заплаканная, говорю: «Я не пойду к этому гостю». А он: «Пойдешь. Он извинится». Я умылась, подкрасилась. Села снова за столик к этому уроду.

– Извинился? – испуганно спросила Ольга.

Она устало подперла голову рукой:

– Да извиниться-то – извинился. Но как? Через губу говорит: «Ну извини, что это ты такая обидчивая?». Я до сих пор не пойму, за что он мне так влепил внушительно. От радости, что девушка у него такая хорошая?! Или от досады, что они поссорились?! Не знаю, – она вздохнула, потом как будто чуть-чуть приободрилась, – Ничего, девочки, не падайте духом. Такие люди – исключение. Первый месяц, конечно, самый трудный. А позже уже и гости свои у вас будут, и японский подучите. Надо ко всему быть готовыми, но бояться не нужно.

– А как не бояться, когда сидишь с иностранцем и не знаешь его языка. Да и о чем говорить с чужим человеком? – развела руками Ольга.

– Ну, конечно, девочки, если вы будете сидеть сложа руки и молчать, к вам никогда не будут ходить люди. К примеру, приходит гость после работы. Он ждет, что ты будешь ему сочувствовать. Вот ты и говоришь ему: «Бедненький, устал? Ну отдохни, отдохни». Делаешь ему коктейль, виски со льдом, и предлагаешь выпить. «А песенку ты хочешь спеть?», – ласково говоришь. И подаёшь ему каталог караоке. Это неважно, что он пытается как будто незаметно погладить тебя по коленке. Не важно, что тебя это злит и плакать хочется. Тебе нужно ему улыбаться, смотреть на него влюбленными глазами и держать его за руку. А скажет он тебе какую-нибудь пошлятину по поводу отеля и будет спрашивать, когда ты будешь к этому готова, ты ему с той же сладкой улыбкой отвечаешь: «Ой, прости, я так плохо знаю японский. Не понимаю, о чём ты говоришь».

– Ну как же терпеть все это?! – со злобой сплюнула Ольга.

– Да терпим, куда деваться. Мы с Маринкой в последнее время каждый день после работы сядем, наплачемся и тогда спать идем. А Лена вроде ничего. Смотрит на нас и удивляется.

– А что ты сюда поехала? Из-за денег? Ты не знала, что будет так трудно? – спросила я.

– Я ни о чём не думала. Уехала и всё. Не могла больше оставаться дома. Папа умер от рака, и почти одновременно мой парень бросил меня. Я думала, тронусь умом. Когда я сюда приехала, мне сразу стало легче. Дома было совсем невыносимо.

– Я тоже бежала сюда от любви, – сказала Ольга, – Я знаю, что не смогу его бросить в России. А сюда приехала, и всё, как бы меня ни тянуло к нему, я не смогу его увидеть. А за полгода, наверно, что-нибудь изменится. Станет легче.

– А что? Отношения плохо складывались? – полюбопытствовала Наташа.

– Андрей женат. Перспективы никакой. Надо перетерпеть, отвлечься, – сказала Ольга со вздохом, – Ты, Наташа, говоришь, что уехала оттуда, чтобы не плакать. Но ведь и здесь ты плачешь.

– Здесь я плачу от усталости и унижения. А там плакала от безысходности. От того, что ничего нельзя было изменить, – сказала Наташа горько.

– Появился у тебя здесь друг? Есть, кому поплакаться? – спросила я.

– Да где же я друга найду? В клубы в основном старики ходят. Им ведь охота полапать молодое тело. Да ещё и европейку. Вдвойне интересно. А молодые почти не ходят. Они ведь и так могут знакомиться и проводить время с нормальными девушками, а не с какими-то хостесс, которые сидят с ними из-за денег. Зачем им это надо?

Повисла пауза. Мы мучительно переваривали всё услышанное.

– Оказывается, я почти ничего не знала об этой работе, – сказала я.

– Тебе и не за чем знать, – ответила Оля, – Ты же будешь петь.

– Да, я буду петь, – повторила я в тон Ольге.

Наташа перевела на меня свой усталый взгляд. Продолжительно посмотрела со скепсисом, слегка наклонив голову, и сказала с грустной улыбкой:

– Ну, значит, будешь петь.

Ответ этот был красноречивее всяких других слов. Мне стало не по себе. И снова в районе желудка зашевелился этот противный холод.

– Я спать хочу, – сказала я.

– Там постель, – Наталья указала на комнату с приоткрытой дверью.

– Спасибо тебе, Наташа. Держись. Удачи вам в новом клубе, – сказала я сочувственно.

– Я здесь телефон свой оставлю на телевизоре. Звоните, вдруг захочется услышать русскую речь. Ну, с богом, держитесь. Спокойной ночи, Саша, – сердечно сказала Наталья.

V

Я рухнула в постель. Ноги отекли и, казалось, налились свинцом. Я очень хотела спать, но не могла. Мне было страшно. Бешено колотилось сердце. Перед глазами стояло личико моей дочки. Я рыдала и с ужасом повторяла себе: «Боже, куда я попала? Куда я попала? Зачем я сюда приехала?».

– Ну почему ты думаешь, что она не будет здесь певицей? – спросила шёпотом Ольга Наталью, – У неё по контракту…

Наташа перебила:

– Мы тоже по контракту – танцовщицы. Да пойми же ты, Оля, нет им смысла за свой счёт покупать певице визу, билет на самолет в оба конца и платить огромные деньги за аренду этой квартиры. А квартира эта дорогая. Я-то много бараков перевидала. Этот бизнес только на том и построен, чтобы мужики ходили к хостесс. Ведь если не будет хостесс, клубы будут пустовать. А если не будет певицы, от этого никто не будет в убытке. Зачем им на певицу тратиться?

Я положила на голову подушку и заткнула уши пальцами. Какое-то время я только слышала, как гулко часто колотится моё сердце. Потом мне стало казаться, что я таю. А потом, будто кто-то заколачивает гвозди. Постепенно они стали резиновыми и незаметно переоформились в резиновые слова и влетали мне в уши. «Давай покурим», – говорили гвозди. «Давай, я курю очень редко», – отвечали другие гвозди. Что-то скрипнуло и захлопнулось. И резиновых гвоздей стало очень много. Они бились мне в уши, нагло стучали.

Я проснулась. Девушки волокли по полу свои тяжелые сумки, прощаясь на ходу с Ольгой, и Танака подгоняла их. Мне снова стало страшно, что я не дома. Я накрылась одеялом с головой, чтобы защититься от этого чужого пугающего мира. И снова подступили слёзы, но сон окутал сознание.

Звонок был навязчивым и липким. Я проснулась и поняла, что звонят очень долго. Рядом спала Оля. От требовательного орущего звонка выскакивало сердце.

– Кто это может быть? – спросила я Ольгу испуганно.

– Это Скоростная черепашка, – пробубнила она.

Когда я открыла дверь, Танака с улыбкой протянула мне пакет:

– Это еда. Вы, наверно, очень проголодались. Взгляни, нормальная еда для русского человека? – сказала она ласково и снизу вверх выжидательно посмотрела на меня.

Я увидела лапшу и салаты в маленьких упаковках.

– Спасибо большое. Вы так добры к нам, – сказала я, стряхивая сон.

– Пожалуйста, пожалуйста, – ответила она с улыбкой, и вышла.

Проснулись мы по привычке в девять утра. Нужно было спать до обеда, чтобы выстоять всю ночную смену, но город шумел, а утренние лучи назойливо били в глаза. Спать не хотелось. Я открыла выдвижную стеклянную дверь на балкон и увидела солнечный веселый город. Чистый теплый воздух ворвался в комнату, и на душе было радостно от этой чудесной летней погоды. Улетали мы уже из приунывшей замерзающей России. А здесь всё жило и благоухало. Я в пижаме вышла на балкон. С девятого этажа просматривалась огромная территория. Внизу, как рой муравьев, бегали маленькие люди и суетливо разгружали грузовик с большими коробками. Похоже, это был какой-то склад. В последствии этот звук открывающихся дверей грузовика всегда будил меня в двенадцать дня и со временем стал таким привычным, как если бы это был сигнал будильника. Чуть подальше простиралась большая, весёлая, разноцветная детская площадка. Она пустовала. Только мужчина с пекинесом, рвущимся с поводка, пересёк её по диагонали. Кто-то с балкона этажом ниже радостно крикнул: «Охаё-ё!»

Ольга сонная вышла на балкон с одним прищуренным глазом:

– Мы совсем не поспали, – сказала она.

– Поспали три часа, – ответила я.

– Это не считается.

По трассе медленно проезжала машина с рупором. Из рупора очень громко доносился женский голос, говорящий с расстановкой и, как нам показалось, с преувеличенно-значительными интонациями.

– Ну вот, начинается! – ворчливо сказала Ольга.

Я уставилась на нее:

– В смысле? Ты понимаешь, что там говорят?

– Да тут понимать нечего, – недовольно процедила она, – Зомбирование. Видишь, даже тут какая-то пропаганда. Я думала, цивилизованная страна. Цивилизованная-то – это само собой. А туда же, вот так!

Куда «туда же» и какое такое зомбирование, я не имела представления, но в заявлении этом было столько знания и уверенности, что сомнениям моим не было места.

– А-а, да-а, – пролепетала я в ответ.

Мы достали пакет с едой, который вручила нам Танака. Натолкали желудки в сухомятку и отправились за феном. У нас было три фена, привезённых из России, но ни один не пригодился, потому что в сети оказалось более низкое напряжение.

Мы проходили мимо той самой детской площадки, которую утром я разглядывала с балкона. Не сговариваясь, мы с Ольгой наперегонки побежали кататься на ярких разноцветных качелях. Раскачиваясь изо всех сил, мы носками обуви касались листвы деревьев, нависающей над нами.

Я вдруг подумала о работе. Шаркая ногами по мягкому резиновому покрытию площадки, я затормозила и сказала серьёзно:

– Разве тебе не страшно? Что нас ждет? Что это за работа такая?

Оля, продолжая кататься, весело крикнула:

– Предлагаю об этом сейчас не думать. К которому часу нам в клуб?

– Танака говорила, что к семи машина подъедет.

– Вот тогда и начнем переживать, – сказала она и взмыла вверх в мягкую листву огромного дерева, похожего на пушкинское дерево из «Лукоморья».

Мы долго шли вдоль дороги, пока не увидели через витрину какого-то магазинчика маленькие фены. Забежав в магазин, мы на пальцах стали показывать продавщице, что нам нужна вот эта самая штука, но только побольше. Какое-то время японка стояла в растерянности, пожимая плечами.

– А-а! – вдруг обрадовалась она, всплеснув руками.

И повела нас за собой по узким переулкам бесконечно длинного базара. Мы пришли в магазин техники. Продавщицы переговорили и с улыбками и поклонами показали нам ряды фенов.

Когда мы уходили с покупкой, приветливые женщины с добрыми искренними улыбками вышли на крыльцо проводить нас и долго махали нам вслед.

Мы вышли к трассе и долго шагали вдоль неё по тротуару. Впереди возле дороги возились люди в какой-то форме. Там обновляли крошечный пятачок разбитого старого асфальта. Возле работающих стоял человек и, завидев издалека проходящих, направлялся к ним и помогал обойти этот маленький кусочек ремонтируемой площади.

– В России распахали бы огромную территорию, и никого бы не волновало, как быть пешеходам. Скакали бы все по раскопанным глинистым холмикам, – грустно заметила Ольга, – А тут делают всего-то квадратный метр, и человек в каске берет каждую из нас за руку и переводит по очереди, как малышей.

– Не впадай в сентиментальность, он получает за это деньги. Конкретно мы ему до фонаря, – сказала я.

– Так ведь это неважно, до фонаря ли ему конкретно мы. Важно, что у них там в руководстве продумали этот момент. В России человеческая жизнь не имеет ценности. Не потому, что она бесценна, а потому, что она просто ничего не стоит.

Нам казалось, что двигаемся мы в направлении нашего дома. Но скоро выяснили, что всё это время мы шли в противоположную сторону. Дороги простирались строго параллельно одна другой. Улицы были квадратными. А зеленые насаждения часто были одинаковыми. Это делало все дворы очень похожими. Растерянные, напуганные мы стояли посреди какой-то улицы в полнейшем тупике.

– Извините, не могли бы вы помочь нам? – обратилась я к прохожему по-английски.

Мужчина немного владел языком. Адреса нашего мы не помнили, но главным ориентиром считали магазин «99yen».

– Нужно пересечь трассу, а там, за нею, через два пролета мы увидите магазин «99уеп».

Мимо снова проехала такая же машина с рупором, какую мы видели утром. Мужской голос говорил со значением и расстановкой. Ольга снова недовольно цыкнула со знанием дела.

– Да, завтра дождь, – сказал японец.

– Какой дождь? – бестолково спросила я.

– Эта машина ездит, чтобы все знали, что завтра будет дождь, и отправились на работу с зонтами.

Мы с Олей переглянулись.

– Зомбируют, эх ты… – сказала я, подавляя смех, прорывающийся откуда-то изнутри, как взрыв. Мы с Ольгой рванули куда-то вперед, приостанавливаясь и корчась. И за первым же поворотом разразились бешеным хохотом.

Скоро выяснилось, что «99yen» – это цепь дешевых магазинов, рассыпанных по всей Японии. И магазин, который мы нашли, оказался не тот. Взмыленные и уставшие, мы кружили по Кавасаки около пяти часов.

На велосипеде собирался пересечь трассу молодой парень.

– Извините, не могли бы вы нам помочь? Мы потеряли наш дом, – неуверенно попросила я.

Парнишка отъехал от трассы. Поставил свой велосипед возле дерева и с поклонами и виноватыми кивками подошел к нам. Я набросала ему на листке наш двор. Парень, раскрасневшись от волнения, застенчиво кивал и кланялся. И, взяв листок, повел нас за собой. Он забежал в магазин и вышел уже с женщиной продавцом. На ломаном английском нас расспросили, сколько этажей в доме, общежитие ли это. И вдруг женщина, радостно всплеснув руками, с уверенностью сказала:

– Это вон там! Это общежитие для иностранцев! Рядом детская площадка. А здесь магазин. Я сама пять лет назад неподалёку снимала квартиру.

Она взяла у парня ручку и начеркала на листке карту.

– Как далеко вы забрались, – удивился парень.

Мы распрощались, долго оглядываясь и повторяя:

– Спасибо большое, спасибо большое.

Они кланялись нам в ответ, и листок в руках взволнованного юноши прыгал, как живой.

Оказалось, что мы обе отличались невероятной тупостью в плане ориентирования на местности. Мы дважды обошли вокруг нашего дома, пока не узнали, что это он и есть.

VI

Около семи часов вечера за нами пришёл администратор и сказал, что внизу ждет пикап. Автобус уже был нашпигован орущими, прыгающими на месте филиппинками, которых я по неосведомленности приняла за жён японцев-гостей клуба. Девушки хохотали, перебивали друг дружку, размахивали руками, щипались, и нашего появления как будто не замечали. Но это было не так. Они украдкой подглядывали на нас, а потом обсуждали с таким видом, будто их болтовня к нам не имеет отношения. Но мимолетные взгляды и улыбки выдавали их. Речь их была такой спешной, будто кто-нибудь подгонял их. Короткие круглые слова катились и постукивали, как горошины. Когда администратор обращался к ним, они переходили на японский. Как звук текущей воды ни о чём не говорит, так и их речь ни о чём не могла нам сказать. Мы молча слушали пустые для нас звуки и чувствовали себя чужими в этом мирке органично смешавшихся японского и филиппинского языков.

В клубе нас посадили на диваны для хостесс неподалеку от входа. Пришёл первый гость и сделал приглашение полной большеротой девушке. Администратор странным подметающим знаком приказал ей идти к гостю. Девушка поднялась и ушла вглубь зала. Сделав ему коктейль из виски со льдом, она ласково взяла его за руку и стала о чём-то расспрашивать с видом глубокой заинтересованности. Оставшиеся девушки смотрели на нас, мы – на них. Некоторые из них были совсем юные, почти подростки. Нескольким явно было за тридцать, несмотря на то, что они пытались спрятать годы под толстым слоем пудры. Большинству же было примерно от двадцати трех до двадцати шести лет. Постепенно девушек рассадили к гостям, и мы остались с Ольгой вдвоём. Клуб загудел, зашумел и наполнился табачным чадом и смехом.

– Высоцкий! Высоцкий! – донеслось откуда-то из зала.

– Ух ты! – воскликнули мы с Олей одновременно, – они знают нашего Высоцкого!

– Усотсуки, усотсуки, – услышали мы снова.

– О, чёрт, – сказала Ольга с разочарованием, – это какое-то другое слово.

Необузданное веселье девушек выглядело беспочвенным. Трезвых гостей не трогала корявая подделка веселья. Но чем более пьяными становились гости, тем больше им передавался задор филиппинок. Пьяный человек в очках с толстыми линзами с хохотом звонко шлёпнул молоденькую филиппинку по коленке. Она засмеялась в ответ и коротким взглядом попросила поддержки у сидящей напротив хостесс постарше. Та, подбадривая молоденькую, с улыбкой подмигнула ей. Девочка снова повернулась к гостю, внезапно расхохотавшись. Гости поочередно пели в караоке. Некоторые японцы, опьянев и разгулявшись, пошли танцевать. Танцами это назвать было сложно. Они плотно прижимались к девушкам и топтались на месте. Другие гости куда-то уходили, а когда возвращались, девушки зачем-то подносили им скрученные в трубочки полотенца. Гость подставлял руки, и девушка ловким привычным движением расправляла влажное полотенце и с почтительной улыбкой подавала гостю. Я пошла взглянуть, куда они ходят. Это был туалет. Нас с Ольгой, и без того растерянных и напуганных, это и вовсе повергло в ужас.

– И мы будем подавать им полотенца?! – обречённо произнесла я.

– Будем, – ответила Оля.

К нам подошел крошечный, очень чёрный мужчина с глазами на выкате и горбатым носом.

– Я – Момин, – сказал он по-русски.

Мы удивились.

– Вы знаете русский? – спросила я с едва сдерживаемой нежностью.

– Немносько, – ответил он, – я пят лэт работаль в России. Давно-о, – он махнул рукой, будто где-то за горами остались те пять лет.

– Нам вчера сказали, что вы из Пакистана. А вот, что по-русски говорите, нам, почему-то, не сказали.

– Я узе забиль русский. Я тут четире лет. Ви не понимаетэ система клюба. Я буду обиснят, спрашиваитэ всегда. Хоросо?

– Хорошо. Э-э… Я хотела спросить, – я тянула с вопросом, потому что боялась услышать то, что так меня пугало.

– Я ведь по контракту певица. Но это караоке-клуб. Как же я буду петь? Здесь не нужна певица.

Момин как-то нехотя улыбнулся. Почесав затылок, повернулся к администратору и спросил его о чём-то по-японски. Тот тоже замешкался с ответом. Потом сказал что-то со словом шоу-тайм. И Момин застенчиво проговорил:

– Когда будет шоу-тайм, надо пет. А потом пришёль гост, и сидет с гостем. Поняль?

Я молча кивнула.

– А как зовут администратора? Он всегда будет возить нас на работу? – спросила Оля.

– Да. Тут все его зват Куя, – ответил Момин и отошел.

Куя услышал, что говорят о нём, и улыбнулся нам.

– А он симпатичный, – сказала Ольга.

– Симпатичный?! Да ничего хорошего! – бросила я со злобой, будто он был повинен в том, что должность моя по контракту не совпадала с той, что оказалась в действительности.

Кую подозвал клиент. Он подошёл к столику с поклонами и вдруг с грохотом рухнул на колено перед гостем, сгребая со столика его деньги.

– Да что же они так из кожи лезут, не знают, как выслужиться?! – недоумевала Ольга.

Мы тогда не знали, что в японской традиции непочтительно находиться выше сидящего. Поэтому стоящий присаживается на колено, чтобы быть с сидящим одного роста. Почти всё, что было непонятным и незнакомым для нас, автоматически оценивалось как плохое только потому, что было нам чуждо.

Странными переливистыми голосами японцы с упоением пели свои песни. У большинства из поющих были очень красивые голоса. Культура пения была непривычной для нас. Но голоса чудесные. И безупречный слух был у большинства. Сложно было поверить, что так поют обыватели. Но сами песни, такие непохожие на европейские, не трогали нас. Когда мы замирали в ожидании музыкального всплеска, припева или кульминации, мелодия, как тихая волна, откатывалась назад и снова спокойно плескалась где-то возле тональности.

Всё было удивительным для нас. И походка этих мужчин, плавающая и семенящая, скорее, похожая на женскую, чем на мужскую. И их гротескная мимика. И неожиданно вырывающийся рык откуда-то из самых недр груди, если вдруг что-то поражало этих мужчин или вызывало восторг. И их удивительная мелодичная речь без ударений в словах. Мы цепенели, глядя на них. Пребывали в прострации. Даже филиппинки, при всех их отличиях от нас, не так завораживали. Японцы казались нам еще более другими.

В какой-то момент я вдруг опомнилась, перевела взгляд на Ольгу и увидела, что она наблюдает за ними с открытым ртом и вытаращенными пустыми глазами. И тут же поняла, что всё это время мы обе наблюдали за японцами с этими глупыми лицами.

– Оля, закрой рот! – сказала я.

Ольга вышла из ступора и закрыла рот.

– Внешне люди. Две руки, две ноги, а как будто инопланетяне. Да? – произнесла она изумленно.

– Ага-а, – ответила я.

Возле нас села заплаканная женщина. У нее было чудесное парчовое платье до пят, подчеркивающее её прекрасную фигуру. Тонкая талия притягивала взгляд. Движения были мягкими, утонченными. Все это не совсем клеилось с ее заплаканным не очень молодым и не очень симпатичным лицом. Женщина вертела в руках телефон. Он был поломан. К ней подошла другая филиппинка, присела возле нее, стала расспрашивать. Женщина заговорила невероятно высоким, как будто компьютерным, голосом. Она еще была взволнована и много жестикулировала, поэтому несложно было догадаться, что какой-то человек ударил ее по лицу, сломал её мобильник и толкнул с такой силой, что она упала. Мы с Ольгой, замерев, в ужасе смотрели друг на дружку.

– Господи, что же делать, Оля? – произнесла я с мольбой, – Неужели пути назад нет?

– Есть. Если припрёт, пойдем в российское консульство. Но еще ничего не случилось, – жёстко сказала она, чтобы не впадать в панику и беспочвенную жалость к себе.

Какой-то человек из зала пригласил нас к столу. С этим мужчиной уже сидели две девушки. Они сдержанно улыбнулись нам. Сам же гость делал вид, что вообще нас не видит. Упорно обходил нас взглядом. Я чувствовала, как дрожат мои коленки, и изо всех сил пыталась напрячься, чтобы скрыть эту дрожь. Но от напряжения трясло еще больше. Ольга, бледная и отрешённая, смотрела куда-то в потолок. Мы встретились с ней взглядами и вдруг разразились безумным смехом. Гость разочарованно покачал головой. Чередой у меня перед глазами промчались очень четкие картинки. Как я сажусь к клиенту, и он хлопает меня по коленке, а я начинаю фальшиво хохотать. Как я делаю ему коктейль виски со льдом и с подобострастной улыбкой пододвигаю ему стакан. Как он собирается закурить, и я подношу ему зажигалку. Как я топчусь у туалета в ожидании гостя и с лицемерной заискивающей улыбкой подаю ему полотенце. Вдруг я почувствовала, что мой истеричный хохот вот-вот может перерасти в рыдания, и резко замолчала.

– Слушай, а зачем этот человек позвал нас к себе за столик, если теперь сидит с такой мордой, будто делает нам одолжение, – сказала Ольга, всё ещё нервно похахатывая.

– Да спроси его, – ответила я.

– Не умею, – развела руками Ольга.

Японец поморщился и что-то пробормотал по поводу нашего дерзкого поведения, тыча в нас пальцем. Мы примолкли. И так молчали несколько часов, пока он не ушел. В течение всего этого времени мне так и не удалось унять дрожь.

Так прошел наш первый рабочий день. Мы были страшно измучены. И морально, и физически. В клубе нам очень хотелось спать. Но когда нас привезли домой, мы безмолвно сидели за столиком и пили чай. А когда пошли спать, то еще несколько часов проворочались без сна. Невозможно было расслабиться. Тело было, как натянутая струна. Мы уснули, когда в городе жизнь уже кипела во всю мощь, и мир казался таким сильным и счастливым. Только мы в этом чужом мире были беспомощными и никому не нужными, как котята.

VII

На второй день за нами зашла высокая длинноволосая филиппинка Анна и пыталась объяснить нам, что им поручили сопровождать нас на работу, так как дороги мы не знаем, а машины нет, и придётся добираться сами. Анна так кричала, объясняя эти подробности, что у неё срывался голос. Похоже, она считала, чем громче говоришь, тем понятнее.

Остальные девушки ждали внизу. Когда мы спустились, они бросились с присвистом приветствовать нас, хрипло выкрикивая наши имена и повизгивая. Они трогали наши волосы и с восторгом отмечали, что по сравнению с их волосами у нас они очень мягкие. И подставляли нам головы, чтобы мы тоже непременно потрогали их волосы. Одна из девушек схватила меня за нос, что-то сказала им с удивлением, и все бросились наперегонки трогать наши носы. Мы вяло улыбались девушкам, но выглядели настолько заторможенными, что все забеспокоились, в порядке ли мы. Чувствовали мы себя плохо. Организм каждой упорно не хотел перестраиваться на ночной режим. Вторые сутки мы спали не больше трех часов.

– Через три минуты электричка! Скорее! – вдруг прокричали девушки и побежали. Мы пытались догнать их, и при беге колени мои самопроизвольно подгибались. У Ольги раскалывалась голова. Мы валились с ног.

Это было воскресенье, поэтому почти с момента открытия клуб наполнился гостями. С каждым появлением нового гостя очередное приветствие «Ираша имасе» действовало на нас как чудовищное заклятие. Мы поднимались со своих мест и, как парализованные, с вытаращенными глазами деревянными голосами распевали эти холодящие нутро слова. Сердце колотилось так, как будто нас могли отдать на растерзание волкам. Волки-японцы с улыбкой и любопытством разглядывали нас, но никому не пришло в голосу нас покусать.

Когда Куя показал нам, что пора идти работать, у меня всё обмерло внутри. Жест «иди сюда» в Японии такой же, как в России «сиди, оставайся там». И пока мы метались, выясняя, чего же он хочет, происходило это невыносимое чередование обретения надежды остаться и полнейшей безысходности. Мы надеялись, что нас посадят вместе. Но когда он посадил Ольгу к гостю, меня неожиданно легонько подтолкнул вперед. Вцепившись в друг дружку взглядами, полными ужаса, мы с Ольгой сидели за разными столиками. Лишившись поддержки друг дружки, мы, казалось, лишились возможности и двигаться, и мыслить.

Я плюхнулась на сидение напротив семейной пары, не поприветствовав их ни словом, ни взглядом. Опустив глаза, смотрела на свои трясущиеся руки. Дедок с надменной физиономией поглядывал на меня и, ехидно похахатывая, что-то говорил своей молодой жене. Женщина бросила на меня робкий взгляд и улыбнулась, пытаясь поддержать меня взглядом. Я благодарно кивнула. Она оказалась филиппинкой.

– Я здесь работала, когда была молодой, – сказала она мне по-английски.

– Спасибо, что вы меня понимаете, – сказала я.

Я сочувственно смотрела на неё и думала о том, что моё рабство временное, а её пожизненное.

Оля сидела за столиком на хэлпе, где уже работали две опытные хостесс. Она могла безмолвствовать и бездействовать, потому что всю работу делали другие. Но я была брошена под танк слишком рано. Я была одна и в душе винила в этом Кую. Я ломала пальцы от ужаса. Видела, что у гостей не сделан коктейль, но не знала пропорций, боялась ошибиться и вызвать недовольство, и потому сидела с глупой полуулыбкой и бегающим взглядом. Я боялась вытащить руки из-под стола, потому что не хотела обнаружить, как они дрожат. Японец что-то мне сказал, тыкая указательным пальцем себе в нос. Я стала нервно трогать свой нос, пытаясь понять, что он имеет ввиду. Кроме растерянности моё лицо ничего не выражало, и старик оставил попытки поговорить со мной. Он подозвал Кую и что-то спросил по поводу меня. Куя показал два пальца. Я догадалась, что старик спрашивал, как долго я работаю. Куя сделал им коктейль и с поклонами и виноватой улыбкой, по-видимому, стал оправдываться за мою неопытность. Но кто-то окликнул его и он, раскланявшись, снова убежал к другому столику. Старик достал сигарету и медленно поднёс её к губам. Я шныряла глазами по столу, не обнаружив зажигалки. Это были чудовищные секунды. Я не знала, куда себя деть. Видела, что японцы помоложе часто прикуривают сами, отстраняя руку с зажигалкой девушки-хостесс, но этот явно считал это ниже своего достоинства. Он держал сигарету у рта и сам пытался скрыть замешательство. Я отвернулась и сделала вид, что ничего не вижу. Тогда ему пришлось взять зажигалку самому. Она лежала за стаканом так, что я не могла её видеть. Я наблюдала боковым зрением, как он медленно подносит зажигалку к сигарете, с укором глядя на меня. И тут жена его выхватила у него зажигалку и с заискивающей улыбкой дала прикурить мужу. Казалось, она конфузилась не меньше меня. Он, откровенно махнув на меня рукой, зло расхохотался. «Это не страшно. От этого не умирают», – говорила я себе. Но желваки на скулах у меня сокращались самопроизвольно, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

На счастье вернулась хостесс, к которой они пришли. У неё было несколько гостей, поэтому ей приходилось по пятнадцать минут сидеть с каждым гостем. Такова была система клуба. Когда приходило несколько гостей одновременно к одной женщине, она сидела с каждым понемногу.

Я бессмысленно рыскала глазами по залу и вдруг наткнулась на взгляд Куи. Он долго тщетно пытался дозваться меня. Держал в руке трубку телефона и тыкал в неё пальцем.

– Что? Меня? – спрашивала я жестом.

– Да! Да! – кивал он, – Иди сюда.

Я подошла и истово стала повторять:

– Я не понимаю по-японски, я не понимаю по-японски.

Он всучил мне трубку и отошел.

– Hello! – сказала я тихо.

– Привет, – ответили мне по-русски.

– О, боже, кто это? – произнесла я ошарашенно.

Я так устала бояться. Носить в себе это напряжение, чувство ненужности, никчемности и второсортности. И эта русская речь в трубке действовала почти мистически. Как сказочный успокаивающий эликсир. Она внушала покой, дарила надежду, давала силы. Это было похоже на глоток свежего воздуха в этом чаде, в этом маленьком тесном чужом пьяном мире. Как свежий ветерок среди жары, такое нежное родное:

– Привет, Саш! Что молчишь?

Я совсем раскисла. Слезы лились ручьем. Говорить было трудно:

– Я не молчу.

– Это ваш промоутер Григорьев. Не узнала?

– Нет, но все равно спасибо.

– Да за что?

– За то, что позвонили, – говорила я, шмыгая.

– Так, вас нормально приняли? Что случилось?

– Да всё случилось. Я никакая не певица, а хостесс. Заикнулась насчет пения, сказали о каких-то шоутаймах и всё. Тишина.

– Хочешь работать в другом клубе, где нужно выступать на сцене?

– Теперь уже нет. Без Ольги вообще умру со страху. Но петь хочу.

– Хорошо, я сделаю несколько звонков. Вас никто не обижает?

– Нет, все в порядке.

– Ну, удачи вам, не унывайте. Первые дни всегда самые трудные. Учите язык. Потихоньку станет легче.

– Спасибо.

– Пока.

VIII

Металлическим звуком на балконе занудливо булькал голубь, обхаживая свою голубку. Лязгнула дверь грузовика. Заурчал грузоподъемник. Где-то далеко раздался женский смех. «Опять я проснулась в этом чужом мире, – подумала я с досадой, – Теперь даже не верится, что я испытывала такую эйфорию в первый день приезда в эту страну. Неужели это была я? Неужели можно было так восторгаться просто от вида вымытых тротуаров, автоматически открывающихся дверей и включающихся кранов?!».

В голове, как зажеванная плёнка, всё ещё звучали японские песни в караоке. Невыносимо трещала голова. Челюсть стучала. Всё тело противно мелко содрогалось, как от жуткого похмелья. Но накануне мы спиртного не пили. Я подползла к зеркалу на четвереньках. Под глазами были синие круги, губы были бескровные.

Поднялась Ольга:

– Ты чего?

– У меня мондраж.

– Надо ещё поспать. Мы всего четыре часа спали.

– Не могу. Пошли в интернет-кафе? Напишем домой письма.

– А как найдем? – Оля засмеялась, – Как вчера искали?

– Ага.

Навстречу нам шли детишки в школьной форме. Самая маленькая девочка, издалека завидев нас, вдруг с визгом побежала к нам навстречу и, схватив меня за руку и подпрыгивая, что-то стала мне говорить. Остальные дети подхватили идею самой смелой девочки и тоже помчались к нам. Они гладили наши руки, обмениваясь впечатлениями, рассматривали глаза и носы, обсуждали цвет волос и пытались подпрыгнуть и прикоснуться к ним. Дальше двигалась новая партия детей, которые уже ускоряли шаг. Мы с Ольгой, не сговариваясь, нерешительно стали пятиться и побежали прочь от непосредственной малышни, так, что едва не столкнулись с двумя велосипедистами. Мы бежали мимо разноцветных клумб, цветущих азалий, раскидистых лиственниц, и солнце слепило глаза, и бежать было весело. И забылось бремя новой работы.

Мы остановились у шумного игрового центра, увенчанного бесчисленными воздушными шарами. Напротив него протиралась огромная велосипедная стоянка, и мы недоумевали, как японцы не опасаются воровства. Большинство велосипедов были без замков. Мимо в густой толпе шла молодая женщина. Лицо ее показалось мне знакомым, и почти сразу я узнала в ней ту самую филиппинку, которая пыталась в клубе поддержать меня, когда ее старый надменный муж зло посмеивался надо мной. На этот раз рядом с ней шёл молодой приятный мужчина. Они с нежностью смотрели друг на друга. Он держал её руку и с любовью перебирал её пальчики. Мы с ней встретились взглядами, но она неожиданно смутилась и опустила глаза, но я улыбнулась ей. Тогда она подняла глаза. С улыбкой мы понимающе кивнули друг дружке и разминулись.

Ольга забежала в какой-то магазин одежды и пыталась меня дозваться, чтобы я оценила понравившуюся ей кофточку. Одежда меня мало интересовала, и я решила ждать снаружи.

– Саша, ну ты что такая? Кто так делает? – раздражённо крикнула она, выскочив из магазина.

– Нам жить вместе полгода. Воздержись от таких интонаций, – сказала я.

– А что я такого сказала? – буркнула она и снова нырнула куда-то в ряды одежды.

Рассеянно уставившись в асфальт, я стояла и переваривала, чем могла вызвать такую бурю. Неожиданно асфальт стал как будто резиновым и тягуче поплыл у меня под ногами. Я испугалась и отскочила. На секунду я предположила, что от недосыпа у меня кружится голова. Но асфальт снова стал живой и, как змея, задвигался подо мной. Невидимая волна промчалась через мое тело, как ток, и с ускорением выскочила вверх. А там, далеко наверху, мощным ударом воткнулась в простирающийся мост над головами людей. Ахнула со страшным вздохом земля, и всё вокруг застонало, загремело, затрещало. Я, бросившись бежать, увидела, что в толпе