Братья Карамазовы. Том 2

По мотивам одноименного романа Ф. М. Достоевского

К 200-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского

Посвящается Ф. М. Достоевскому

Отче, прости им, ибо

они не ведают, что творят.

Евангелие от Луки (гл. 24, 34)

II том

От автора

Книга, которую Вы держите в руках, это второй том «Братьев Карамазовых», созданный по несколько измененной идее Ф. М. Достоевского. Дело в том, что Федор Михайлович в своем произведении, хотел рассказать об Алеше Карамазове, но он стал лишь свидетелем, а сам того не подозревая вывел в первом томе Дмитрия Карамазова, его падение и наказание за не совершенное преступление. Именно он был основным драйвером первого тома, его имя справедливо было бы вынести в подзаголовок романа: «Братья Карамазовы» – «Дмитрий». А второй том – «Иван».

Действие второго тома романа разворачивается, уже в Петербурге, спустя тринадцать лет после окончания первого тома, как и хотел сам Достоевский. Разница состоит в том, что Федор Михайлович интересовался только социально-нравственными вопросами. Покушение же на императора Александра II включает в себя и вопросы политические и в силу существовавшей тогда цензуры не могли бы быть им освящены.

Теперь, спустя почти сто сорок лет, мы можем восполнить этот пробел и представить полную картину произошедшей трагедии. Сохранены все основные персонажи, и по мысли Ф. М. Достоевского во втором томе он хотел отобразить в Алексее Карамазове гибель идеи христианства в XIX веке, сказав при этом, что второй роман об Алеше Карамазове будет главным; мы же пойдем немного другим путем: в этом томе мы проследим на примере его брата Ивана Карамазова, к чему может привести человечество полное отрицание Христа, а Алексей у нас останется нерушимой стеной веры во Спасителя и станет главным героем третьего тома. Он будет самым важным персонажем во всей трилогии, где христианская эпоха заканчивается и начнется постхристианское время.

Это не исторический роман об убийстве императора Александра II, а роман, продолжающий литературные традиции Ф. М. Достоевского в современной обработке, и если Федор Михайлович писал в стиле фантастического реализма, то этот роман написан в стиле документального реализма. Никакая выдумка по интересу и увлекательности никогда не сравнится с исторической правдой.

ПРОЛОГ

Куранты Спасской башни Кремля пробили одиннадцать часов. Семнадцатого апреля 1818 года в Москве в Чудовом монастыре появился на свет будущий наследник Великой Российской Империи. Отец малыша, Николай Павлович, младший брат Александра I. Мать новорождённого Александра Фёдоровна, урождённая принцесса Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская, записала в своем дневнике: «Это маленькое тельце может быть Императором, мне становится почти грустно от этой печальной мысли». А в это время на Красной площади стоял юродивый и орал что есть мочи: «А молодец-то наш – в красных сапогах».

РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО

В Петербурге на Невском проспекте была тихая безветренная рождественская ночь, крупными хлопьями падал снег. Одинокая фигура спешно вышла из одноконной коляски, так называемой в народе «Ваньки», на площадь величественно стоящего Собора Казанской Божьей Матери, раскинувшего в обе стороны, словно крылья, девяносто восемь колоннад, и побежала промеж памятников М. Б. Барклаю с одной стороны и М. И. Кутузову с другой, к северным воротам, отлитым из бронзы по образцу знаменитых крайских дверей XV века во флорентийской баптистерии. (До 1870 года она называлась Рождественская).

Открыв дверь, он вошел внутрь Собора. Это был Иван Федорович Карамазов. Сильный запах горящих свечей ударил ему в нос, кругом царила полутьма, а у последней, пятьдесят шестой колоны, стоял и отчаянно молился Алексей Федорович Карамазов.

– Алексей?! – сказал, восклицая, Иван.

– Иван… пришел, – тихо сказал, обернувшись, Алексей.

– Здравствуй, Алексей, сколько же мы с тобой не виделись?.. Лет семь, с крестин Роди.

– Здравствуй, Иван. Да, около того, – ответил Алексей.

– А зачем позвал?

– У меня к тебе очень серьезное дело.

– А почему не в обычный день? Встретились бы в ресторане каком-нибудь, там и поговорили. У тебя дома все в порядке? Как Lise чувствует себя?

– Здесь обстановка располагает. А дома все в порядке, с женой живем хорошо. Есть, конечно, всякие неприятности, но они, слава Богу, решаемые.

– Ну, тогда говори, чего хотел.

– Иван, ты… ты так изменился. Я узнал… узнал страшную правду, что ты стал с некоторых пор… как это правильно выразить… в общем, одержим одной идеей и, как всякий русский человек, и намерен дойти до конца пока она не осуществится.

– Про какую же идею, дозволь полюбопытствовать, ты говоришь?

– Ты стал революционером-террористом и хочешь убить царя. Скажи, я не ошибаюсь ни в чем, это действительно так? Это же преступление, Иван! И не только перед русским народом, но и перед Богом. Это страшно, Иван, я даже верить в это не хочу!!!

– А ты откуда знаешь? Ты что, Третьему отделению полиции служишь?

– Нигде я не служу, мне Коля Красоткин рассказал, и, ты знаешь, я, как только это услышал, я в ужас пришел! Ты что, крест не носишь?

– Нет, не ношу. А ты хоть представляешь, куда ты влез? Ты хочешь предотвратить убийство царя? Убийство царя – великая тайна. Тебя самого просто убьют.

– Ничего предотвращать я не хочу. Я просто хочу… хочу… хочу тебя спасти, брат, – пролепетал Алексей.

– Меня?! Ха! Подумай лучше о себе. Ты живешь в иллюзиях, не видишь, что в Петербурге творится. Я, если хочешь знать, не только в организации «Народная воля» состою, но я еще и в Исполнительный комитет ее хочу войти, а знаешь почему?

– Христос с тобой, что ты такое говоришь? Отрекись, пока не поздно, брат, – взмолился Алексей.

– Я от Бога отрекся.

– Да ты что, как такое можешь сделать?! Это же жизнь вечную ты отверг. Ты в абсолютную смерть уверовал?

– Я в справедливость уверовал, я против деспотизма стал, я блага русскому народу хочу. Ты о процессе ста девяносто трех что-нибудь слышал? Они просто в народ пошли, а их на пять лет под арест, потом кого куда. Кого в вечную ссылку, кого повесили, восемь человек с ума сошли. А потом еще восьмерых повесили за хранение запрещенной литературы. Это царь-вешатель, чего же его не убить, брат, скажи? Нет никакой свободы печати, свободы собрания, открытого слова… и прочего.

– Александр волен в своих решениях, ибо ответ он будет держать только перед Богом. Не суди, брат, не судим будешь. Какой мерой меришь, такой и тебе отмерится, – чуть ли не со слезами пролепетал, словно маленький ребенок, Алексей Фёдорович.

– Какой мерой, ты что? Когда отмерится? Наши военные суды, что ли? Так они, известно, одному человеку служат и меряют все по высшей пробе. Александр II устроил террор по закону, а мы ему ответим террором против его закона! Ты мне одно скажи: перед народом, значит, он не ответственен? Ну?! – и Иван Фёдорович зло посмотрел на своего брата. Тот молчал и умоляюще глядел на него, широко раскрыв глаза. – Молчишь?! Это тоже ответ! А мы, если хочешь знать, хотим учредительное собрание создать… конституцию принять, а он ничего не даст принять, а потому он достоин смерти.

– Он же отменил крепостное право и еще, может, чего сделает, – снова обрел дар речи Алексей Федорович. – Нужно только время. Пожалуйста, Иван, пойми же наконец: подлинная свобода народа невозможна без Христа, получится только анархия, и тогда сам народ попросит палку и кнут. Без царя никак нельзя, народу нужно живое воплощение Христа на земле.

– Ничего подобного, просто народу нужна другая идея, и мы ее дадим. Царствие Небесное заменим коммунизмом – идеей всеобщего братства, все во имя большинства. Мы законы примем, и все на основании собственной ответственности перед каждым и невозможности уйти от закона нашего…

– Божьего закона, Иван!!! – прервал, Алексей Фёдорович.

– Будут соблюдать порядок, – закончил свою мысль, Иван Фёдорович.

– Еще раз прошу тебя, Иван: отрекись от них, пусть они это делают, а не ты, тем душу свою сбережешь для вечной жизни.

– А я же тебе сказал: в вечную жизнь не верую и тот путь, который я избрал, не оставлю, и точка, – сказал Иван, достал из пальто железную флягу и отхлебнул.

– Иван, вон висит чудотворная икона Казанской Божьей Матери, подойди к ней, поцелуй и глубоко покайся за свои мысли, поступки, слова – она простит, и все наладится, ведь то, что ты говоришь, страшно!!!

– Культ вождя, страх перед государственной властью, преклонение перед земными кумирами всегда были типичными и останутся таковыми для слабого человека. Половина Петербурга во Христа не верует, а царя боится.

– БЛАГОСЛОВИ, ВЛАДЫКО, – прозвучало со стороны алтаря, и началась литургия.

– Тише, тише вы… – послышались голоса.

– Ну, вот и все, пора прощаться. Встреч со мной больше не ищи. Я по-прежнему, как и тринадцать лет назад, люблю тебя. Помнишь наш с тобой разговор в трактире перед смертью отца?

– Помню.

– Так вот, с тех пор ничего во мне не изменилось, а наоборот, получило свое развитие. Не надо мне счастья, построенного на слезинке замученного одного ребенка! Понимаешь?!!!

– Как же так… Иван?! А на смерти Отца народа русского – помазанника Божьего – надо?!

– Надо!!! Ибо приговорен этим же народом русским. А народ, Алексей, не что иное – глас Божий!!! Если хочешь… Все, говорить больше с тобой не могу… Прощай, Алешка, – сказал Иван, крепко обнял Алексея и пошел на выход.

– Иван, я тоже люблю тебя и не остановлюсь, – сказал Алексей, но Иван не повернулся и вышел на улицу.

А на площади перед Казанским Собором с Финского залива задул ветер, и снег буквально валил с неба. Иван Федорович снова прошел между скульптур Барклая и Кутузова к Невскому проспекту, залез в первую же свободную повозку и крикнул извозчику:

– На Владимирский!..

НОЧЬ

Дом Ивана Федоровича был угловым, и стоял он на пересечении Владимирского проспекта и Графского переулка. Путь был близкий, и потому извозчик довольно быстро довез его. Он вошел в подъезд и поднялся на третий этаж. Квартира располагалась справа. Открыв дверь своим ключом, Иван Федорович вошел. Раздевшись в передней и пройдя в комнаты, он увидел свою жену Екатерину Ивановну в спальне. Она сидела на кровати и читала, а в ее ногах играл их семилетний сын Родя. Иван Федорович тихо встал у порога.

– Иван… – встрепенулась Екатерина Ивановна. – А мы тебя ждем праздновать.

– Ложитесь спать, поздно уже. – Иван поцеловал в лоб жену и, наклонившись, обнял сына.

– Но мы тебя ждали! – расстроенно сказала Екатерина Ивановна.

– Папа, папа, мы тебя правда ждали! – оторвавшись от игрушек, вскричал Родя.

– Нет, у меня еще срочные дела, посижу у себя, думаю, задержусь до утра, – холодно сказал Иван Федорович и, не дожидаясь ответа, прошел в свой кабинет. В помещении было темно, но он сразу почему-то уловил, что здесь, кто-то есть. Иван Федорович не возмутился, пройдя в середину кабинета, подошел к письменному столу и зажег стоявшие на нем канделябры. Затем, усевшись на кожаный диван, он увидел человека в черной тройке, сидящего у плотно закрытого гардинами окна.

– А ты кто такой? – строго спросил Иван Федорович. – Впрочем, можешь не отвечать. Я тебя сейчас придумал. Это все моя болезнь, так что брысь, я смертельно устал и хочу отдохнуть.

– Важно, не кто я такой, важно, кто вы, Иван Федорович, – ответил человек в черной тройке.

– Я кто такой?! Ха, это прелюбопытно, но сначала я хотел бы узнать, кто вы такой. Уж сделайте одолжение, иначе разговора не получится. Хотя можете не отвечать, сделайте милость, уйдите туда, откуда пришли.

– Не прогоняйте меня, уважаемый Иван Федорович мне очень надо с вами побеседовать. Вот, я, черный ангел, если хотите знать, а вы, Иван Федорович, маленькая шестеренка, но очень необходимая шестеренка, приводящая в движение весь новый российский исторический процесс…

– Надо же, какой я, оказывается, важный. Это мне уже приятно, – усмехнувшись, перебил его, Иван Федорович.

– Да, да, и потому мне очень, очень важно с вами держать разговор.

– И именно в Рождественскую ночь? Да что вы здесь делаете, когда Он родился?

– А вы что, веруете?

– Ничуть.

– Тогда к чему такие вопросы? Но если хотите и настаиваете…

– Просто стражду! – сказал Иван Федорович и перекинул ногу на ногу.

– Позвольте. Вы не веруете, и это очень хорошо, но вместе с тем все же необходимо здесь некоторое объяснение. Видите ли, многоуважаемый Иван Федорович, несмотря на ваше неверие, я должен вам заметить, что мир изначально был во тьме и пороке, и вот явился Бог на землю, да, да, Бог в лице Иисуса Христа – простого плотника, и мир сразу изменился. Люди, отягощённые грехом и повсеместной несправедливостью жизни, получили надежду. Ну, хоть не в этом мире – так в другом наступит справедливость, уйдет постоянная, мучающая душу боль и наступит всеобщее благоденствие, где негодяев и обидчиков уже не будет. Тем более, что Он дал нам всем зарок: прийти, подтвердив Свое обещание воскресением, победив смерть, чего так боится каждый человек из ныне живущих, чувствуя по наитию величайшую тайну. И вот проходит уже почти две тысячи лет, а его все нет, и человечество устало ждать, тем более что добра в мире больше не стало, а люди церковные – такие же грешные, как и они сами, и тогда оно разуверилось, почувствовало себя одиноким и замкнулось на себе любимом. Да, тепла в этом мире не хватает. Поняло наконец, что вокруг, как и изначально, тьма, и больше ничего, а Христос – лишь маленькая звездочка, так далека и недостижима, что та надежда, которую он оставил, оказалась призрачной, и не стоит таким людям, как вы, уважаемый Иван Федорович, тратить душевные силы, вот потому я и дерзнул именно в эту чудесную, без преувеличения, ночь явиться перед вами, чтобы вы увидели, кто настоящий хозяин на земле, в чьей власти души человеческие.

– Вот только разговоры про душу я не приемлю, потому что в нее также не верую. Есть чувства, и более ничего, а так ты, конечно, все складно изложил, настаивая на своем взаправдашнем существовании, и если ты натурально есть, тогда все вопросы у меня отпадают, а если же ты плод моего больного ума, тогда…

– Ах, оставьте вы этот вопрос, можно подумать, что он прямо ключевой. Ни к чему в этом разбираться, всамделишный я или нет. В этом мире так хрупко, что порой не отличишь, где реальность, а где видение. Лучше перейдем прямо к делу, почему я, собственно, и образовался у вас.

– Ты упрям, как я посмотрю. Умеешь убеждать, да так, что от тебя никуда не деться. Ну, если ты не черт, а ангел, тогда валяй, – сказал Иван Федорович и, откинувшись на спинку дивана и достав из внутреннего кармана пиджака железную флягу, отхлебнул из нее и приготовился слушать.

– Извольте, я начинаю, и для этого я должен вернуться к тому, о чем говорил ранее. Так вот. Человечество в этом веке совсем утратило веру в Бога, и особенно на западе. Чего стоит появление труда Эрнеста Ренана, где он, заметьте себе, на основе документов исследует зарождение христианства и Самого Иисуса Христа и приходит к выводу, что Христос – обычный человек с удивительными способностями, и никакого воскресения Его не было. Ему вторит написанная картина «Мертвый Христос в гробу» Ганса… как его? Гольбейна. Смотря на нее, страх проходит по жилам, вера теряется. А Дарвин как все хорошо выстроил! Происхождение видов – Evolution, а Бога нет. Штраус же и вовсе был ярым противником христиан, когда это было, а вот нате, состоялось! Россия же плетется в конце этого пути, но все же и здесь начались перемены, и проявились они вначале с восстания декабристов, они первые открыто бросили вызов власти. Следующие – это петрашевцы и Белинский, Прудон, далее Герцен и Добролюбов, Нечаев – бес, ну и наконец политическая организация «Земля и воля» во главе с Плехановым, а из нее уже народилась революционно-террористическая организация «Народная воля», которая включает в себя около пятидесяти военных кружков, вовлечено более пятисот человек по всей России. Война с турками взяла много сил, освободили братьев-славян, а святыню всего православия Царьград оставили нетронутой, и, главное, у стен стояли, вот возьми и все. Испугались Англии, она пригрозила свой флот вывести. Александр слишком хорошо помнил, чем закончилась Крымская война во времена его отца – крушением Николаевской власти, так он стал опасаться за свой престол, тем более что флота на Черном море не было. И он избрал земное и предал Небесное, и повернули русские войска, хвост поджав! Все мне это кажется плачевным. Жизнь в России как-то стала после войны беднее, что ли, а прибавьте стачки рабочих и беспокойство крестьян, что землю заберут. Отсюда следует мысль собственного соображения. Дозвольте обнародовать?

– Валяй.

– Всякая война вредна русскому народу, равно как и его государю. Теперь простите меня за мое отступление, я немедленно перехожу к делу.

– Да уж, заждался я.

– После ареста этой осенью Дядюшки – Александра Дмитриевича Михайлова, казначея, руководителя и стукача Третьего отделения полиции, – организации «Народная воля» грозила медленная смерть. Вы же сегодня своим капиталом буквально спасли ее, подхватив революционно-террористическое знамя. Вы своими кровными наследственными средствами буквально вдохнули в нее новую жизнь и возродили надежду на то, что похотливый разбойник будет мертв. Я очень верю, что вы доведете дело до конца, также я верю, что за вами придут другие и не дадут маховику процесса обновления России остановиться.

– Вот мы и очистим Русь от него и построим другой мир, более справедливый, где будет хорошо и старику, и ребенку брошенному.

– Да, да, в нашем веке уже появились социалисты со своим учением, как обустроить государство без Христа – заметьте это себе. Вы, наверное, читали Фурье, Бакунина, того же Плеханова, Огарева, Чернышевского – горе-писатели. А в Америке пошли дальше социалистов и учредили демократию, и все как обустроить справедливо жизнь, вместо помазанника Божьего светский чиновник стал управлять… Кхе-кхе-кхе, люди на него смотрят как на Отца народа и не хотят поверить, увидеть, что он чужой им, но подождите, сильные мира с большим капиталом разочаруются в нем и начнут сами управлять, а народу оставят право выбора марионетки-чиновника. Что будет, если и у них ничего не получится? Ох, не знаю, не знаю.

– Но это их дела, нам нужно о себе думать. Потому я не жду манны небесной, а живу именно для того, чтобы очистить нашу Русь от всяких негодяев, например Александр II. Терпение лопнуло! Время пришло!!!

– Да вы идеалист, впрочем, как и весь народ русский. Это, правда, присуще молодым людям, а вам уже тридцать шесть, но вы исключение, и вы большой молодец, сохранили это в себе! Нам, признаюсь, такие и нужны, а то дело совсем не двигается, сколько покушений – и все без толку. Весь Петербург уже знает, что на него объявлена охота, и ждет исполнения! Так что время пришло, надо действовать, совершить последний прыжок!!! – вскрикнул черный ангел, и в кабинете стало холодно. Иван Фёдорович поежился и выпил из фляги.

– Ну и холода напустил, право, что с тобой сделалось? Да и хватит победных реляций, господин ангел, я этого не люблю. Дело еще не сделано, потому попридержите, я тебя попрошу, а то сглазишь. Я всего лишь просто верю в хорошее и думаю, что не зря живу, не зря пропадаю. Хочу сделать что-нибудь этакое, чтобы помнили меня. Вот и все, а ты идеалист, идеалист.

– Не буду больше, не буду, простите меня. А вы еще к тому же и суеверный. Я же придерживаюсь другого мнения: чему быть, того не миновать, главное, чтобы воля, так сказать, была.

– Хорошо излагаешь.

– Да я, собственно, о другом еще хочу у вас узнать.

– О чем?

– Кто вас рекомендовал в «Народную волю» и что вас подвигло пожертвовать своим капиталом на ее финансирование? Вы, Иван Федорович, который стал не согласен с планом Божьим, говоря о всеобщем счастье, отреклись от Него и готовы перейти на нелегальный образ жизни, это же от самой жизни отказаться.

– Так, все по порядку, придержи нетерпение свое, все узнаешь.

– Да, да, во всем нужен порядок.

– Вот именно. Ты очень непонятливый, я уже говорил, что хочу сделать что-нибудь этакое, чтоб запомнили на все времена. Я давно искал случая проявить себя и для этого готов пожертвовать не только своим капиталом, но и жизнью своей. Теперь о том, как я вошел в «Народную волю». Странно, что ты об этом не знаешь, ты же ангел.

– Всякое бывает, вы уж поверьте.

– Так вот, недели полторы назад я, как всегда, совершал свой утренний променад и вижу – стоит маленькое существо. Пригляделся – девица с лицом мальчишки, коротко подстриженная, потом уж я узнал, что ей уже двадцать восемь, но мне так не показалась. Так вот, стоит, вся замерзла, а я возьми к ней и подойди, и упади около ее ног, будто поскользнулся. Она давай меня поднимать, а я ей – спасибо и пятисотрублевую ассигнацию даю, и спрашиваю: «Как зовут тебя, детка?» Она оторопела сначала: «Да вы что, да не стоит это того», а я настоятельно говорю: «Бери!!» Тогда румянец выступил на ее щеках, и она дрожащими от холода и волнения руками взяла и сказала, что зовут ее Софья Перовская. Тогда я ей еще тысячу даю и приглашаю в ресторацию согреться и откушать, она, как кредитку увидела такую, совсем дар речи потеряла, потом, прокашлявшись, и говорит: «Да я таких и денег-то не стою». А я ее так грозно спрашиваю: «Так что, пойдёшь?» «А куда я денусь?» – отвечает мне тихо. Посидели мы в ресторации, она поела, оттаяла, собралась с мыслями и говорит мне: «Ну что, господин хороший, пойдем ко мне? Я благодарность помню». Собрались мы и пошли. Она квартировала у первой роты Измайловского полка. Пришли к ней, и тут вся моя дремавшая страсть разом выплеснулась, она даже и не сопротивлялась. Надо сказать, что до этих дел она оказалась большой мастерицей. Откуда у нее, не знаю, видимо, природный талант. Ее страсть отличается тем, что она как животное, не позволяя себя брать, а берет сама мужчину, да так, что у того сил потом больше не остается, а она, наоборот, еще более неуемной становится. Так что я был сражён ею наповал, никогда не мог подозревать, что в женщинах может быть такая неистовая силища. Потом она мне рассказала, что на Невском сторожила проезда кареты царя, что она из «Народной воли», и готовят на него покушение. Вот тогда я и загорелся этой идеей и сказал, что я хочу примкнуть к их организации. Она потребовала отречься от Бога, я тут же согласился и воскликнул как безумный: «Я отрекаюсь от Бога и более в Него не верую!!!» Вот так теперь хожу к ней, и вроде ничего на первый взгляд в ней нет, а разговоришься – и страсть просыпается во мне, и хочется немедленно ею овладеть. Да, забыл сказать: она тогда же и пожаловалась мне, что их организация нуждается в деньгах. Я и на это согласился, отказаться уже у меня не было возможности. С ней у меня началась новая жизнь, и я нисколько не сожалею, что мне придется еще и от этого гниющего мира отказаться. Ничего в нем хорошего нет.

– Мир погубят похоть и деньги.

– Может быть, а пока поживем еще.

– Конечно, поживем, ведь даже в аду, смею вас уверить, можно жить. Чем себя современный человек и тешит: сегодня-де, главное, поживу как хочу, а там если и есть ад, то приму мучения, но, верно, жизнь-то будет, а больше мне ничего и не надо. А помните ли вы, многоуважаемый Иван Фёдорович, дело Веры Ивановны Засулич, которая пятого февраля семьдесят восьмого года стреляла из револьвера в петербургского градоначальника, генерала от кавалерии Федора Федоровича Трепова, тяжело ранив того в живот?

– Да, я читал в газетах.

– Так суд присяжных помиловал ее. Оправдал, невиновна, мол! Каково, а! Следовательно, разрешили убийство по совести! И как ликовала вся Европа, а вместе с ней и вся наша интеллигенция.

– И что? Я тоже радовался.

– А вот что, Иван Федорович: если у вас есть страх, а при свершении крупного дела всегда присутствует подленькая боязнь чего-либо, так будьте покойны: публика петербургская на вашей стороне, быть может, не явно, но втихую, секретно, так сказать. Вы понимаете меня?

– Да. Но страха никакого нет во мне. Я глубоко убежден в правоте моего поступка.

– Вот и хорошо, уважаемый Иван Федорович, а я вас могу заверить, что если окончите дело положительно, то впишете себя не только в петербургскую летопись, но и в историю Российской империи.

– Хотелось бы верить. А знаешь, почему я с тобой так откровенен?

– Нет.

– Да потому что ты моя фантазия, мне же об этом, просто не с кем поговорить, а у меня все клокочет внутри. Смерть как хочется поделиться. Теперь же я высказался до конца, и в знак моей благодарности к тебе я позволю себе еще одно маленькое откровение. Я так легко и быстро принял эту идею об убийстве царя, потому что сам уже участвовал в убийстве и остался безнаказанным, переступил черту. Психологически, так сказать, только намекнул лакею Смердякову, моего незаконнорожденного брата, что было бы хорошо, если б отца не было, если Бога нет, то все позволено, а тот, неверующий, возьми и убей, а потом повесился, не смог выдержать. Понимаете?! Пострадал же за все мой старший брат Дмитрий, все страсть его неуемная, чересчур эмоциональный. Держать нужно себя, держать, но я его в беде не оставил, все-таки брат. Я ему побег устроил и теперь даже не знаю, жив ли он или нет. Вот так, – и тут Ивана Федоровича неведомая сила буквально повалила, и он тут же заснул.

ПОД УТРО

В смутных сомнениях блуждал разум, весь удрученный печальными мыслями, Алексей Федорович покинул собор Казанской Богоматери в четвертом часу утра. Извозчика он брать не стал, а пошел медленно по Невскому в сторону Знаменской площади. Квартировался он с Lise и Екатериной Андреевной в шести комнатах доходного дома купца Можаева у Николаевского вокзала. Когда к Lise подошло ее совершеннолетие, они с Алексеем Фёдоровичем решили венчаться, тогда он чуть ли не каждый день бывал у нее. Молодые с придыханием ждали этого дня. И когда время пришло, они предстали перед госпожой Хохлаковой, прося у нее благословления на брак. Что тут случилось с Екатериной Осиповной, это трудно передать. У нее тут же обнаружилась истерика, она была категорически против их свадьбы, крича во весь голос: «Я лучше уйду в монастырь или в сумасшедший дом, а своего благословения не дам ни за что, и делайте со мной что хотите!» И только недельное нервное состояние Lise и доводы Алексея Федоровича о том, что они все вместе будут жить и Lise будет, как и прежде, при ней, спасли все дело.

У Алексея Федоровича давно была мысль о переезде. Когда на него нежданно свалилось целое состояние в шестьдесят тысяч рублей, в связи со скоропостижной кончины его отца, тогда-то у него и возникла идея о переезде из Скотопригоньевска в Москву, но потом передумал, ведь столица огромной империи манила и звала. Петербург был третьим городом в мире по числу населявших его, а в нем проживало более миллиона человек. Алексей Федорович рассудил: здесь, как нигде более в Российском государстве, натуральность бытия человеческого было намного шире и глубже, а палитра человеческих характеров намного красочнее и богаче, чем в провинции. Хотелось ехать и окунуться в его бурную жизнь. Lise его в этом горячо поддерживала, убеждая maman согласиться на переезд. И вот, продав все свои дома в российской глубинке, госпожа Хохлакова, Lise и Алексей Фёдорович приехали в Петербург. Обустройство на новом месте и приготовления к свадьбе заняли полгода. Когда же все было готово, молодые венчались в Троице-Измайловском соборе. О, как была счастлива Lise! Алексей Федорович сам ее вез на кресле-каталке к алтарю. Она была наряжена в ослепительно белое платье с фатой, стелящейся по полу. Когда обряд венчания был закончен, Lise с восторгом произнесла: «Алеша, теперь я ваша жена навеки! Бойтесь меня, я нестерпимая… – и с глубоким вздохом добавила: – Не знаю, на мучения ли или, на счастье, вы стали моим мужем, но я, верно, в высшей степени удовлетворена вашим поступком!» И тогда Алексею Федоровичу казалось: то, что было раньше, до этого знаменательного момента, пролетело, словно мираж, и кануло куда-то в небытие, а теперь начинается время настоящих свершений. Недаром что праведная жизнь Христа началась со свершения им чуда на свадьбе, когда он превратил воду в вино.

Вера в Христа в Lise взрастала с каждым годом, из безразличного к Божьему учению ребенка она благодаря Алексею Фёдоровичу выросла в искушённую христианку. И все это произошло после одного случая. Когда ей было шестнадцать, она впала в глубокое нервное расстройство по поводу собственного бедственного положения. Все попытки избавиться от кресла-каталки заканчивались неудачно, ей удавалось лишь на несколько минут встать, а потом она снова и снова падала обратно. И вот тут Lise, доведенная до крайности, наконец поняла, что она к месту в инвалидной коляске приговорена на всегда. И тут явился Алексей Фёдорович, он где-то в этот раз задержался и нашел Lise плачущей на кровати. Она долго отказывалась говорить о причине своей печали, но все же сказала и, всхлипывая, спросила: «Мне что, всю жизнь теперь сидеть в этом кресле?» – «Ты же знаешь приговор врачей, дорогая Lise. Это твой крест. У всех разное несчастье, и все его смиренно несут в своем сердце. Твое – сидеть в этом кресле, но ты не волнуйся, я тебя такую, может быть, еще больше люблю и уважаю». – «Но я не хочу!!!» – ответила она. «Не ищи другой доли, нежели уготовил тебе Господь, неси свое бремя со смирением и умилением. Унять свою гордыню – и будет тебе награда в конце жизни. Не завидуй другим! Ты должна понять одну вещь, Lise: все возможно Богу, и Бог дает каждому крест по его силам. Бог вознаграждает страданиями людей, дабы очистить их души от греха плоти, и мы должны со смирением принимать все, что он нам посылает, и не ожесточаться сердцем. Нужно в любом случае жить любовью к людям и благодарить Бога за ниспосланные им испытания, стать смиренными агнцами, как Он стал однажды и не изменил Богу Отцу, не сошел со своего пути, зная, что в конце его ждет жестокое убийство. Вот так и нам надо брать с Него пример, иначе утратишь способность чувствовать Бога в своей душе и окажешься один, наедине со своей бедой, и, естественно, не обретешь вечную жизнь. Просто потеряешься в жизни, а Христос – твой вечный поводырь. Не теряй его в своей душе и сердце. Он победитель смерти, он наша надежда, другой просто нет. Можно, конечно, в чем-то забыться, порой слабый человек чаще всего это и делает, обижается на весь мир, ожесточается и погружается: кто в пьянство, кто в разврат, кто в празднество, кто в суету, кто в сребролюбие. Время от времени впадая в ипохондрию и скуку, на все смотрят с саркастической улыбкой. Они уже живут без какой-либо надежды, одна безысходность своего бытия, и это страшно! Так становятся циниками с каменным сердцем, и никакой слезой ребенка их не прошибешь, не вызовешь в них милосердия, только бесконечное самолюбование, и больше ничего!

Когда общество перестает жалеть слабых и угнетенных, тогда ему самому станет плохо: оно очерствеет и засохнет, станет развратно и бесплодно, а женщины наши от этого в поисках утешения в мужчинах. Становясь пленниками своих страстей, они все делают, только бы унять эту боль, но она только нарастает без веры, и нет от нее спасения, а слово Христово им режет сознание, и они сразу отворачиваются от Него, прячась в темных уголках своей души. Мне жаль таких людей, они же похожи на ночных животных, которые чураются белого света, не понимая одного – что только Бог может их спасти». – «Скажи, Алеша, а ты всегда будешь любить меня?» – тихо спросила Lise. «Конечно», – ответил Алексей Фёдорович. «И я тебя буду любить во Христе», – все так же тихо сказала Lise. После этого признания в Lise произошли коренные изменения, она стала молиться каждодневно, в ее комнате появился образ Пресвятой Богородицы, она много читала русских старцев и стала богобоязненной особой. Весь свой напористый характер, Lise направила на путь спасения души. Алексей Фёдорович смотрел на нее и радовался, как дают богатые всходы брошенные им семена веры.

Алексей Фёдорович, подойдя к дому, где он проживал, зашел в парадную, поднялся на третий этаж и вошел в квартиру. Прямо в передней его уже ждала Екатерина Осиповна.

– А я вас, Алексей Фёдорович, уже давно поджидаю и Юлю у дверей выставила. Вы как ключиком в двери зашевелили, мне она доложила, и я тотчас побежала вас встречать. Lise тоже вас ждала, да вот как две четверти часа назад заснула. А так она все перед образом молилась, как вы ушли.

– Очень хорошо! – сказал Алексей Фёдорович, снимая пальто.

– Есть ли новости для нас? Я сгораю от нетерпения.

– Новости?! Новость одна, Екатерина Осиповна: Христос родился, и я вас от всей души поздравляю с этим знаменательным событием, – сказал Алексей Фёдорович, и они вместе прошли в гостиную, где сели за накрытый стол.

– Угощайтесь, дорогой мой, и рассказывайте, ничего не утаив, потому что, судя по вашему печально-удрученному виду, что-то произошло, и, значит, вам есть что мне рассказать, – не унималась госпожа Хохлакова.

– Что тут рассказывать?! Мне тридцать два года, и я впервые в своей жизни не знаю, как поступить.

– Для этого вам и следует мне открыться, вот увидите – вам сразу станет легче, и, может, я как-то вам подскажу, что необходимо предпринять.

– Сегодня я виделся с братом, мы семь лет не встречались. Странно как-то: живем в одном городе и за это время не смогли встретиться. Наверное, тут что-то неправильно, и, конечно, я виноват в этом.

– Бросьте, не корите себя, Алексей Фёдорович, и что тут прямо такое, вы уж больно совестливый.

– Господь таким быть велит.

– И что же с братом, каким вы его нашли?

– Он… он в страшной беде, и, что хуже того, это то, что он этого не понимает. В церкви Божьей отрекся от Создателя трижды, от мира нашего отрекся, хочет на крови царя построить счастливую жизнь для людей. Он как заблудший сын из притчи Христовой, вот только не знаю, как он найдет дорогу домой. Его ждет бездна страданий и греха. Как он душу-то свою искупит?! Не знаю. Чем оправдается перед Господом Богом за содеянное?

– Что, он Александра II задумал убить?

– Да. И для этого он вступил в революционно-террористическую организацию «Народная воля».

– Горе-то какое, а как же его жена, ребенок?! Он что, об них не думает?

– Похоже, что нет, он так одержим этой идеей, что уже ни о чем не хочет думать. На все мои доводы и попытку разбудить в нем веру Христову он очень зло мне отвечал отказом.

– Так если все так безнадежно, может, в полицию заявить по всей форме?

– Нет, он мой брат, и кровных уз с ним я не разорву, к тому же я все же верю, что он только заблудшая овца, не все еще потеряно, а значит, его можно спасти. Господь дает всем надежду на возращение в лоно Христово. Нужно бороться за его душу, иначе катастрофа, не только его, но и моя.

– Дай-то Бог, Алексей Федорович, дай-то Бог! Вот только я не знаю, какие нужно средства употребить, чтобы его спасти, – тяжело вздохнув, сказала Екатерина Осиповна и тут же оживилась: – Хотя подождите. Поезжайте в Валаамский монастырь, возьмите двух монахов покрепче и вяжите вашего братка, а потом везите его в обитель, там в келью под замок, дать только Евангелие и посадить на хлеб и воду.

– Нет, так нельзя. Вера насилием не достигается, он проклянет меня, еще больше ожесточится, и тогда путь к Господу и спасению ему будет заказан. А средства найдутся, Бог подскажет. Я верю, что он меня-то не оставит наедине с такой бедой.

Дверь в гостиную скрипнула и отворилась, на ее пороге показалось кресло-каталка, в которой сидела Lise. Екатерина Осиповна и Алексей Фёдорович тут же обернулись и посмотрели растерянно на нее.

– Lise, ты же спала? – сказала удивленно госпожа Хохлакова.

– Я проснулась и все слышала. Я тебя, Алеша, давно поджидала, да вот сморило меня. Ну да слава Богу, ангелы меня разбудили.

– Доброй ночи, Lise, я рад, что ты пришла, – сказал Алексей Федорович.

– Maman, вы идите спать, а нам с Алёшей серьезно поговорить нужно. Только чур не подслушивать, я следить за вами буду, – сказала Lise, подъехав к столу, и взяла за руку Алексея Федоровича.

Госпожа Хохлакова не стала возражать, медленно встала со своего места и направилась в свою комнату. Только дверь за ней закрылась, Lise начала свой допрос.

– Скажи, Алеша, – начала вполголоса Lise, – ты сделал, что я просила тебя?

– Да, я молился целый час после литургии.

– Не просто молиться, а горячо взывать у чудотворной иконы Казанской Божьей матери.

– Я так и сделал.

– Стоп. Подожди… – сказала Lise и направила свое кресло-каталку к двери, ведущей в спальню госпожи Хохлаковой. Подъехав, она резко ее открыла. Екатерина Осиповна стояла на пороге. – Maman, я же, кажется, просила вас не подслушивать!

– Но мне интересно, Lise!

– Нет, все, уйдите, прошу вас!

– Я не уйду!

– Я все сказала! Идите спать. Спорить бесполезно, иначе мы с Алешей в ночь пойдем на улицу.

– Ты упрямая! – сказала госпожа Хохлакова и, повернувшись к ней спиной, пошла к себе.

– Вот так-то лучше будет! – довольная, сказала Lise и заперла дверь, потом возвратилась за стол.

– Ты жестока, Lise, – сказал Алексей Фёдорович.

– Вовсе нет. Просто это наша с тобой, Алеша, тайна, и maman до времени не должна знать о ней. Понимаешь?!

– Да.

– Хорошо. Итак, ты в молитве испросил дозволения у Богородицы, я тоже молилась и думаю…

– Я не только по твоей просьбе молился, я еще за брата Ивана молился.

– А что с ним? Заболел?!

– Можно сказать и так, Lise. Он впутался в страшную историю. Он задумал убить Александра II, и теперь я не знаю, что и делать.

– Это все пустое, у царя охрана, у него ничего не получится. Ты зря расстраиваешься. Бог не допустит.

– Все может быть, ты бы его видела, он так и горит этой идеей.

– Ну и что? Пусть горит. Он уже взрослый мужчина, женатый, слава Богу, он уже не маленький, хочет идти на виселицу – пусть идет.

– Он мой брат, что ты такое говоришь?

– А я твоя законная жена, и я главней, а значит, ты в первую очередь должен думать обо мне.

– Я думаю, но и о брате забывать не хочу. Я должен ему помочь, иначе все рухнет.

– Что рухнет?! Ты думай, как бы у нас с тобой не рухнуло. Алексей, мне уже двадцать восемь лет, мой возраст подошел, чтобы иметь ребенка.

– Но врачи же сказали, или ты сама не понимаешь… что при твоем положении… Lise, ты просто не родишь. Я не понимаю, зачем ты себя тешишь несбыточными надеждами.

– Что невозможно человеку, то возможно Богу. О Господи, Алеша, какой ты маловерный. Пойми: ребенок – это наш с тобой счастливый билет в будущее. С ребенка начинается Царство Небесное. Ты только подумай, что мы увидим его первую улыбку, а она символизирует улыбку Бога. Ребенок – это наше с тобой продолжение. Он наше сокровище, о котором мы будем с тобой с благоговением заботиться.

– Lise, я верю, но всегда есть такие ограничения, за которые лучше не заходить. Откуда ты знаешь, что угодно Богу?

– Ребенок точно угоден Богу! Он освятит наш брак, преобразив его, даст толчок в развитии наших с тобой отношений. Сегодня святая ночь, ночь, когда многие чаянья людей сбываются. И я очень надеюсь на это! В это должен поверить и ты! И помочь мне зачать нашего первенца. Бог сотворит для нас с тобой чудо, нужно только верить.

– Ты эгоистична, Lise.

– Как и все женщины, не более.

– Мне нужно подумать.

– О чем?

– О брате. Он не призрачная надежда, он натурально попал в большие злоключения. Он запутался, и без меня ему не найти выхода из этой сложной ситуации. Я ему больше нужен, чем тебе.

– Будь мужчиной, Алексей. Брату уже не поможешь, у него свой царь в голове, а мне, нам ты можешь помочь. Я тебя очень прошу: смилуйся передо мной и сделай то, что должен сделать. Или ты меня разлюбил?

– Не знаю, у меня от всего этого голова идет кругом. Одно могу тебе обещать: что я всегда буду любить тебя, что бы ни случилось.

– Так, я все поняла, не надо больше разговоров. Вот тебе моя рука, веди меня. Ты, кстати, поел?

– Да.

– Довольно, отправляемся к нам в спальню, – и Lise протянула руку Алексею Фёдоровичу, развернув свою коляску. Ему ничего не осталось делать, как подчиниться, и они вместе направилась на выход из гостиной.

ВОСХОЖДЕНИЕ К ВЛАСТИ

Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса-Таврического, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогидский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Плотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северныя стороны Повелитель и Государь Иверския, Карталинския, Грузинския и Кабардинския земли, и Армянския Области; Черкаских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голтинский, Стормарский, Дитмарский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая.

18 февраля в восточном крыле Зимнего дворца, на первом этаже, в своем кабинете, умирая на пятьдесят девятом году жизни, он лежал на железной походной кровати с солдатским тюфяком, укрывшись военным плащом и облаченный в парадный мундир, в окружении августейших особ. А в Финляндском заливе стояла на рейде англо-французская союзническая эскадра, осуществляющая блокаду русского флота в Кронштадте. Вовсю шла Крымская война, известия с полей сражений были неутешительные. Все русское общество ждало сдачи Севастополя.

Государь простудился, часто гуляя в одиночестве по Дворцовой набережной, тяжело переживая неудачи своей армии. Болезнь началась двадцать седьмого января. Первого февраля произошло усиление гриппа, он проспал почти целый день в своем кабинете. Болезнь, казалось, утихла, заявляли о том, что опасности жизни нет, и он распорядился, чтобы «не обеспокоили публики бюллетенями о его болезни». Девятого февраля, несмотря на предостережения врачей, он в двадцати трёхградусный мороз без шинели поехал на развод полков. На следующий день все повторилось, только при еще более усилившемся морозе. Четырнадцатого февраля прибыл курьер с известием о поражении русской армии под Евпаторией. Пятнадцатого февраля император Николай I, превозмогая слабость организма и несмотря на двадцатиградусный мороз, укутавшись в легкий плащ, поехал в Михайловский манеж проститься с маршевыми гвардейскими батальонами, отбывавшими на фронт. Придворные доктора Мандат и Карель начали его уговаривать не ездить, а посвятить этот день аккуратному лечению: «Вы в смертельной опасности, и поездка в манеж хуже самоубийства!» – заявили они в один голос. На что он сказал: «Эти люди идут на смерть за меня, а я не пойду хоть увидеть их, сказать им хоть словцо одобрения! Мой долг – поехать туда, и я поеду, что бы со мной ни случилось!» По возвращении Николай I почувствовал лихорадочный припадок, всю ночь он кашлял. Врачи ему объявили о скорой его смерти. Семнадцатого февраля государь был в постели, борясь с недугом.

На следующий день, утром, произошла мучительная агония, продолжавшаяся несколько часов, по окончании ее Николай I исповедовался духовнику царской семьи отцу Василию Баженову и вкусил от него Святых Тайн, сказав: «Теперь я прошу Бога, чтобы Он принял меня с миром». После чего приказал собрать все гвардейские полки в двух залах дворца, с тем чтобы по его кончине они приняли присягу перед наследником престола. Затем он обратился к собравшейся вокруг него семье: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжёлое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас. После России я вас любил больше всего на свете. Служите России». Затем, подозвав цесаревича Александра II, он приподнялся с кровати, сжав в кулак ладонь, он прошептал: «Держи их всех в руках!» После чего судьба его свершилась. Часы показывали двадцать минут первого пополудни.

Через год после смерти императора Николая I, в феврале, состоялся Парижский мирный конгресс, который завершился подписанием мирного трактата, в котором говорилось, что Россия лишалась права иметь на Черном море военный флот и необходимые арсеналы. После него стало ясно, что Российское государство оказалось не только в военном и дипломатическом кризисе, но и в общенациональном, сердцевиной которого являлся кризис социальный. Отмена крепостного права была главнейшей задачей для престолонаследника. Почти все губернии были охвачены крестьянскими волнениями, взбунтовавшимися против барщины и оброков помещиков.

Действия Александра II после заключения мира были направлены на разоружение. Расформированы резервные части, армия была переведена на казарменный режим. Распуская ополчение, император сказал: «Вы покинули дома и семейства свои, чтобы делить с испытаниями в боях войсками труды и лишения, являя вместе с нами пример терпения, мужества, готовности жертвовать всем за Нас, за любезную Нами вам Россию. Многие из среды вашей запечатлели сей обет своей кровью, вкусив славную смерть в рядах защитников Севастополя. Вы показали свету, какое могущество духа живет в народе русском. Ныне положен конец войне, и Мы можем, благодаря вас, именем отечества за вашу верную службу сказать вам: Идите с миром, ратники земли русской, возвращайтесь к домам, к семействам вашим, к прежним занятиям и обязанностям, продолжая быть для сословий, из которых вы были призваны, примером того порядка и повиновения, которыми вы отличались постоянно в рядах государственного подвижного ополчения». В завершении этого был всем пожалован крест с надписью «За веру, царя и отечество».

Также государь не забыл и про сестер милосердия, впервые совершивших свой высокий человеколюбивый подвиг на театре войны. Александр II послал свой рескрипт на имя русской Великой княгини Елены Павловны, супруги Великого князя Михаила Павловича, обширной благотворительнице. «По Вашей мысли учреждена моим Незабвенным Родителем Крестовоздвиженская община сестер милосердия, оказавшая, под Вашим руководством, столь редкое самоотвержение и столь много существенных заслуг к облегчению страданий больных и раненых воинов». И далее последовала личная благодарность: «Высоки и прекрасны Ваши дела: Вами не одна отерта слеза, не одна исцелена рана храброго воина, не одно утешено и успокоено осиротевшее семейство. В Вашем собственном сердце и в благословениях, которые вознесутся за Вас к престолу Всевышнего, Вы найдете себе лучшую награду; но на Мне лежит душевный долг, который ныне исполняю, изъявляя Вам Мою искреннейшую благодарность за Ваши достохвальные и незабвенные труды. Зная Мой добрый и преданный Мне народ, Я уверен, что все и каждый разделяют со Мной Мои чувствования и повторяют в своих сердцах эти слова благодарности за дело пользы, добра и любви христианской».

Как только все милости были розданы, император посетил Финляндию и Москву для присутствия при военном торжестве – столетнем юбилее лейб-гренадерского полка, даровав ему новое знамя. После этого он вернулся в Петербург, где в свой день рождения Александр II выпустил Высочайший манифест: «Вступив на прародительский всероссийский престол и нераздельные с ним престолы Царства Польского и Великого Княжества Финляндского, посреди тяжких для Нас и отечества Нашего испытаний, Мы положили в сердце своем дотоле не приступать к совершению коронования Нашего, пока не смолкнет гром брани, потрясающей пределы государства, пока не перестанет литься кровь доблестных христолюбивых Наших воинов, ознаменовавших себя подвигами необыкновенного мужества и самоотвержения. Ныне, когда благодатный мир возвращает России благодатное спокойствие, вознамерились Мы, по примеру благочестивых Государей, предков наших, возложить на Себя корону и принять установленное миропомазание, приобщив сему священному действию и любезнейшую супругу Нашу, Государыню Императрицу Марию Александровну. Возвещая о таком намерении Нашем, долженствующем, при помощи Божией, совершиться в августе месяце в первопрестольном граде Москве, призываем всех ваших верных подданных соединить усердные мольбы их с Нашими теплыми молитвами: да изливается на Нас и на царство Наше благодать Господня; да поможет Нам Всемогущий, с возложением венца царского, возложить на Себя торжественный перед целым светом обед – жить единственно для счастья подвластных Нам народов; и да направит Он к тому, наитием Всесвятого Животворящего Духа Своего, все помышления, все деяния Наши. Аминь».

Сразу же, в первые дни своего царствования, он подверг серьезным изменениям состав высшего управления Российской империи. А именно: вступили в действительное заведование своими частями Великие князья: генерал-инспектор по инженерной части Николай Николаевич и генерал-фельдцейхмейстер Михаил Николаевич. Пост министра внутренних дел занял С. С. Ланской, а главноначальствующий путями сообщения и публичными зданиями – К. В. Чевкин. Уволены по прошению: председатель Государственного совета и Комитета министров князь Чернышев, военный министр князь Долгоруков, глава дипломатического ведомства граф Нессельроде. Освободившиеся должности были пожалованы: генералу-адъютанту Н. О. Сухозанету, он стал военным министром, пост министра иностранных дел занял бывший посланник при австрийском Дворе и представитель России на военных совещаниях 1855 года князь А. М. Горчаков. Первое в Российской империи место – председателя Государственного совета и Комитета министров – получил возвратившийся с конгресса граф Орлов, а его заменил в должности шефа жандармов и главного начальника III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии бывший военный министр князь Долгоруков. Посольский пост в Париже занял граф П. Д. Киселев, министром государственных имуществ был назначен В. А. Шереметьев, наместником Царства Польского и главнокомандующим Западной армией стал князь М. Д. Горчаков, должность наместника кавказского и командующего отдельным кавказским корпусом была пожалована генерал-лейтенанту князю А. И. Барятинскому. Еще в течение всего года обновлялось правительство в лице его членов.

14 августа вся царская семья с Николаевского вокзала выехала по железной дороге в Москву и остановилась в Петровском дворце. 17 августа состоялся торжественный въезд в первопрестольную «столицу». В церемонии въезда впервые участвовали представители подвластных России народов: башкиры, черкесы, калмыки, татары, курды и многие другие. Все были одеты в яркие национальные одежды. Сам Александр II под звон колоколов и гром орудий ехал верхом на белом коне, окруженный всеми Великими князьями, среди которых находились два его старших сына – цесаревич Николай и Великий князь Александр Александрович – и иностранные принцы, десятки человек его свиты и конной охраны. У самого въезда в Москву встречал государя московский военный генерал-губернатор; в Земляном городе – городская дума и магистрат; в Белом городе – московское дворянство с губернским представителем во главе; у Воскресенских ворот – московский гражданский губернатор и чины присутствующих мест; у Спасских ворот – московский комендант с его штабом; у Успенского собора – Правительствующий сенат.

Их Величества и Их Высочества, сойдя с коней и выйдя из экипажей у часовни Иверской Божией Матери, приложились к чудотворной иконе. На паперти Успенского собора вышли к ним навстречу Святой синод и высшее духовенство с крестом и святой водой. Государь и императрицы, войдя в собор, прикладывались к мощам московских чудотворцев, а оттуда в предшествии высокопреосвященного митрополита московского Филарета прошли в соборы Архангельский и Благовещенский и наконец через Красное Крыльцо вступили в Кремлевский дворец, на пороге которого верховный маршал князь С. М. Голицын поднес по древнему русскому обычаю хлеб-соль.

Разукрашенные московские улицы имели вид крайне оживленный, радостный и праздничный. В город с разных уголков России стекались представители всех сословий: дворянство, губернские и уездные головы; депутаты подвластных короне Российской империи азиатских народов; волостные старшины государственных крестьян. Вся гвардия из Западной армии была направлена к Москве и расположена частью в городе, частью в походном лагере в окрестности первопрестольной. Весь Двор, генералитет, высшие государственные учреждения – Сенат, Синод и Государственный совет – в полном составе прибыли для участия в торжестве всероссийского масштаба. Родственные Дворы прислали своими представителями принцев крови: прусский – племянника короля, сына принца прусского Фридриха-Вильгельма, гессенский – принца Людвига, баденский – принца Вильгельма. Великие державы представили чрезвычайные посольства: императора Наполеона III представлял граф Морни, императора австрийского – князь Эстергази, королеву великобританскую – лорд Гренвиль.

В продолжение трех дней герольды, сопровождаемые трубачами и литаврщиками, разъезжали по улицам и проспектам Москвы, громогласно возвещая о предстоящем торжестве коронования, назначенном на двадцать шестое августа. Оно свершилось в этот достопамятный день в Большом Успенском соборе, по чину венчания на царство русских царей, установленному со времен Ивана Грозного.

Сам государь после своего въезда в Москву удалился в село Останкино, в хоромы, построенные в 1797 году графом Шереметьевым. Здесь, в уединении, вдали от шума первопрестольной, Александр II готовился к будущей коронации постом и молитвой.

И вот наступило 26 августа. В семь часов утра из поставленных на Красной площади и Кремлевских стенах из пушек прозвучал залп из двадцати одного орудия. С Успенского Собора по всей Москве начался благовест. По всему следованию Высочайшего шествия в Успенский Собор были расставлены шпалеры. Перед началом шествия Его Императорского Величества один из протопресвитеров с крестом, имея при себе двух дьяконов, несущих на золотом блюде святую воду, окроплял ею дорогу. Священнодействовал митрополит московский Филарет со служением митрополитов: Санкт-Петербургского – Никанора и Литовского – Иосифа, восьми архиепископов и епископов, двадцати восьми архимандритов, двух протопресвитеров и протоиреев. При входе в собор иерарх приветствовал императора Александра II краткой речью: «Благочестивый Великий Государь! Преимущественно велико Твое настоящее пришествие. Да будет достойно его сретение. Тебя сопровождает Россия; Тебя сретеет церковь. Молитвой любви и надежды напутствует Тебя Россия. С молитвой любви и надежды приемлет Тебя церковь. Столько молитв не проникнут ли в небо? Но кто достоин здесь благословить вход Твой? Первопрестольник сей церкви, за пять веков доныне предрекший славу Царей на месте сем, Святитель Петр, да станет пред нами и через Его небесное благословление пренебесное да снидет на Тебя и с Тобою на всю Россию».

Александр II в мантии, застегнутой на золотую булавку с двумя гранеными изумрудами и серебряным крючком, занял место на приготовленном для него посреди собора престоле из слоновой кости великого князя Иоанна III, царствующую императрицу, урожденную принцессу Максимильяну Вильгельмину Августу Софию Марию Гессенскую и Прирейнскую, после принятия православия в 1840 году – Марию Александровну, посадили на золотой трон первого правителя дома Романова Михаила Феодоровича. Мать Александра II, Александру Федоровну, усадили на трон отца Петра I Алексея Михайловича.

Громким, хотя и дрожащим голосом Александр II прочитал исповедание православной веры. Когда митрополит Санкт-Петербургский Никанор перед возложением порфиры и короны читал установленные молитвы, император низко наклонил голову, которую высокопреосвященный Филарет накрыл концом своего омофора. Возложив на себя венец царей, Александр II прикоснулся им к голове коленопреклонённой супруги. Затем сам встал на колени и произнес во всеуслышание молитву, в которой испрашивал благословение Всевышнего на предстоявший ему царственный подвиг, моля о ниспослании ему «духа владычня, духа премудрости и ведения, духа совета и крепости». Крупные слезы катились по щекам до глубины души растроганного монарха. Император встал – и все находившиеся в храме опустились на колени, благоговейно внемля благодарственной молитве, прочитанной митрополитом Филаретом, затем все запели впервые – ранее исполняли действовавший с 1816 года гимн «Молитва русских» – «Боже, царя храни», по его окончании раздалось торжественное «Тебе Бога хвалим!».

И началось всеобщее шествие из Успенского собора в соборы Архангельский и Благовещенский. Государь следовал с императрицей под балдахином, в порфире и короне, держа в одной руке скипетр, в другой – державу, и, прежде чем вступить в Кремлевский дворец, он с Красного Крыльца трижды поклонился народу.

Высочайший обеденный стол происходил в Грановитой палате. Александр II восседал на троне посреди обеих императриц. Приглашенные – высшее духовенство и особы первых двух классов – заняли места за столом, лицом к Их Величествам. Митрополит Филарет благословил трапезу. При пушечной пальбе пили за здоровье императора, императриц, всего царского дома, духовных особ и всех верноподданных. Архиереи обедали в мантиях и клобуках. Среди них выделялся архиепископ Кесарийский Василий, во время обеда не перестававший плакать, чем и обратил на себя внимание государя, приказавшего спросить, отчего он плачет. «Плачу от радости, – отвечал греческий иерарх, – видя торжество русского Царя; плачу от горести, потому что мы, православные жители Малой Азии, страдаем под игом агарян».

Вечером Кремль и вся Москва озарились бесчисленным множеством огней. Иллюминация повторилась и в следующие два дня. На ярко освещенных улицах и площад