Девять кругов рая. Книга Третья

ДЕВЯТЬ КРУГОВ РАЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ

"А ВЫ ЧТО ДУМАЛИ"?

Все имена и фамилии изменены

Любые совпадения случайны

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Похороны ведущего

Случилось это ранней весной, почти через год после того, как мы вернулись из круиза. Было уже поздно. Вернувшись с работы, я поужинал и лёг спать. Ночью меня разбудил телефонный звонок. Звонила подруга матери, тётя Клава Жукова, та самая из института птицеводства. Она сказала: "Мотя, кажется вашего Влада убили". Я рассмеялся и сказал: "чушь какая! Я только что с ним виделся!". Я в самом деле видел Влада накануне вечером, перед концом рабочего дня, мы как раз встретились в его кабинете, чтобы обсудить рабочие дела. Поэтому я положил трубку и лёг спать.

Но сон не шёл. Вдруг тётя Клава права? Я подскочил и включил телевизор. На всех каналах рассказывали о том, как в подъезде собственного дома киллеры в упор расстреляли Влада Лисьева. Он лежал на лестничной клетке с своими фирменными усиками и в пальто, вокруг него была кровь, а лицо его было серым. Написав это сейчас, я вдруг подумал: что даст это сообщение человеку, который живёт, допустим, в Америке, Исландии или на Мальдивских островах? Каждый день в мире умирают тысячи людей. Кому какое дело, что в России кого -то убили много лет назад? Но если я напишу, что это было, как если бы на том месте, куда ты приходил каждый день, вместо пола был теперь провал, глубиной в Вечность, то, может быть станет понятней? Это ощущение пустоты было страшным и весёлым одновременно. Все знают, что от полёта вниз захватывает дух, это совсем не то, что карабкаться наверх. Некоторое время ты наслаждаешься полётом, планируешь, как птица, летишь куда -то, почти не думая, лавируешь… пока не упадёшь.

Гроб с Владом во время прощания поставили в концертном зале телецентра Останкино. Он был на сцене. Звучала похоронная музыка. Коллеги и друзья Влада толпились в зале и холле. На улице выстроилась вереница людей, который пришли проститься с любимым ведущим. Шла запись панихиды. Народ пока не пускали. Мелькали знакомые лица – Ярмольник, Кириллов, Рязанов, Глаголева, Волчек…Знаменитые дикторы и актёры, политики и телезвёзды, режиссёры и общественные деятели… Глядя на них я чувствовал себя ниже любого из присутствующих! Я чувствовал себя опавшей хвоинкой среди бушующей зелени, брошенной палкой среди растущих деревьев! Комаром, присосавшимся к телу красного, имени 50-ти летия октября, телевидения! Мне было не по себе…

Глядя на знаменитостей, я думал, что меня скоро здесь прихлопнут и это будет правильно. Влад, пока был жив, давал мне деньги, работу, престижные командировки… Ругал, если нужно. Самое поразительное, что он принял меня обратно, хотя вправе был дать пинка, и ещё рассмеяться после этого. Но этого не сделал, потому что видимо ценил раскаяние и знал цену ошибкам. Рискну добавить, что он не помнил зла. Хвалил тебя, если ты этого заслуживал. Старался вести себя, как отец. Разве такое забывают? Без него я осиротел. Я заранее ненавидел людей, которые пришли сюда поглазеть на его мёртвое тело. Завтра, когда гроб зароют, они будут также спокойно жить без Влада. А я? Мне что без него делать? Я взглянул на сцену, где стоял гроб. Лисьев лежал в нём, чужой, неподвижный и всеми оставленный, словно реквизит, забытый на сцене.

В какой –то момент меня охватило невыносимое чувство, похожее на отчаяние. Такое чувство бывает, если теряешь что -то безвозвратно. Я бессознательно забрался на сцену. Знаменитые люди в зале о чём -то тихо переговаривались, обсуждая, кто из присутствующих вдова или на что теперь будут жить дети от первого брака. А я вдруг, глянув на Влада и заплакал. Это были не просто слёзы – рыдания! Я не плакал, может, с тех пор, как меня серьёзно обижали в детстве.

Вначале я стоял на сцене один. А потом вдруг увидел, что рядом со мной плачут Маша Копенкина и Лиза Крякова. Они наверно тоже хотели показать, как нужно провожать этого человека! Похоронная музыка стала играть вдруг громче. Я увидел, как по проходу ведут вдову Влада Алевтину. От всего пережитого она еле держалась на ногах.

Я заметил в зале Любимцева и других, которые показывали нам жестами и глазами, чтобы мы ушли со сцены. Нельзя же в самом деле использовать похороны босса для собственной рекламы! Мы подчинились. А дальше произошло непредвиденное. Маша, которая ушла со сцены первой, направилась вдруг не в зал, где сидела до этого, а к Алевтине, наверно решив выразить ей соболезнование. Но та, увидев подходящую Машу, бросилась на неё вдруг с криком «уйди, гадина!», вцепилась ей в волосы и попыталась оцарапать ей ногтями лицо. Алевтину с трудом оттащили и успокоили, а Маша с выражением на лице, которого я никогда не забуду, триумфа и позора одновременно, пошла к выходу. Этот инцидент был единственным, который омрачил похороны. Дальше всё было гладко.

Когда прощание с Владом закончилось, гроб привезли на кладбище и закопали, а люди потом ещё долго обсуждали случившееся. Я немного постоял у могилы, ревниво наблюдая за тем, как люди скорбят. Мне казалось, что они всё делают неправильно и скорби у них на лицах ровно столько, чтобы их не сочли невоспитанными. Но потом я подумал: разве можно кого -то за это упрекнуть? Они же не знали Лисьева, как те, кто с ним работал или дружил. Осознав, что делаю глупость, карауля здесь накал скорби, я, бросив прощальный взгляд на портрет Влада, пошёл домой.

В двух шагах впереди меня вместе с какой-то девушкой, шла покойная ныне актриса и режиссёр Вера Глаголева. Они переговаривались. Вдруг спутница Глаголевой отделилась и пошла в другую сторону, а Вера, помахав ей рукой, крикнула: "не пропадай, хорошо?», и потом рассмеялась. Меня всего прямо передёрнуло. А потом я подумал: "а что ты хотел? Всё правильно. Не может же человек грустить вечно"!

Но когда однажды сообщили о смерти самой Веры, я ничего не ощутил – ровным счётом ничего! Вот, как бывает.

Без Влада делать передачи оказалось также скучно, как играть самому с собой в шахматы. После Лидии Ивановой пришёл молодой ведущий Дорофей Менделеев. Он всё делал правильно, но смотреть его было скучно. Не желая участвовать в этом, я подал заявление об уходе.

Андрей Раздаш и Алевтина, которые с одного момента решили жить вместе, однако не захотели со мной расстаться. Они решили доверить мне вести передачу. Это была программа о телевидении, которое я любил, и работать мне в этой программе было интересно. Раздаш и Алевтина лично подбирали мне одежду для съёмок. Мне выдали почтовый конверт с увесистой пачкой долларов для покупок. Впервые в жизни я чувствовал себя ребёнком при обеспеченных родителях! Наконец -то я заходил в дорогой магазин не как Гаврош, с глубоко запрятанным внутри чувством унижения от того, что одежда стоит так дорого и я не могу её купить, а как наследный принц, у которого достаточно средств, чтобы купить себе всё самое лучшее. Вокруг меня бегали продавцы, суетливо поднося всё новые и новые вещи. Я выбирал, а потом расплачивался наличными, которых у меня впервые, мне казалось, было даже чересчур много. Между прочим, большинство вещей не подошли для съёмок, они рябили, из-за того, что бы слишком полосатыми, либо были чересчур яркими и их пришлось спрятать в шкафу. А потом я не смог их носить, потому что они оказались слишком вычурными.

До сих пор я жалею, что не попросил Алевтину помочь купить мне всё необходимое для съёмок, а не то, что пришлось лично мне по вкусу. Уже когда я перестал быть ведущим, я решил некоторые из вещей, которые занимали в шкафу много места, подарить своим коллегам. Но они, рассмотрев их хорошенько, вернули их мне, обозвав меня пижоном, отпуская шуточки и веселясь при этом от души. В конце концов, я отнёс наряды в комиссионку, но даже там их не смогли продать, и однажды мне пришлось забрать их из магазина и выбросить на помойку. А ведь в тот момент, когда я их покупал, я думал, что это лучший период в моей жизни и счастье, наконец, мне улыбнулось. Как всё обманчиво!

Итак, в шоу, которое я вёл, мы рассказывали о телевизионной кухне и телезвёздах. До этого программу вёл известный ведущий Иван Крылов. И поскольку идея передачи принадлежал ему, то и бренд автоматически считался его собственностью. Но надо отдать ему должное он почти не вмешивался в подготовку передачи. Режиссёром программы назначили актёра Сергея Столярова, внука известного в сталинские годы актёра Столярова, его деда, сыгравшего в фильме сказке «Садко» главного героя.

Поскольку я был молод и абсолютно неизвестен, то было решено, что вести эту программу я должен был с соведущими – дикторами советского телевидения Валентиной Леонтьевой и Игорем Кирилловым, которым по возрасту пора было уйти на пенсию. Валентина Леонтьева, которую все дети в СССР называли тётя Валя, наряду с передачами для взрослых, иногда вела детскую передачу «Спокойной ночи, малыши!», которую лично я смотрел, затаив дыхание. Если б в советское время измеряли рейтинг, на её передачах он был бы наверняка рекордным.

Леонтьева обладала невероятным даром подчинять себе внимание зрителей, причём не только взрослых, но и детей, заставляя их смотреть свои передачи, что называется, раскрыв рты! Не знаю, как другим, но лично мне очень нравился её голос с такими задушевными, тёплыми и я бы сказал материнскими интонациями! В самом деле, она была потрясающе обаятельной, наша тётя Валя! На экране. В жизни, как потом выяснилось, нет. Однажды в частной беседе я спросил про неё у известной ведущей Лары Прошутинской, с которой та вместе работала на программе «От всей души». Услышав её имя, Прошутинская едва не закричала: «не надо мне говорить про эту тварь!». Оказывается, когда Леонтьевой присуждали Государственную премию, она не сказала ни слова благодарности в адрес коллектива, который делал всю работу по поиску пропавших в войну людей.

Много лет спустя после этого разговора я прочитал, что своему единственному сыну, по причине своей занятости на телевидении, тётя Валя, такая милая на экране, не смогла уделять достаточно внимания, и тот, повзрослев, возненавидел её, обозвав в прессе свою именитую родительницу «всехней мамой». В общем, как оказалось, у неё хватало проблем в жизни. А тогда я её очень любил и считал чуть ли не богиней. Если б кто -нибудь в детстве сказал мне, что однажды я появлюсь в кадре с этими всесоюзными любимыми дикторами Валентиной Леонтьевой и Игорем Кирилловым, то я бы подумал, что этот человек наверно сошёл с ума. Однако чудеса случаются, и судьбе было угодно, чтобы я вчерашний повар, человек без специального образования, пройдоха и плут, как бы не преминули заметить в старину, оказался в одной программе с двумя известными на всю страну телевизионными звёздами! Они, кстати, оказались, довольно непростыми в общении людьми. Может, это нельзя было сказать о Кириллове, идеально подходившим под определение «душка», но Леонтьева, которая, говоря текст, часто сбивалась, путала слова, спускалась на нижние строчки, из –за чего начинала злиться, поскольку неудавшиеся монологи приходилось переписывать по многу раз, под это определение точно не подходила. Возможно, сказывались уже годы. Леонтьева могла, например, говорить, а потом вдруг, без видимой причины замолчать. А потом, помолчав, снова начинала говорить. Но только для того, чтобы через два слова опять сбиться. В конце концов, даже Кириллов, обычно сдержанный и тактичный, стал над ней подтрунивать. Леонтьева не оставалась в долгу, и тоже отвечала ему колкостями. Впрочем, делали они это не зло, а с большим достоиноством, как пикируются истинно интеллигентные и весьма образованные люди.

В конце концов, режиссёр догадался записать их чудесные пикировки, а потом пустить их в эфир, заставив миллионы зрителей смеяться до слёз над шутками и оговорками любимых всеми дикторов. Жаль, что передача быстро закрылась.

Администратором на этой программе работала неказистая девушка, серая мышка, приходившая на работу в свитере и джинсах. Звали её Дарина. Чуть ли не каждый день она садилась за мой стол, напротив, и принималась звонить знакомым и друзьям, а если нет, то слушала музыку, или начинала подпиливать ногти, мешая мне сосредоточится на тексте. Пару раз я сделал ей замечание. Сначала вежливо, потом жёстче… Короче, мы поссорились. Когда однажды я снова сделал ей замечание, она стала на меня кричать. Это было немыслимо. Администратор, низшая каста, на ведущего! Я сгоряча объявил, что её место не напротив меня, а рядом с дверью, где находится мусорная корзина. На что она заявила, что ещё неизвестно, кто в этой корзине быстрее окажется. В общем, девушка оказалась подругой директора программы, которая в свою очередь была протеже Крылова.

Директор немедленно пожаловалась начальству. Это были ещё постсоветские времена, когда считалось, что человек может перевоспитать коллектив. Начальство назначило собрание, где в повестке был всего один вопрос – моё поведение. Крылов поддержал администратора, назвав меня меня чуть ли не сталинистом. Мне поставили на вид и сняли с должности ведущего, переведя в корреспонденты. Я проглотил обиду и стал работать дальше.

Однажды, делая очередной сюжет, я взял интервью у генерального директора недавно образованного Неон ТВ Андрея Борисовича Доброхотова. То, как я это делал, настолько ему понравилось, что после интервью он пригласил меня к себе работать. Просто сказал:

– Чего ты там делаешь в этой телекомпании? Это же братская могила. А ты, сразу видно, смышлёный парень! Приходи, давай, к нам. Какая у тебя там зарплата?

Я написал на бумажке и подвинул ему. Он засмеялся:

– Это что, гонорар за сюжет?

Я сказал:

– Нет, зарплата за месяц.

Он добавил пару нолей к сумме, которую я написал и спросил:

– Нормально будет? Для начала?

Ого, ничего себе, подумал я! Я и представления не имел, что журналист может столько получать. Недолго думая, я написал заявление об уходе из прежней компании и стал работать специальным корреспондентом Неон ТВ.

Глава вторая

Неон ТВ

Новое или Неоновое телевидение, по сравнению с государственным, было совершенно другим. Здесь даже одевались иначе. Вольности не приветствовались. Рубашка, галстук, пиджак, джинсы – да. Свитера –на в коем случае!

Всякая вычурность в одежде осуждалась. Помню, однажды я пришёл на работу в чёрном бархатном жилете с золотыми пуговицами, на что –то мне тут же попенял Андрей Борисович Доброхотов, с который я столкнулся однажды в туалете. Взглянув на меня, он заметил тихо: «что за цыганщина вдруг»? Жилет пришлось снять, причём навсегда.

В помещениях Неон Тв никто – не дай бог! -не курил. Люди все тут подобрались симпатичные, говорили они, как правило, мало и, в основном, по делу. В сплетнях замечены не были. Даже ругались нецензурно редко. Хотя были, конечно, случаи… Но об этом ещё ниже. Разговаривали негромко.

Когда начинались новости, вся редакция бежала к телевизору, даже если твоего репортажа в новостях не было. Надо было быть в курсе того, что делают твои коллеги. Когда сюжет был "в десятку" или «супер» репортёра, его сделавшего, тут же хвалили, стукая его по плечу, если это был мужчина, и просто улыбаясь или подмигивая, если репортаж делала женщина. Интерес к творчеству коллег, я думаю, очень способствовал творческой эскалации. Люди старались изо всех сил. Раз от раза репортажи становились всё более интересными и мастерски сделанными. Уже появились свои "маэстро" и "великие". Я наблюдал за этой ярмаркой тщеславия как бы издалека. Я был тогда не из них, я был пока сам по себе.

Пора сказать, что корреспондентом Неонового Тв я стал далеко не сразу. Доброхотов, присмотревшись ко мне, решил, что пока мне можно доверить лишь сектор под названием "отдел межпрограммного вещания". Здесь делали анонсы утренних и дневных программ. Руководила им некая Ольга Санаева, а та в свою очередь подчинялась Александру Герасимову, уехавшему позднее в США. В комнате стояло несколько мониторов, на которых мы смотрели передачи утреннего и дневного эфиров, а затем делали к ним анонс. Это была, конечно, творческая работа, хотя, на мой взгляд, скучная. Моими помощниками были два человека – девушка и молодой парень.

Юношу звали Николай Колбасов, по профессии он был актёром. Девушку звали Рита. Кем по образованию была она, я до сих пор не знаю. Коля и Рита выходили работать посменно.

В то время утренний и дневной эфир был наводнён всякой ерундой и чтобы привлечь зрителей, нужно было сделать к этим передачам анонсы. Например, в передаче "Стартер", которое рассказывало об автомобилях, завтрашний выпуск был посвящён отечественному джипу. В анонсе мы говорили: "смотрите завтра: старый конь борозды не портит. Жители села Омутищи Владимирской области используют старую "Ниву", чтобы вспахать новую. И так далее.

В общем, надо было к каждому сюжету в программе придумать некую забавную преамбулу. Допустим, был доктор, который лечил "быстрой водой", так он называл обычный кипяток. В этом было что –то от шарлатанства. Но осуждать мы это не имели права, потому что это был наш эфир! Мы же не могли априори предоставлять наше эфирное время всяким там идиотам. Поэтому анонс мы делали нейтральный и крайне благожелательный, типа: "Только в нашем утреннем выпуске – экстремальное средство для немедленного пищеварения – быстрая вода!" И знаете, что? Приток зрителей нам был обеспечен. Я вообще заметил, у нас люди любят недорогие и эффектные методы лечения.

Курировала наш отдел, как я уже сказал, некая Ольга Санаева, заместитель главного редактора по утреннему и дневному эфиру, в прошлом кинодиректор. Актёра Николай Колбасова на работу пригласила она.

Николай Колбасов показал себя очень способным, он сразу понял, что нужно делать. Сейчас этот актёр часто снимается, но в то время он переживал период затяжного кризиса. Его не так часто приглашали сниматься, и у него было, кажется, совсем мало предложений о работе.

Теперь, если Коля в очередной раз запивал, я говорил Оле: "Колбасова нет". Тогда она начинала звонить ему или его жене.

Коля мог отсутствовать неделю, затем приходил, с виноватым лицом садился за монитор и писал великолепные анонсы. Так продолжалось два дня или три, от силы пять…Затем он снова пропадал.

Ольга говорила про очередной его запой: "вот шалопай!". У неё было потрясающее терпении у этой Оли, не то, что у меня. Я, например, услышав о том, что меня опять лишили выходных и надо работать, уходил в туалет, бил там пырой по стенам и кулаком по кафелю. А Оля обладала уникальной способностью воспринимать все неприятности с каким -то житейским оптимизмом. То есть, выглядело это так, человеку говорят: у вас пожар! А она говорила на это: я когда -нибудь с ума сойду от этих неприятностей! И всё.

Рита, не смотря на её дисциплинированность и желание работать, редко могла написать что -то толковое. Например, в одной из передач рассказывалось про лошадей. Как с животным подружиться, как его впервые оседлать, как держать в узде и т.д. Анонс она придумала такой: "смотрите завтра в программе – как нужно оседлать лошадь и что нужно, чтобы на ней поехать". И так далее, без приукрашиваний. Хорошо, что Рита совершенно без обид реагировала на критику. Помня, как меня учила некогда графиня Опухтина, я ей говорил: "Плохо! Здесь у тебя два раза "чтобы" и "что" рядом. Так нельзя. Это неблагозвучно! Где вообще твой креатив? И потом, надо всё –таким писать с юмором". Она кивала, затем садилась и переписывала. Через пять минут приносила другой вариант, который звучал примерно также: "Завтра в программе: лошадью не ходят на ней катаются». И потом: «какие слова нужно говорить коню, чтобы он поехал …". Ну, и так далее. Интересно, что спустя много лет, я, встретив её случайно на остановке, узнал, что она пишет…книги! Да, не удивляйтесь. И не просто книги, а детективы, которыми все зачитываются. Не буду говорить её фамилию, она у всех на слуху. Кто бы мог подумать?

Надо сказать, что пока я занимался анонсами, которые, если честно, считал чушью, вокруг меня кипела жизнь. Мои коллеги репортёры куда -то ездили, снимали материалы, комментаторы делали, как положено, комментарии, обозреватели обзоры… Забегая в корреспондентскую я с зависал там, чтобы посмотреть, как журналисты поздравляют друг друга с удачным репортажем или просто смеются над чем -то. Выходя, я думал: "вот ведь живут же люди! И только я с двумя подчинёнными занимался бог знает чем"! Мне тоже очень хотелось отличиться. Но как –я не знал.

Иногда к нам в комнату заходил заместитель главного редактор лично Велимир Михайлович Закулисов. Нашу работу он никогда не хвалил и не замечал. Он просто садился и просматривал все программы утреннего эфира. Я знал, что он выпускник МГИМО и не просто, а отличник. То есть, от всей этой чуши про лечебный кипяток у него должны были вставать волосы дыбом. Но не тут было! Он благодушно принимал всё, что ему показывали, неизменно говоря: "неплохо, хорошо или даже: отлично"! То есть, словно бы показывал – вот, как нужно воспринимать творчество других людей!

И я подумал, раз тут всё так воспринимается, надо тоже попробовать себя выразить и стал нести в эфир откровенный бред. Почему им можно, а мне нельзя? Например, к программе, рассказывающей о невероятных свойствах маргарина "Рама", я дал такой анонс: "харе, харе Кришна, харе харе Рама!". Это прошло в эфир. Я ждал похвалы от Закулисова, но её не поступило.

– Плохо работаете, Кононов! – Однажды сказал он, увидев меня в коридоре.

И пошёл дальше. Однако после этого мне даже не снизили зарплату.

Видя такую терпимость, я начал самовыражаться в идиотском стиле каждый день, ожидая реакции начальства. К программе, рассказывающей от новых тенденциях в мире эксклюзивной женской обуви, я написал анонс: "завтра в передаче – цена на пропуск в мужскую постель". К программе о работе некого депутата Государственной Думы я написал: "видом внушительный, да в работе нерешительный". Через неделю в дверь нашей комнаты вошёл молодой лет тридцати человек, который назвавшись Пармезонским, сказал, что отныне отдел межпрограммного вещания будет возглавлять он, а меня просят удалиться. "Куда удалиться?", не понял я. " А куда хочешь!", сказал он. Я пошёл к Доброхотову. Он меня спокойно выслушал и сказал: "Старик, зачем тебе эта братская могила (он всё застойное называл братской могилой)? Иди, работай спецкорром – простор для творчества!". Так, наконец, я получил возможность работать корреспондентом. Но и я предположить не мог, что писать для новостей это совсем другая профессия. То, чему меня научили раньше, надо было забыть. Но – по порядку.

Редактором на вечерних новостях была некая Карина Осенева. Первый же мой репортажный текст, который я принёс, она зарезала:

– У нас так не пишут! – Заявила она.

– А как пишут? -Удивился я.

– Лаконично, ясно. Ирония приветствуется.

Таков был её ответ.

– А у меня что, тут нет иронии? – Спросил я.

– Конечно, нет. У тебя весь текст абсолютно кондовый!

Так она примерно выразилась.

Надо же, а я думал, что умею писать. Но то, как я писал для программы "Отряд" и то, как нужно писать на самом деле – были совершенно разные уровни мастерства. Примерно как первый курс и аспирантура. Опять началась пора ученичества.

Клянусь, я старался писать ярко, понятно, талантливо и чуточку с иронией! Но Осенева, беря текст и пробегая его глазами, говорила: "что это за фраза?", "а это как понять?". Здесь написано: "речь идёт о банальной неряшливости". "И что?", моргал я удивлённо. "А то, что в эфире многие услышат, что "речь идёт об анальной неряшливости", понимаете? И я шёл переписывать.

Иногда я переписывал восемь и десять раз –клянусь! Иногда мне хотелось рыдать! Потому что писать, выделяя только факты, игнорируя сразу ненужное, подчёркивая и обыгрывая нужное, да ещё параллельно подшучивая над этим, оказалось крайне непросто! Некоторые абзацы я стирал целиком, а потом писал их заново, выстраивая слова по -новому. Иногда я засиживался допоздна, уставившись на злосчастный текст и не понимая уже, что в нём хорошо, а что плохо. У себя в комнате в это время мой текст ждала редактор, а он у меня всё не шёл.

Чтоб взбодриться я бросал писать и начинал отжиматься, приседать, веселя корреспондентку с восточной Украины Иру Карацюпу, спецкорра Саву Мамонова и дежурных корреспондентов, ходил туда -сюда со стаканчиком воды из кулера, застывая иногда перед телевизором с ужасом глядя на "голову профессора Пармезонского", которая бормотала что -то нечленораздельное. Но мне на него уже было плевать.

Иногда казалось, что мне никогда не осилить этой планки – освоить манеру, в которой пишутся новостийные тексты. Однако постепенно у меня стало получаться. Это было чудом, иначе не назовёшь! Мне покорился Эверест, на который не всякий пишущий заберётся. Месяца через три я уже был в "катушке", как называли отряд журналистов, который выезжал в этот день на съёмки. Ещё через пол -года мне стали поручать материалы среднего уровня сложности.

Мой первый специальный репортаж, снятый в Бурятии, смотрел лично Доброхотов. Я очень волновался. Дело в том, что мне попался оператор, которого во время командировки я почти не видел трезвым. Но Доброхотов, отсмотрев, сделал всего одно замечание по стэнд апу, монологу в кадре, заметив, что "это спорно", но в основном материал ему понравился. Возвращаясь от генерального, я натолкнулся в коридоре на Пармезонского. Он стоял перед кабинетом Ольги Санаевой, свесив голову.

– Что случилось? – Спросил я его.

– Выгнали, – сказал он.

– Голова профессора Пармезонского не понравилась? – Догадался я.

– Ага.

– Ничего. Это же братская могила, отдел этот, -вспомнил я слова Доброхотова. -Иди работай спецкорром -простор!

–Нет. Я в Канаду собираюсь свалить. Уже подал заявление. На пээмже.

– Навсегда?

– Да.

– Но… почему?

– Там простор, как ты говоришь.

– А-а…

Я прошёл в корреспондентскую, где мне выделили место, отдельный закуток, называемый корреспондентами в шутку «стойло», сел и задумался: всё же интересная штука жизнь! Если сильно захотеть чего -то, то обязательно этого добиваешься! Фантастика! Я оглянулся вокруг. Сзади сидела Лена Курляндцева, филолог, слева журналист Грунский, серб по национальности, за стенкой выпускники журфака МГУ, известные репортёры. Теперь эти люди были моими коллегами. Я принадлежал к немногочисленному отряду журналистов первой в России частной компании, которые не просто делали новости, а гордились этой профессией! Благодаря Карине Осеневой у меня в руках был инструмент, пользуясь которым, я мог написать текст, отразив в нём любую проблему или событие. Так я получил очень важный урок в жизни – между тем, что есть и тем, что хочешь получить, лежат горы препятствий, которые ты можешь преодолеть, лишь делая шаг за шагом усилия. Уже через год на одной из летучек Доброхотов вручит мне "золотое перо", высшую похвалу руководства за отлично сделанный материал. Вот так. А вы что думали?

Глава Третья

После дождичка, в "Четверг"

Андрюша Медведев, корреспондент программы "Криминал" набрал номер пейджинговой компании, и пока его соединяли, начал заигрывать с Ирой Карацюпой, корреспонденткой экологической программы «Четверг»:

– Всё оленей пасешь? – Спросил он её, показав кивком на монитор, в котором среди белого безмолвия бегало по кругу окутанное паром своего дыхания стадо северных оленей.

– Отвали! – Вяло огрызнулась Ира и, поправив на своей голове наушники, демонстративно уставилась в телевизор, где северные олени теперь, тыча носами в камеру, жевали что-то сочное и из -под их бархатных, любвеобильных морд бахромой свешивалась коричневые слюни.

Андрюша, кончив набирать текст на пейджинге и ожидая теперь ответа, в задумчивости стал отколупывать ноготком застывшее пятно клея на столе:

– Что значит «отвали»? – Поинтересовался он.

– А вот то и значит! – Отвлеклась сразу от монитора Ира, будто только и ждала этого. – Значит, если тебя попросить помочь, то ты занят! А если тебе сказать после этого «отвали», то ты тут же давай обижаться! А ты хоть спросил, я дома сегодня была? Я с самолёта прямо на работу. Я даже сидеть не могу, меня шатает! Неужели так трудно помочь написать текст? Ты вон сто материалов в день левой ногой пишешь и ничего. Тебе что, трудно ещё один написать про экологию?

Ира проговорила всё это в типично малоросской манере с фрикативными «г», тараторя и ёрзая на стуле.

Пилимкнул вдруг пейджер. Андрюша выставил перед Ирой ладонь, мол, одну сек, остановив этим её словесный поток и стал быстро читать присланное ему сообщение.

– Вот блин, у меня съёмка, кажись, намечается. – Пробормотал он.

– Ну, конечно, ты у нас самый занятый! – Вскинула плечами Ира, надевая наушники и отворачиваясь.

Андрюша, спрыгнув со стола, на котором сидел, взглянул ещё раз на аппетитные Ирины колени, для чего ему пришлось как бы перекинуть через её плечо мячики своих глаз, и, тяжело вздохнув, пошёл в смежную корреспондентскую комнату, где у него было своё стойло. Ира с наигранной ненавистью, в которой было больше было игры, чем истинных чувств, проводила его взглядом до выхода.

В Москву Ира приехала с Украины, с южных её окраин, по-моему из Херсона и в отличие от столичных журналистов не умела правильно реагировать на просьбы «друзей» из редакции, которых у неё оказалось сразу очень много. В результате её чаще других посылали на разные подсъемки и «лайфы»,как называли митинги, манифестации и разные проходные пресс -конференции, где присутствие корреспондента не особенно требовалось.

Она не могла отказать в просьбе «друзьям», подразумевается мужчинам-репортерам, и, особенно молодым. Но когда она их просила о чём-то они под разными предлогами отказывались помочь. Вот и сейчас Андрюша соскочил с темы, заявив, что у него съёмка. Однако, как потом выяснилось, у него её не было.

Ира уже поняла, что быть стажёром на Неон ТВ это такое бессовестное рабство и если не проявлять характер каждый день, то так и будешь для всех вроде дежурной лошадки. Когда Ира только пришла на Новое Тв, у нее был добрый нрав, простоватое лицо и гостеприимная улыбка, которую многие из них неправильно истолковывали, как приглашение к заигрыванию с ней.

Но каждый раз, когда кто-то брал Иру под руку и вел куда-нибудь в темный угол, она в глубине души очень страдала. Ей хотелось другого – она мечтала стать настоящим журналистом, какими их показывают в американских фильмах – решительным, напористым, смелым, и может быть даже чуть –чуть нахальным… А вместо этого жизнь подсовывала ей всё время каких –то оленей, как сейчас. Что за ужасное невезение!

В самом деле, темы в передаче про экологию Ире попадались не то, чтоб вообще не интересные, но какие-то негероические: то коровы и бездомные собаки, то кошки и грызуны, то прорвавшиеся канализационные трубы. Она мечтала о расследованиях с погонями, шантажом и убийствами, ей подсовывали забастовки, демонстрации перед ЖЭКами, протёкшие трубы и крыши. Не так она себе представляла настоящую журналистскую работу в Москве!

Очень быстро восторг у Иры в связи с её нахождением в Москве сменился сдержанным оптимизмом, затем здоровым скепсисом и, наконец, открытым цинизмом. Потихоньку она стала похожей на обычную рядовую москвичку, хотя сама об этом пока не догадывалась. Искры провинциального обаяния гасли в ней с каждым днём, но время от времени, правда, они еще вспыхивали у нее в глазах.

В такие минуты Ира могла всплакнуть сквозь смех, увидев сентиментальный репортаж в новостях с Украины, где её земляки на Рождество катались с горки на свиной коже, и могла даже после этого выдать какой-нибудь пассаж на «гарной мове». Но в целом её провинциальный пыл почти угас.

Когда однажды Ире предложили работать корреспонденткой в экологической программе «Четверг», она, подумав, согласилась. Уж лучше заниматься экологией, чем ничем!

Теперь, если у Иры не было командировок, она сидела в корреспондентской комнате, в закутке, специально предназначенном для журналистов экологической программы, и свысока поглядывала на сидящих с ней рядом маститых корреспондентов, с которыми она теперь была вроде как на равных.

Вьющиеся каштановые волосы, восхитительный бюст и манера говорить милые мужскому сердцу глупости по-прежнему делали ее самой заметной в редакции. Многие женщины искренне завидовали её оптимизму. Конечно, думали они, легко излучать оптимизм, когда тебя не запрягают каждый день в ярмо, как лошадь! А Ирина программа выходила всего раз в неделю, и не всегда у неё там был даже репортаж.

Оданко сегодня Ира была явно не в себе. Сегодня она по-настоящему работала. Ира считала, и не без оснований, что принадлежит к той редкой породе женщин, которых работа только портит. «Ну, что, что здесь можно написать?!» – восклицала она запустив обе пятерни в свои роскошные волосы:

– Вот смотри, Андрюш, – обращалась она к Медведеву, который любил в свободную минуту навестить Ирин закуток – этот мужик говорит, что северные олени подбирают в тундре кал и едят. Так они видишь ли восполняют дефицит соли в организме. Но как об этом сказать? Я же не могу дать в эфир: олени едят свой кал!

– Почему не можешь? – Вытаращился на неё Андрюша. – У нас на слово «кал» запретов нет, насколько я знаю. Главный наложил запрет на слова: «труп», «разборка», «замочил», ну и ещё там пару слов. А на «кал» нету! Так что пиши смело!

– Нет, во –первых, это неблагозвучно! – Не услышав из –за усталости в Андрюшиных словах иронии, возразила Ира. – Во –вторых, если люди будут за столом в время новостей, я могу им испортить аппетит. И вообще, девушка не должна говорить в эфир слово «кал», это некрасиво.

– Хорошо, а что ты от меня тогда хочешь? –Спросил Андрюша.

– Подскажи мне, как это сделать красиво?

– Ну, скажи: экскременты. Не знаю…А ты, кстати, этого оленьего дерьма не захватила оттуда с собой чуть –чуть из тундры? – Спросил её Медведев.

– Это ещё зачем? – Испугалась Ира.

– Да понимаешь, у меня свёкр, мы его с женой зовём Сохатый, – он меня достал просто. Всё время устраивает скандалы, а потом говорит, что это всё из –за того, что ему, видишь ли не хватает в организме витаминов. Я бы ему подсыпал на пробу, вдруг бы ему помогло.

– Андрюш, я же серьёзно с тобой говорю! – Заёрзала на стуле Ира, нервно прилаживая к голове наушники.

– Ладно. Ну, а какая -то там у тебя еще есть информация? – Спросил Медведев, деликатно приподнимая один наушник.

– В смысле? По оленям? – Сняла поностью с головы наушники Ира.

– Да.

Медведев уставился в окно, потом на Ирины колени, которые, судя по его взгляду, не давали ему покоя, а потом перевёл взгляд снова на монитор. Однако было ясно, что его голова в этот момент была занята совсем другими мыслями.

Возникла пауза, во время которой Ира, скосив глаза в сторону, шевеля губами и загибая пальцы, будто рыночная торговка, подсчитывающая в конце дня выручку, вспоминала, не забыла ли она чего из того, что видела в командировке. Наконец, она выдала:

– С бумагой туалетной у них напряжённо, в смысле, дефицит бумаги у них там.

– Так вот так прямо и пиши! – Обрадовался Андрюша. Подождав, пока Ира возьмет в руки блокнот, он стал диктовать:.

– Так и пиши: когда коряк собирается идти по-большому....написала?

– Да, «по – большому», -написала.

– То вместо бумажки он берет с собой оленя. Всё.

Андрюша отступил на шаг, ожидая, что Ира сейчас вскочит и начнёт бить его наушниками. Она уже так делала. И в самом деле, Ира, резко повернувшись, начала искать вокруг себя наушники, забыв, что они находятся у неё на шее. Этой паузы Медведеву хватило, чтобы отбежать от неё шагов на пять в смежную комнату, где он натолкнулся на своего друга корреспондента Алексея Веселовского, который потешался, наблюдая всю эту сцену издалека, и стоял сейчас заткнув рот кулаком, чтобы не заржать во весь голос, и никого из работающих в редакции журналистов этим не отвлекать. Когда Ира подбежала, чтобы огреть Андрюшу наушниками, Лёша, вытащив кулак из рта и выставив перед ней ту же руку сказал серьёзно:

– Без рукоприкладства! Это запрещено правилами компании. Он ведь с тобой говорит, и ты с ним просто говори. Вербально можно. Бить запрещено. Мы работники интеллектуальной профессии!

– Да пошли вы оба! Интеллектуалы они, ага, посмотрите на них! – Моментально превратившись из «доброй» москвички в малоросскую бабу, отреагировала на его слова Ира.

– Да, кстати, -выглянув из-за Веселовского, сказал Медведев, – можно ещё написать, что артист Кал Ягин возможно тоже из этих мест, судя по фамилии.

Ира, повернувшись, замахнулась опять на него наушниками, но бить не стала, а развернулась и пошла к своему монитору. Медведев с Веселовским, пожав друг другу руки, они сегодня ещё не виделись, пошли на выход в коридор, чтобы оттуда направиться в столовую. Было обеденное время. Но только они вышли в коридор, у Андрюши запиликал пейджер и он остановился, чтобы прочитать сообщение. Пока Медведев читал, Веселовский, стоя рядом, с отсутствующим видом смотрел по сторонам.

Веселовский был маленького роста, удивительно спокойный и улыбчивый человек, который за всё время работы в компании ни разу ни с кем не поссорился. Казалось, само южное море покоится в его синих, искристых глазах. Звали его Лёша и это ласковое, шёлковое, тёплое, как струйка воды имя, как нельзя отлично подходило ему.

Медведев был выше Лёши на голову, крепко-сбитый и совершенно лысый. Говоря, он слегка картавил. Лицом Андрюша напоминал пост-трапезную безмятежность, которую кто –то спугнул вопросом: а вы за борщ, товарищ, заплатили?

Руководителем у Андрюши был некий Нестор Николаев, гордившийся тем, что за год снял триста шестьдесят пять репортажей, то есть, по одному на каждый день.

Нестора Николаева, как труженика в редакции очень уважали. И даже сам главный не раз ставил его в пример другим.

Поэтому, прежде чем что- то сделать, поехать на съёмки или пойти обедать, или приступить к расследованию, Медведев непременно шёл посоветоваться с Нестором Николаевым, его начальником.

Поскольку сейчас Нестор был на выезде и в редакционной комнате, никого, кроме корреспондентки Лизы Листовой и журналиста Эдуарда Мацкявичуса, не оказалось, он опять достал мобильный и стал набирать текст. Лёша, понимая, что другу надо посоветоваться с начальником, стоял и молча ждал.

В этот момент, выскочившая вслед за ними в коридор, Ира, увидев их, закричала с негодованием:

– Вот только попросите у меня ещё что –нибудь для вас снять! Какой –нибудь лайф. Я вам сниму! Ага! Ждите!

Проходящий в этот момент мимо неё координатор Неонового Тв Станислав Степанович Мормитко, подняв брови, с удивлением окинул снизу вверх Карацюпу, словно желая уяснить, что именно она собирается с себя снять.

– Ты чего оленины объелась? – На миг отвлёкшись от набирания текста, поинтересовался у неё Медведев.

– Ладно, ладно, Андрюша, -грозя ему пальчиком, сказала Ира, переводя взгляд с одного на другого, – И тебе Лёша.

– А я что? – Немедленно пожал плечами Веселовский.

– Да вот то! Я вам ещё это припомню!

– Тебе долго ещё? – Спросил Веселовский Медведева, будто Иры здесь не было. – Не успеем пообедать. У меня съёмка через час.

– Вейт э минит. Ещё одну одна сек… – Пробормотал Андрюша, нахмурившись.

Наконец, в его трубке послышались гудки.

– Алло, девушка, – сказал он. – Для абонента 31533, примите, пожалуйста: Нестор, у меня одна серьёзная разборка, и два трупа… Два трупа, я говорю! Да, два… и одно изнасилование. Нужен совет. Какие могут быть шутки, девушка? Программа горит! Два раза передайте через минуту.

– Чтоб у вас одни трупы всю жизнь были! – Пожелала им Ира, прежде чем вернуться в редакторскую.

– А-ха-ха! – Рассмеялся Медведев, работавший криминальным репортёром. – Большое спасибо. Значит, я без работы не останусь.

– Да уж. – С чувством сказала Ира. – Можешь прямо в морг переселиться, если тебе так трупы нравятся.

– Не, ну, в морг ещё рано, – перестал сразу смеяться Медведев. У него на сьёмках всякое было.

– А вы что, уходите, ребята? – Расстроенно спросила их Ира.

– Конечно. –Сказал Медведев. –Время обеда.

Он глянул на часы.

– Ну, ладно, не торопитесь. – Сменив вдруг тон, ласково заговорила с ними Ира. – Мы же одна команда, должны помогать друг другу. Сейчас поможете мне, а потом я вам.

Ира сделала такую многообещающую мину, что друзья переглянулись.

– О-о…– засмущались друзья.

– Чего, поможем? – Улыбнувшись, спросил Медведев Веселовского. Последний, зардевшись, как девица, мелко кивнул.

– Вот и хорошо, -сказала Ира, поворачиваясь к ним спиной и так завиляв бёдрами, что оба друга покраснели до корней волос.

– Так, вот на чём мы остановились? – Важно сказала Ира, усаживаясь на стул и подтягивая к себе блокнот. – Я написала: «Когда коряк идёт в тундру по большому…он берёт с собой оленя. А зачем, кстати»?

– Ну, как зачем? – Почесал затылок Веселовский. – Коряк облегчается, а олень подбирает то, что ему так нужно, восполняя этим дефицит соли в организме и замыкая этим как бы экологическое кольцо.

– Ой, как же ты талантливо выражаешься! – Похвалила его Ира, кокетливо поджав сложенные ножки и коснувшись рукой ноги сразу же заалевшего Медведева. – Не то, что он. Напиши за меня текст, а? –Попросила она Лёшу. – Чего тебе стоит? А то у меня всё утро голова болит.

– Не могу, – сказал Веселовский.– Медведев начал, он пусть и заканчивает. Такое правило.

– Но я не могу, – беря опять пищащий пейджер в руки и читая сообщение, сказал Андрюша. – Ты же слышал, у меня два разбойных нападения и одно изнасилование. Надо смонтировать и озвучить.

– Ну, какие у тебя могут быть изнасилования? – Стала гладить его рукой по ноге Ира. Главное изнасилование тебя ждёт здесь, – сказала Ира, расставляя ноги миллиметр за миллиметром в сторону и подтягивая наверх юбку, -если только не уйдёшь, конечно.

– Э-э…-Андрюша тупо уставился на оголённые Ирины ноги, раздумывая, что бы могло означать это предложение. Веселовский застыл с выражением на лице, как человек, которому под столом положили ладонь на гениталии и начали их поглаживать. Сцену испортил зашедший вдруг в комнату корреспондент Анатолий Поборцев. Окинув взглядом троицу и сразу поняв, в чём дело, он сказал:

– Андрюха, не ведись, не помогай ей! Это страшная женщина, она обманывает всех честных людей.

– Ой, только не надо грязи! – Презрительно сказала Ира Поборцеву, одёргивая юбку и поправляя на голове наушники.

– Точно. – Продолжил Поборцев. – Напишешь ей текст, а она тебе потом скажет: иди, мой Мурзик дрессированный, я тебя в лоб поцелую! Честно. Я ей уже писал несколько раз.

– Ну, спасибочки тебе, Толик! – В неподражаемо малоросской манере, сказала Ира. – Подумаешь, всего один разок помог женщине, так всё, переломился…

– Вот, видишь? – Показывая пальцем на Иру, спросил Медведева Поборцев.

– Конечно! – снимая наушники, сказала Ира. – А чего ты еще хотел, кроме поцелуя. Мало тебе что – ли?

– Но ты же совсем не это обещала!– Краснея, сказал Поборцев.

– Ох, боже мой, уже и пошутить нельзя? Ты посмотри на этого пионера в старости! Кроватку ему расстилай! –Презрительно заметила Ира. – Если всем давать обломается кровать, слышал?

Она уставилась в монитор, где целая толпа коряков в это время танцевала под бубен шамана.

– А в курсе, что слово «врас -ко-ря-ку…» – сказал Андрюша, – имеет отношение…– он показал на экран, но ему не дали закончить мысль, потому что из закутка, соседнего с Ириным, высунулась вдруг голова корреспондентки филолога Лены Курлянцевой, которая раздражённо крикнула:

– Можете вы прекратить свою болтовню или нет? Имейте совесть, я из – за вас текст не могу написать! Мне спецреп сдавать через полчаса в эфир, а у меня текст ещё не написан! Чего вы к ней пристали? У неё мёдом там что –ль намазано? Или дел у вас нет? Я сейчас Мормитону позвоню, чтоб он вас всех пристроил к делу!

Веселовский и Медведев, засунув руки в карманы и проворчав что-то вроде: нам есть, что делать, а вот девушкам отдельным тут явно делать нечего, удалились.

– Пойдем, может, тоже в буфет, – повернувшись вдруг ко мне, сидевщему всё это время в обнимку с газетами в поисках тем для специального репортажа, спросила Ира, – хоть чаю выпьем.

– Сейчас, выпишу, -сказал я ей, взглянув на ее измученное лицо.

– Плохо выгляжу, да? – Тронув веки под глазами, спросила она.

– Нормально. Хотя поспать бы тебе не мешало, конечно.

– Это катастрофа! – Чуть не заплакала Ира, положив руку на лоб. – Представляешь, ещё утром я была за полярным кругом, а вечером мне уже надо написать. Я не успела в Москве приземлиться, а мне уже пишут: срочно нужен материал- нечем закрывать эфир. А у меня в голове тундра… В смысле голое поле, понимаешь? Поможешь текст написать?

– Не вопрос, -сказал я – давай черновик.

Я иногда помогал Ире написать просто так, для тренировки.

– Какой черновик? – Испугалась она.

– Обычный, где у тебя расписан материал.

– А у меня он не расписан пока…-пролепетала Ира.

– Ну, ты даёшь!

Удивился я. Посмотрев на это очаровательное создание, я подумал: «с луны она свалилась? Это же азы -расписать видео!». Но вслух только сказал:

– Ладно, расскажи хоть тогда, в чем там дело.

– Это -конечно! Значит, так…

И Ира начала рассказывать о командировке в той обычной манере, в какой она рассказывала о фильме, который посмотрела недавно, новой сумочке или о последних сплетнях:

– …ну, а потом мы приехали в Полярный. Место так себе, я тебе скажу. В аэропорту дует, я чуть с толчка не слетела. Бумаги опять же туалетной нет. Холод жуткий, пока машину ждали, я к стеклу носом прижалась, еле отодрала. Чего смеешься? Выходим –белое безмолвие, как у Джека Лондона. Испугалась – жуть!

– Ты про командировку мне рассказывай!

– А я про что?

– Ты про аэропорт, об этом же в тексте не напишешь!

– А-а, ну подожди, это тоже интересно… Я тебе сейчас расскажу, как мы там в ресторан ходили – это же уписаться можно!

В коридоре внезапно раздался шум и вслед за этим, с громким стуком в комнату ввалился всем своим огромным телом корреспондент Савелий Мамонов. Его лицо было красным, глаза бешено вращались, огромный живот угрожающе выглядывал из пиджака. Ворвавшись в комнату эдаким мощным ледоколом, он вспорол мерзлую поверхность редакторской тишины громким, как треск льда хлопком дверной ручки об стену. Таким сердитым я его еще никогда не видел.

– Я убью его!! Где он?! – Ревел он, ворвавшись в комнату.

– О господи! Это еще что?.. – Вздохнула Леночка Курляндцева, выглядывая из -за стенки персонального стойла, как из -за бруствера.

– Где этот человек? – Ревел Савва, выделяя каждое слово. – Где Костя Сучилин? Где эта сволочь?!

– Что случилось, Саввушка? – Ира, встав, подбежала к Мамонову, и попыталась повиснуть на нем, как юная филистимлянка на плече Голиафа. Но Савва стряхнул ее с себя одни могучим движением живота.

– Где он? Ты его видела? Убью, слизняка!

– Чего случилось? – Спросил и я, убирая на всякий случай в стол канцелярский нож, а заодно и массивный дырокол. Савва не ответил, поведя вокруг глазами. Затем он повернулся и куда -то вышел.

– Что произошло? – Спросила меня Ира, возвращаясь на своё кресло.

– Понятия не имею, – вскинул я плечами. Ира расстроено посмотрела Савве вслед. Обычно, приходя утром на дежурство, Мамонов, такжен, как и многие, брал кипу свежих газет и садился с ними в свой угол. Ира пристраивалась рядом. У нее не было своего стола. Она садилась на стул с пилочкой для ногтей и начинала мечтать о расследовательской журналистике, которой занимался Мамонов, тихо покачивая ножкой в такт своим мыслям. Соседство с именитым журналистом делало ее мечту осязаемой. Савва время от времени бросал на нее косые взгляды и сканируя Иру, как сельдяной кит нерпу, хищно раздувал ноздри. Наконец, отложив газету, он начинал смотреть на нее откровенно похотливо. Поймав его взгляд, Ира ослепительно улыбнулась. «Ну, чего ты, чего ты щеришься?», – ласково спросил ее Мамонов. «Любви, может, хочу», – работая под дурочку, отвечала ему Ира, ведя свою женскую игру. «Какой, какой любви?» -плотоядно улыбаясь, мурлыкал Савва. «Плотской» – так, словно речь шла о желании поесть суп, говорила Ира. «Ира!!!» -Надвигался на неё, как таран на стену Савва. «Ты играешь с огнем! Тут тебе не Шапитовка, ухаживаний не будет!» « А что будет?» -наивно спрашивала Ира, быстро моргая. «Будет жесткое… подчёркиваю, очень жесткое воздействие в определённую зону!» – Витиевато формулировал Савелий.

– Ой, а это где? –Продолжая играть под дурочку, удивлённо спрашивала Ира.– Вернее, куда, Савушка?

– Это туда, детка, где у коней ничего не видно из под хвоста! – Объяснял Савва.

– Фу, как это не романтично! – Затыкала нос пальчиками Ира, перед тем, как продолжить подпиливание ногтей.

Какое –то время они сидели молча, изредка поглядывая друг на друга. Через некоторое время она опять спрашивала корреспондента:

– Савва, а ты вообще…свободен?

– Когда? Прямо щас?– Прямо -таки пугался Мамонов, моментально покрываясь красными пятнами.

– Ну, да, сейчас, а когда же ещё? – Улыбалась Ира.

– А для чего? – Напружинивался Савва, облизывая губы.

– Ну, если бы ты мне помог сейчас текст написать, то всё может и произошло бы… однажды.

– Что, хочешь меня припахать? -Догадывался Мамонов, понимая, что его элементарно хотят использовать.

– Ну, да, Сав, а то у меня всё не получается что -то….

– Скажи, как у тебя как программа называется, – интересовался Савва, разочарованно заваливаясь обратно в своё кресло.

– «Четверг», Савва, ты же знаешь, – удивлённо отвечала Ира. – Ты ведь в курсе! Чего спрашиваешь?

– Вот, после дождичка и помогу....– Бурчал Савва, погружаясь снова в газету.

– Саввушка, ну, пожалуйста, ну, помоги, – опять начинала хныкать Ира.

– Я занят! – Отодвигал этот Голиаф одной ногой от себя мобильный стул на колёсиках вместе с сидящей на нём Ирой, и снова углублялся в газету. – Не видишь, изучаю фактический материал, так что отвали.

– Какие вы все мужчины…грубияны! – Отворачивалась Ира к одному из двух компьютеров, выделенных для программы "Четверг". Отложив пилочку, она вздыхала и начинала думать, кого бы ещё попросить написать текст.

Экологическая передача «Четверг» коллективно занимала в редакции два места. Это были столы, отделенные друг от друга щитами. Рабочая зона репортеров на Неоновом Телевидении была сделана на западный манер и напоминала конюшню. У каждого было, как я уже говорил, отдельное место, которое журналисты называли стойлом. Философски осмысливая сейчас этот факт, я прихожу к выводу, что это очень верно. Независимо от прежних заслуг и званий, каждому предлагалось заново вспахать целину и засеять поле. Многие ведь начинали еще на советском телевидении и в прессе. Я, придя из телекомпании "VD", где личных рабочих мест вообще к примеру не было, получил в свое распоряжение стол и компьютер. Зато другие, у которых в прошлом были звания, должности и личные кабинеты, получали тот же компьютер, стол и в довесок -необъятное поле работы. Вместе с тем некоторые, приходя, трясли своими прежними удостоверениями АПН, ТАСС, Агентство «РИА новости», пропусками в модные журналы, центральные газеты, радиостанции…Их век на Неон ТВ был был не долог. Привычка ощущать себя третьей властью делала этих людей просто невыносимыми и с ними быстро расставались. На Неоновом ТВ ценили талант и лишь его один. Здесь всех ставили на одну стартовую ленту. Хочешь стать частью обоймы? Докажи, что выстрелишь! Это было время Начал. У маститого журналиста, вроде Мамонова не было никаких преимуществ перед таким новичком, как я. Но Савва был мудрее других и опыта имел куда больше. Поэтому за советом я шел к нему. А он не скупился на ответы. В знак благодарности потом я привозил Мамонову из командировок подарки – чарджоуские дыни, самаркандские фрукты…Короче, мы подружились.

О, это был глыба, а не человек! Во всех смыслах. В нём было без малого сто пятьдесят килограммов и ростом тоже он был ого -го! Вместе мы были похоже на Пата и Паташона или тысячную купюру рядом с полтинником. Лично мне Савва в разное время напоминал то маньчжурскую сопку, в которую стукнул осколок научной космической станции, то порыв ветра, наполнивший брезент то гору, в которой назревает всемирный мышиный заговор. Даже не знаю какое из этих сравнений будет более точным…Кроме того, в Савве было что -то очень пионерское. Ещё в раннем возрасте я заметил, что есть дети, с которыми я был хотел играть во дворе, а есть такие, с которыми бы не хотел. Так вот Саввочка был из тех, с которым бы я играл во дворе с большим удовольствием!

Начиная новую тему, Савва звал меня, приводил в какое – нибудь кафе, сажал перед собой и спрашивал: «Молчать умеешь»? Он обожал делать из всего тайну. Даже спустя годы, он не оставил этой привычки разговаривать тет – а-тет в полупустых кафе или на задворках улиц. Покинув позднее Новое ТВ, когда Савва стал советником генерального директора на одном из каналов Старого Телевидения, он этой привычки не утратил. Обычно, если он кого -то приближал, то общался он с этим человеком только кулуарно… Правду говорят, что есть привычки, которые как барракуда тюльку забирают всего человека. Но тогда, в 94 -ом вместе с китами в сети Неонового ТВ в одном косяке шли и рыба -ангел, и рыба -чёрт, и безобидная селёдка, и акулы, и рыбы -клоуны, и рыбы – прилипалы, к коим, мне кажется, принадлежала Ира Карацюпа. Но Савва- это я знал точно – был единственным в своём роде рыбаком с удочкой на берегу.

Глава четвёртая

Друг Мамонов

Как я уже сказал, с Савой мы дружили. Мамонов так же, как и я, родился в Сибири. Его мама когда -то была номенклатурным работником в крупном административном сибирским центре. В Москве Савва одно время работал в Агентстве Печати и Новостей, а затем подался на телевидение. Тут он раскрылся в полную силу. Савва тяготел к столь дефицитному на телевидении жанру расследования. Он мог подолгу сидеть в засаде, выслеживая добычу, бесстрашно кидаться с микрофоном к преступнику, ошеломляя его на ходу вопросом: "а расскажите нам, пожалуйста, чем вы тут только что занимались?". Его репортажи вызывали неизменный интерес публики.

Владелец канала Моисей Гасинский лично выказывал Аркаше уважение, давая ему эксклюзивные премии. О том, как любил Гасинский награждать подарками журналистов – отдельный разговор. Однажды ведущая новостей Татьяна Митяева, выйдя из телецентра на улицу остолбенела, увидев рядом с подъездом трейлер, на котором обвязанный громадным алым бантиком возвышался новенький тёмно-синий "Опель". Так Гасинский отблагодарил ведущую вечерних новостей за серию высококлассных рейтинговых выпусков. Как после такого подарка будешь плохо работать?

Все мы поэтому мечтали сделать что -нибудь выдающееся, чтобы заслужить похвалу Гасинского. Однажды Савва, отведя меня в сторону, тихо сказал мне: "хочу тебя пригласить на свой день рождения". "Супер!", обрадовался я. "Сам Гасинский приедет!", шёпотом добавил он. "Но зачем?", испугался я. Видите ли, богатые люди были для меня людьми за гранью понимания. Типа инопланетян. Воспитанный советской школой, я был бессребреником и не знал, как на всех них нужно реагировать. В присутствии богатого человека, я ощущал себя кроликом в компании льва. Думаю, что и в Аркаше присутствовала эта робость, поэтому он решил позвать на день рождения друзей. "Сказал, хочет лично поздравить", шепнул Савелий. "А кто ещё будет?", спросил я. "Ведущий новостей Виктор Осокин, его жена Алёна, Грунский, спецкорр Лобанов, ты, Киселёв…". "Киселёв?", ужаснулся я. Этого человека я боялся, как огня. Он был для меня загадкой. Маститый, степенный, он ходил по телецентру, возвышаясь, как "Титаник" над флотилией плотиков. Кто ж знал тогда, что у него и судьба примерно такая же! Отдельная! Хотя, не об этом сейчас речь.

В общем, лично я не знал, как себя вести в компании миллионера и владельца медиагруппы! Мы с Грунским и Лобановым приехали к Мамонову домой, как договаривались. Савва жил с матерью в старом доме, пятидесятых годов постройки. На лестничной клетке, куда мы вышли покурить, было тесновато. Оконное стекло межэтажного пролёта, закопчённое от времени и треснувшее по середине, едва пропускало уличный свет. За окрашенной зелёной краской сеткой громыхал с раздвижными дверями лифт.

Грунский, чтобы развеселить нас, стал вдруг рассказывать о своих любовных приключениях, и мы смеялись. Любопытные, как все мужчины, до таких подробностей, мы только и делали, что подзадоривали его, всё время спрашивая