Мятежный лорд
Кто драться не может за волю свою,
Чужую отстаивать может.
За греков и римлян в далеком краю
Он буйную голову сложит.
(«Стансы», Байрон, 1820 год) 1
1820 год, Равенна
– Per favore2, – прошипел крепкий мужчина невысокого роста, приложив палец к губам. Его иссиня-черные волосы слегка посеребрил рассеянный лунный свет; глаза сияли, как два огромных черных алмаза. Алджернон видал такие камни, когда «гостил» в Марокко. Они обладали странной притягательной силой, а цвет их был прозрачным – подобного черного больше в своей жизни англичанин не видывал. Но вот глаза крепыша имели именно алмазный оттенок, прозрачно-черный, словно на густую черную кляксу капнули немного воды…
«С юга, – предположил Алджи, еще раз окинув взглядом итальянца, – странно». И переключил внимание на второго соглядатая. Тот, напротив, обладал высоким ростом и голубыми глазами. Плотная, крупная фигура не позволяла ему устроиться в укрытии: свернуться в клубок по-змеиному, вытянуться гибкой пантерой или, на худой конец, сесть неподвижной статуей, как волк, которого во тьме выдадут наблюдательному охотнику лишь горящие зрачки. Нет, он ерзал, хрустя ветками, как русский медведь. Осталось встать на «задние лапы» и вразвалочку, открыто пойти к людям: «Вот он я, дурак!» Медведя Алджи наблюдал в Москве…
Англичанин неловко повернулся, и под мягкой подошвой сапога хрустнуло. Крепыш, осклабив большие желтые зубы, с явным презрением, процедил:
– Santa Maria! This is not London dandy club, sir! 3 – по-английски он говорил с большим акцентом, четко произнося все звуки. «Р» итальянец выговаривал скорее на русский лад – рыча, как злая собака, а вместо «сэр» произносил «сир». Глаза превратились из алмазов в агаты – камни темные, без намека на прозрачность.
– Scusi4, – Алджернон поднял обе руки, будто собрался сдаваться в плен, в знак полнейшего раскаяния. Ветки над головой предательски зашелестели. Изо рта итальянца изрыгнулось:
– Diavolissimo! 5
Со стороны дома раздался выстрел…
ЧАСТЬ 1. Глава 1. Ливорно, май 1822 года
На руке болтался зонт, выполнявший попеременно то роль трости, то свои прямые обязанности, спасая хозяина от дождя. Сейчас зонт безжизненно висел черной, ненужной палкой: Джордж не имел никакого желания элегантно им поигрывать, а солнечная погода не располагала к использованию зонта по назначению. Раздражение, накапливавшееся с самого утра, не исчезало. Море, обычно такое спокойное, отчего-то сердилось, опасно подбираясь к ногам. За спиной послышались шаги. Байрон вздрогнул. Показалось, вот-вот, и холодная рука коснется шеи, сомкнет на ней тончайшие пальцы, начнет медленно душить. Раздастся липкий, животный смех, который умеют издавать приведения и сама смерть…
– Caro6, – заговорила Тереза по-итальянски низким, приятным голосом.
Этот голос, звучавший мелодично и мягко, никогда не оставлял Джорджа равнодушным. И на сей раз, хотя Джордж не стал оборачиваться, теплая волна прокатилась от самого горла, через сердце, к желудку – он даже почувствовал легкий спазм, скрутивший мышцы. Вместо смертельного холода его окутал разогретый воздух.
– О чем ты задумался? – Тереза не знала английского, но Байрона подобный нюанс никогда не волновал: он свободно мог изъясняться на родном языке графини. – Вспоминаешь малышку Аллегру?
– Я никогда не смогу забыть ее. Однако смерть, настигающая человека, когда ему всего лишь пять лет, избавляет от огромного количества страданий… И от еще большего количества грехов. Пожалуй, дочери повезло. И сама знаешь, дорогая, если Господь так решил, надо набраться мужества подчиниться его воле.
Полуденное солнце в первой половине мая пекло нещадно. И Тереза, и Джордж, оба опрометчиво не надели шляп. Несмотря на легкий бриз, ощущение прохлады не приходило. Напряжение, не отпускавшее Джорджа с апреля, когда неожиданно из монастыря пришло известие о смерти дочери Аллегры, почему-то не ослабевало, а становилось сильнее день ото дня. Предчувствия, безосновательные, но оттого еще более гнетущие, изводили Байрона: в каждом невинно-упавшем листочке, в каждой песне птицы, в каждом легком облачке он видел страшные, мрачные знаки…
– Andiamo7, – позвала Тереза. – Ты не завтракал сегодня, а скоро час.
– И верно, – Джордж кивнул, стряхивая оцепенение, – пойдем, дорогая. Вели принести мне наверх вина и холодных закусок. Сейчас я не стерплю ничего горячего.
Обычно после пробуждения он съедал сырой желток и выпивал чашку зеленого чая, но, пропустив завтрак и сразу отправившись к морю, Джордж чувствовал, что не против съесть чуть более.
Они пошли по тропинке, вверх по холму, на вершине которого располагалось их очередное временное пристанище – вилла дела Роза. Вилла оправдывала свое название. Когда-то ее стены выкрасили в розовый цвет. Выгорев в течение десятилетий на солнце, розовая краска, пожалуй, стала выглядеть даже естественнее, полностью сливаясь с окружающим пейзажем. Кроме того, все огромное пространство вокруг виллы заполонили розы. Казалось, тут собрали все возможные расцветки и сорта. Парк не переставал радовать глаз причудливым хитросплетением прекрасных лепестков. Одни розы начинали цвести уже в начале весны, другие вовсю распускались в мае – и так до осени, до первых холодов.
Тереза любила срезать бутон и вставить его Джорджу в петлицу. Она побежала чуть вперед, чтобы схватить садовые ножницы и ловко отхватить ярко-желтый, не успевший выцвести цветок. Отстав, Байрон любовался точеной фигуркой юной графини. Легкое платье, скроенное на манер греческих туник, обнажало плечи и спину. Белая ткань струилась вниз, как вода в горном ручейке. Тонкая талия, крутые бедра, стройные ноги – ничего не скрывало платье от глаз стороннего наблюдателя. Неподалеку, среди деревьев прятался павлин. Яркий хвост, в сложенном виде походивший на помело, лежал на земле. Два павлиньих товарища, судя по громким крикам, гуляли где-то неподалеку.
В доме начавшее было улучшаться настроение опять испортилось. Джордж сразу увидел стопку писем и посылок из Англии, а также послание от итальянского адвоката. Он презрительно усмехнулся, ловко забросил зонт в позолоченную подставку, которую возил с собой из дома в дом, и направился к столику с посланиями. Тереза знала, как остро Байрон реагирует на любую критику, любые выпады в его адрес со стороны соотечественников. Конечно, он делал вид, что ему все равно, становился надменным, фыркал и швырял газеты, письма в огонь, а после писал ответы. Даже в переводе на итальянский они звучали оскорбительно, жалили пуще змеиного яда…
– Хм, зубной порошок, щетки, – он разорвал бумагу на посылке от Джона Меррея, – вот оно – счастье, Тереза! Быть чистым телом! Душа – дело второе, – он увидел, как она нахмурилась. – Не обижайся, дорогая, не обижайся. С тобой я понял, что и душе надо регулярно принимать ванну. Отмывать ее от всей грязи, накопившейся за день. Впрочем, мою за всю жизнь не отмоешь, – Джордж не дождался от графини ответа, переключив внимание на выпавшие из той же коробки газеты и книги. – Он не устает мне присылать это!!!
Издания полетели на пол. Тереза нагнулась поднять их, а заодно посмотреть, чем решил «развлечь» Байрона его английский друг.
– Не марайся, дорогая! Они не достойны прикосновений твоих прекрасных ручек!
– Я хочу прочитать названия. Практиковаться в английском языке, – объяснила Тереза, старательно выговаривая английские слова.
– Практиковаться надо на других произведениях. Читай Вальтера Скотта, – буркнул Джордж. – Впрочем, что ты там держишь?
Немилосердно коверкая слова, Тереза произнесла:
– Эдинбургское обозрение. Март, – она улыбнулась и приготовилась взять другую газету.
Одновременно Джордж читал отписку от адвоката: Дюпой, владелец виллы отказывался менять финансовые условия, на которых сдавался дом.
– Видишь, дорогая, итальянцам, действительно, важнее чистота души. Господин Дюпой, без зазрения совести совравший нам о наличии воды на вилле, теперь отрицает всяческие обещания и не желает снижать стоимость. Не имея такого прошлого, как я, не проведя юные годы в Лондоне, он не видит святой необходимости принимать ванну минимум два раза в день. О, слышал бы его мой друг Брамелл! Тот без воды и часу бы ни прожил! Но он из Англии сбежал во Францию, я слыхал пребывает в Каннах и не испытывает нужды в воде… Дайка, – он протянул руку за газетой.
К сожалению, в «Обозрении» ничего приятного его не ожидало: в статье, посвященной последним произведениям Джорджа, включая трагедии, написанные им для театра, автора ругали, на чем свет стоит. Он не стал дочитывать статью, бросив газету на стол.
– Вот, дорогая, что пишет этот выскочка Френсис Джефри! Ему, видишь ли, жаль, что «Каина» вообще опубликовали! Я исписался, считает он! Более не могу убедить читателя, мои эмоции фальшивы, я погряз в иллюзиях и обмане самого себя!
В этот момент в дом ворвался Байроновский слуга. Слуги Джорджа производили интересное впечатление – скорее, они походили на головорезов, чем на челядь лорда. Вошедший представлял собой странную личность. Вроде прилично одетый: ярко-зеленые, бархатные широкие штаны до колен, белая рубашка, поверх которой – красный жилет. Штаны Тито заправил по обычаю в коричневые гетры, на ногах – добротные ботинки. Тем не менее, выражение лица слуги немного пугало. Люди, завидев его, старались быстрее пройти мимо. Тем более, жилет подозрительно оттопыривался, намекая окружающим на наличие за поясом пистолета…
– Синьор! В Ливорно прибыли американские корабли! – на одном дыхании выпалил Тито, чуть не сбив стоявших неподалеку от входа хозяев.
Газеты и книги пришлось на время оставить.
– Американские? Ничего не перепутал? – Джордж испытывал к Америке уважение, смешанное с любопытством ребенка, которой слыхал про удивительную новую игрушку, но доселе ее не видывал. Он слышал, что в Америке даже публиковали его произведения, и собирался поехать туда выступить перед читателями.
Тито насупился: он и перепутал! Куда там! В Ливорно народ только и говорит об американской эскадре. На каждом углу талдычат.
– Синьор! Я никогда ничего не путаю! Пять дней как бросили якорь. Вчера к ним на борт поднимался сам король Вюртемберга. Такие дела, синьор! – Тито мял в руках шапку и чуть не подскакивал на месте.
По большому счету в жизни парня привлекало три занятия – бороться за свободу Италии, стрелять и драться. В слугах у лорда Байрона Тито ходил из большого уважения к поэту, поддерживавшему карбонариев и прочих борцов за свободу, а также с целью защитить его в случае необходимости. Приключения двухлетней давности в Равенне свели вместе людей совершенно разных сословий. Слово «карбонарии» не произносилось вслух, но оно подразумевалось…
На следующий день прямо с утра Джордж уехал в Ливорно. Вилла находилась неподалеку от города, в деревне Монтенеро, поэтому путь предстоял недолгий. Терезу он оставил дома – женщине нет места на корабле. Однако уверенности в том, что его пригласят, что его действительно знают в такой далекой стране, что он будет интересен, совсем не было. Напустив на себя равнодушный вид, Джордж ненадолго стал вновь похож на себя давнишнего, эдакого денди из клуба «Ватье».
***
В порту Ливорно три американских корабля сразу бросились в глаза. «Конститьюшн», «Нонсач», «Онтарио» гигантами возвышались над остальными судами. Волнение охватило Байрона. Отправленный на флагманский корабль слуга пока не вернулся, и Джордж успел осознать, насколько важным вдруг стал для него этот визит. Таинственная Америка, боровшаяся за право быть свободной от Англии, родина прекрасных писателей, взорвавших привычный мир европейской литературы, манила Байрона, как неведомая земля манит заядлого путешественника.
– Капитан сочтет за честь принять вас завтра, господин! – неожиданно гаркнул слуга прямо ему в ухо.
Руки, затянутые в белоснежные перчатки, вспотели. Джордж нахмурился, сердясь на самого себя за неподобающую нервозность.
– Приготовьте мне с утра ванну, – приказал он, – свежую рубашку, перчатки. Вы взяли мои шейные платки? Выберу завтра, приготовьте все.
На следующий день Джордж провел почти час перед зеркалом, примеряя платки и отбрасывая их в сторону. Наконец, платок был повязан. Высокий воротник кипенно-белой рубашки подпирал подбородок. Черные жилет, фрак и узкие брюки довершали образ. Собственным отражением, тем не менее, Джордж доволен не был. Седые волосы и залысины никогда не приводили его в восторг, сегодня и подавно. Американцы виделись ему молодыми и задорными парнями, под стать юной родине.
«Хорошо хоть похудел, – он вспомнил свое растолстевшее тело, отросшие волосы три-четыре года назад и кивнул отражению, – конечно, теперь куда лучше. Тереза и заговоры вернули мне приличный вид». Графиня, правда, считала, что он слишком худ, но нет, ему так нравилось больше.
Встряхнув головой, Джордж добился нужного эффекта, заставив, наконец, волосы упасть на лоб определенным манером. Он натянул перчатки, взял трость и отправился на флагман.
Вблизи «Конститьюшн» показался еще более величественным: двойной мартин-гик8, вытянутый нос, по всему периметру обрамленный отделениями для орудий, украшенный резным завитком, мачты, гордо стремящиеся в небо. Широкий американский флаг развевался, вырываясь из клотика на топе кормовой мачты. Рядом с «Конститьюшн» на волнах покачивалась шхуна «Нонсач», чуть поодаль виднелся «Онтарио».
Поборов беспокойство, Джордж направился к трапу «Конститьюшн». Хромота из-за волнения стала сильнее, и это сердило Байрона неимоверно. Он старался сильнее обычного опираться на трость, чтобы скрыть мучавший с детства физический недостаток. Во фраке и жилете становилось жарко. Шейный платок сковывал шею, как железный обруч…
– Добро пожаловать на борт «Конститьюшн», сэр! – командующий эскадрой уже спешил навстречу поднявшемуся по трапу Байрону. – Капитан Джейкоб Джоунс, – представился он, протягивая руку для приветствия.
Капитан обладал высоким ростом и подтянутой фигурой, что не могло не вызывать уважения, учитывая его немолодой возраст. В свои пятьдесят четыре Джоунс мог дать фору любому молодому матросу. На нем был одет синий китель с золотыми эполетами и такими же сияющими золотом пуговицами. Белоснежный шейный платок подчеркивал темный цвет обветренной, загорелой кожи лица. Джордж сразу отметил, как тщательно был выбрит капитан, красивую форму бакенбард. На лбу красовалась вьющаяся прядь волос, на виски также были начесаны волосы, что скрывало появившиеся залысины.
Джорджа провели мимо приветствовавших его членов команды в капитанскую каюту.
– Для нас большая честь принимать вас на борту, сэр Джордж, – Джоунс разлил по бокалам вино. – Рад продемонстрировать, как ваши произведения любят в Америке.
С этими словами капитан подошел к небольшому столику и взял лежавшую на нем книгу.
– Нью-йоркское издание ваших поэм.
Байрон улыбнулся. Напряжение, мешавшее ему со вчерашнего дня, исчезло.
– Лучше расскажите мне немного о себе, дорогой друг. Мне приятно видеть у вас свои книги, но я повидал их много. А вот американцы встречались нечасто.
– О! Моя биография не изобилует интересными фактами, – махнул рукой капитан. – Родился я в Делавере. Пытался стать врачом, да понял, что эта работа не по мне. Поэтому в тридцать один год оказался самым старым мичманом у нас на флоте. Во время Триполитанской войны провел девятнадцать месяцев в плену, – Джоунс замолчал, видимо, решив об остальных деталях биографии умолчать.
Байрон не настаивал, памятуя о войне американцев с англичанами. Наверное, капитан решил, что Джорджу будет неприятно слушать о стычках с его соотечественниками. «Знал бы он, – подумалось Байрону, – насколько далек я от родины. Впрочем, Англия – не родина мне».
– Ну а я – шотландец, – сказал он вслух. – Мои лучшие воспоминания связаны с Шотландией. И последние, конечно, с Италией.
После обеда в капитанской каюте, Байрона отвели на «Онтарио». Там его приветствовали также бурно, как на «Коснтитьюшн». Матросы выстраивались в линейку на палубе, отдавали честь и широко, искренне улыбались…
Позже, устроившись на полу у ног Терезы, Джордж с упоением рассказывал о встрече с американцами:
– Дорогая, вот новая нация, новый народ, выращенный из всякого европейского отродья. Вот тебе пример, как иная жизнь меняет людей. Старая Европа, несмотря на революции, погрязла в войнах, интригах, распрях. Остается надеяться на Новый Свет, на их суждения, которые когда-нибудь дойдут до Европы. Уже сейчас, дорогая Тереза, посмотри, влияние американцев становится заметным. Но я отправился бы в Латинскую Америку. Там борьба за свободу в самом разгаре. Это напомнило мне, дорогая, о моей шхуне, нагло названной мною «Боливар». Тосканские власти хоть и милы пока со мной, велят держать ее на привязи у берега, как злую собаку. Так вот, наш «Боливар» просто шлюпка, детская игрушка по сравнению с американскими кораблями. Хотя мы с Уильямсом и Трелони брали в качестве примера именно их конструкции. Переняв весь опыт у европейцев, американцы быстро сумели уйти вперед, пошли дальше…
Графиня послушно кивала, отправляя в рот кусочки молодого сыра и, время от времени, делала глоток холодного белого вина. В ее глазах Байрон читал лишь искреннее желание понять его мысль, но никак не острый ум философствующих англичанок. Обучение явно не пошло им на пользу. Прочно утвердившаяся мода на пустопорожнее умничанье испортило английских женщин. Он с неприязнью вспомнил о Клер, матери несчастной Аллегры. Клер жила неподалеку, вместе с Шелли, но видеться он с ней категорически не желал.
«Пожалуй, их испортила новая вера, – размышлял Джордж. – Женщины, воспитанные в католических монастырях, куда прелестнее выглядят, чем пресные, бледные леди. Не говоря уж о нравах, которые нынче в Англии вовсе отсутствуют».
– Si, caro, – промолвила Тереза. – Мне понравилась книга того американского писателя, что ты читал мне недавно.
– О! Ирвинг добрался до нас! Лучше бы Меррей присылал мне читать американцев! Я понимаю, он не желает зла. Однако же лучше получить сто пятьдесят зубных щеток и триста порошков – я все оплачу – только избавьте меня от английских изданий! – Байрон снова вспомнил о пришедшей на днях почте. – Кстати, куда ты дела те книги и журналы?
– Прочитала заголовки и отдала на кухню топить, – Тереза хитро улыбнулась, тряхнув медными с золотым отливом кудрями.
– Умница! Эх! Я обещал тебе духи! – Байрон вскочил на ноги. – Забыл, совершенно забыл с этими американскими кораблями.
Беседу, перешедшую в мирное русло, пришлось прервать. В комнату вошли графы Гамба, сопровождаемые двумя здоровыми ньюфаундлендами. Собаки, доселе дремавшие в саду в тени раскидистого дерева, ворвались комнату, совершенно ошалевшие от счастья видеть Джорджа. Вслед за ними проковыляла мартышка. Отец Терезы, Руджеро Гамба, высокий, сухопарый мужчина пятидесяти двух лет, громко поприветствовал Байрона и дочь. Несмотря на возраст, Гамба-старший сохранил густую шевелюру, правда, изрядно поседевшую. Однако его брови оставались чернее ночи, а цепкий взгляд темных глаз заставлял собеседника чувствовать себя неуютно. Узкое лицо, чуть крючковатый нос и сжатые в тонкую полоску губы довершали образ графа.
Брат Терезы, Пьетро Габма родился всего на два года позже сестры. Он любил ее преданно и страстно, хотя почти все детство и юность они провели врозь: Терезу отдали на воспитание в женский монастырь, а Пьетро учился в Риме. Джордж сразу подружился с молодым человеком, и последние три года тот ходил за Байроном по пятам. Пьетро походил на отца – такой же крючковатый нос и узкое лицо. Но спутать двух Гамба было невозможно: жесткие кучерявые волосы и борода делали лицо Пьетро совершенно отличным от отцовского. И, несмотря на более устрашающий внешний вид, взгляд молодого Гамбы выдавал в нем человека, хоть и пылкого, но мягкого и добросердечного. Это, впрочем, не мешало Пьетро постоянно ввязываться в потасовки…
– Нас все-таки пытаются выслать из Тосканы, – Руджеро встал возле холодного камина. – Придется уезжать, рано или поздно.
– Нам придется расстаться? – Тереза беспомощно переводила взгляд с отца на Джорджа.
– Дорогая, ты знаешь, я собирался покинуть Италию. Ехать в Соединенные Штаты, либо в Латинскую Америку. Бездействие изводит меня, особенно теперь, когда мы скованы в наших действиях в Италии. Мы находимся под постоянным надзором. Аллегра умерла, и только ты, любовь моя, удерживаешь меня здесь.
– Я поеду с вами, синьор! – воскликнул Пьетро.
Неожиданно Тереза стала похожа на отца: она поджала губы и сверкнула карими глазами, которые в иное время излучали свет и тепло.
– Я, сэр, тоже ехать с вами! – сказала она громко по-английски.
Байрону безумно нравилось, когда юная графиня сердилась. Ему доставляло немалое удовольствие смотреть на прелестное личико, желавшее казаться строгим и надменным. Он постарался сдержать улыбку. Тем более брать с собой Терезу, подвергая ее жизнь опасности, Джордж никак не желал.
– Терезита, ты останешься с отцом. Женщина и революция не должны пересекаться, – он нежно похлопал Терезу по руке, а после медленно поцеловал каждый пальчик. – Не дуйтесь, дорогая. В любом случае, ничего пока не решено.
– Видимо, для начала переберемся в Геную, – встрял Руджеро Гамба. – Долго нас терпеть в Ливорно не станут.
– Позвольте, я просил решить вопрос положительно, – Джордж нахмурился. – Почему они не желают оставить нас в покое? – его кулаки непроизвольно сжались.
– Синьор, вас власти не выгонят! – выкрикнул Пьетро. – Но мы с отцом, как и раньше, представляем для них угрозу. Карбонарии…, – в этом месте Руджеро приложил указательный палец к губам, заставив сына замолчать.
– Я представляю такую же угрозу, как и вы, – в груди у Джорджа начало клокотать от злости.
– Вы – иностранец, синьор. А мы создаем проблемы, пребывая с вами под одной крышей, – спокойно произнес Руджеро.
Собаки не дали завершить разговор. Они помчались к двери, оглушая людей своим лаем так, что говорить стало невозможно.
– К нам гости, – Тереза поспешила встать с кресла, но Пьетро уже бежал вслед за собаками, узнать, кто прибыл на виллу.
В дверях стоял человек, походивший скорее на слугу, чем на знатного синьора. Пьетро схватил собак за ошейники, пытаясь не позволить им сбить незнакомца с ног.
– От синьора Шелли, – доложил Тито, впустивший посланника в дом, – письмо синьору Байрону.
Джордж взял письмо у Тито, выдал напуганному посланнику монету, и тот с видимым облегчением покинул виллу. Собак отпустили. Они попытались преследовать слугу, но, пробежав немного по саду, увидели, что он уходит, и потеряли к чужаку всякий интерес…
– В конце июня сюда приедет Ли Хант, – сообщил Джордж семейству Гамба, – с женой и кучей детей. Не вспомню, сколько их, но все невоспитанные, уверен. Впрочем, деньгами для переезда в Италию снабдил их я. Не стоит жаловаться. Свою судьбы мы отчасти творим сами. Нам лишь немного помогают сторонние силы. По крайней мере, попытаюсь опубликовать то, что не хотят брать другие, в новом журнале Ханта…
Глава 2. Ливорно, июль 1822 года
Детишек оказалось шестеро. Они перекрывали своими криками лай собак, визг прыгавшей по мебели обезьянки и громкие перебранки между слугами трех семейств, категорически нежелавшими понимать друг друга. В общий хор свою лепту вносили павлины, периодически начинавшие вопить из сада. Младшему Ханту исполнилось два года, старшему – двенадцать. Остальные рождались с завидным постоянством через каждые два-три года.
– Во всем дурном можно найти каплю хорошего, – философствовал Джордж, обращаясь к Эдварду Трелони, который также проживал у Байрона. – Здешнее приведение с момента приезда Хантов не появляется. У нас и так не бывало тихо, но ночами та девушка имела возможность спокойно навещать мою комнату без страха, что ее потревожит плач очередного отпрыска Ли. И работается мне сейчас куда веселее. Еженедельные ужины по средам давно наскучили. А вот ежедневные ужины, когда не знаешь, откуда в тебя полетит кусок хлеба, внесли в жизнь разнообразие. Да и Шелли с Уильямсами приезжают теперь каждый вечер.
Эдвард не пытался спорить с другом. Казалось, широкоплечий красавец, жгучий брюнет с лихо закрученными усами, моряк и отчаянный сорвиголова, не может бояться маленьких детей. Тем не менее, и он вставил пару слов о своей участи:
– Мой дорогой друг, вы любезно выделили Гамба три комнаты наверху. Вы проживаете там же, но на другой половине. Я был до недавнего времени более чем доволен комнатой на первом этаже. Однако вы понимаете, нынче, когда сюда вселился Хант, я уже не так весел, как прежде. Все-таки проход на лестницу, ведущую на второй этаж, стерегут ваши псины, а потому утром вы, мой друг, продолжаете спать, как обычно до полудня или часу дня. А я встаю с первыми криками детей, не имеющих милой дендистской привычки не покидать постели ранее двенадцати.
Байрон рассмеялся.
– У них дурная дендистская привычка ложиться далеко за полночь и не менее дурная крестьянская привычка вставать засветло!
Впрочем, шум первых дней июля недолго отвлекал Джорджа от мрачных мыслей. Поступавшая к нему почта вызывала раздражение, и даже Тереза не развлекала его привычным щебетанием, так как вела непримиримую войну с женой Ханта. Марианна, старше Терезы на несколько лет, да еще и родившая шестерых отпрысков, пыталась играть роль хозяйки дома, что ей с трудом удавалось. Миссис Хант постоянно говорила по-английски колкости, направленные в адрес Терезы. Та не понимала в достаточной степени языка, особенно устной речи, чем Марианна активно пользовалась. Тереза в долгу не оставалась: Марианна в свою очередь не знала итальянского, и не понимала ни ехидства графини, ни шуточек ее слуг.
– Лорд Байрон не прав, – заявляла Марианна мужу и Эдварду. – У него есть жена в Англии. Он живет с женой отдельно, но не разведен, не забывайте. Жить под одной крышей с этой итальянской графиней, ни слова не понимающей по-английски, mauvais ton9, уверяю вас.
Сам Ли оставался совершенно спокойным. Полное отсутствие средств к существованию его не смущало. В конце концов, друзья не давали ему умереть с голоду и даже позволяли вести вполне приличный образ жизни. Волосы, вечно не желавшие аккуратно укладываться, густой шапкой, словно ореолом, обрамляли его голову, взгляд был слегка надменным – Ли будто смотрел на мир свысока. Несмотря на то, что с женой он старался не вступать в пререкания, создавалось стойкое ощущение словно и она – часть снующих под его ногами существ. Просьбы миссис Хант Ли старался удовлетворять в полном объеме, повторяя одну фразу:
– Что вы хотите – она истинная англичанка.
Марианне всегда не здоровилось. Вечерами за ужином она жаловалась на несварение, на местную невыносимую жару и головные боли. Работу над журналом она прерывала криками:
– Дорогой! – доносилось с первого этажа. – Будь любезен попросить сэра Джорджа убрать собак. Они не дают пройти к вам наверх.
Байрон отказывался освободить проход, так как на втором этаже тут же вместе с матерью оказывались в лучшем случае пять детей из шести. Бросая ехидные взгляды на миссис Хант, Тереза выглядывала в холл и с хохотом сбегала вниз по лестнице. Она трепала ньюфаундлендов по здоровым башкам, те радостно склабились, а Марианна в ужасе отпрыгивала подальше. Графиня, в свою очередь, комментировала по-итальянски неказистую внешность миссис Хант и несносное поведение невоспитанных английских детей. Слугам, порой, отдавались совершенно противоположные указания на двух языках, и дело иной раз доходило до драки…
– Проблем тут, мой друг, больше чем шесть, – делился Джордж с приехавшим в гости Эдвардом Уильямсом. Эдвард с женой жил у Шелли, с Байроном познакомился чуть менее года назад. Они играли в бильярд и вели неспешную беседу, пользуясь отсутствием детей, которых повели на море. – Я быстро осознал, что на мою голову Шелли свалил не просто друга, а друга с массой нерешенных вопросов. Например, издание никому ненужного журнала «Либерал», над которым собирался корпеть Ли в Италии, при ближайшем рассмотрении оказалось делом провальным. Конечно, у него опыт редакторской работы, издания журналов в Англии. Ли умен и он интересный собеседник, – Байрон запнулся. – Вот и все!
– Ведь вы были знакомы ранее? – Эдвард прищурился, приготовившись бить по шару.
– Я навещал его в Англии в тюрьме. Ли критиковал в своем журнале правительство. Тогда я уважал Ханта безмерно. Два года в тюрьме – не шутка. Шелли постоянно давал ему денег, звал с собой в Европу. Но перед собой я вижу человека слабого, подкаблучника, растерявшего былой пыл, – теперь приготовился бить Байрон, а потому замолчал на минуту, обдумывая удар.
– Женщины, – продолжил он, – от них наши беды. Я тоже легко поддаюсь их влиянию. Сколько раз они заставляли меня действовать вопреки логике и смыслу, преследуя лишь им ведомые цели. Хотя, я их вижу насквозь, что не мешает им вить из меня веревки…
Прежние долгие беседы, впрочем, вести не удавалось: снизу обязательно раздавались крики, призывавшие Джорджа спуститься решить какой-нибудь спор или помочь разнять драку.
***
Седьмого июля за ужином в гостиной собрались Ли, его жена, Трелони, сам Байрон с графиней, оба Гамба, прибывшие морем Уильямс и Шелли. Джейн Уильямс осталась дома вместе с Мэри Шелли и Клер Клемонт. Последнюю в дом Джорджа никогда не приглашали. Тщетные попытки Шелли помирить бывших любовников Байрона неимоверно раздражали, а потому Шелли просто оставлял Клер в Леричи, где снимал домик на лето. Жену Уильямса Джордж был бы рад видеть у себя. Джейн обладала странной притягательной силой, которая не оставляла мужчин равнодушными. Большие, печальные, карие глаза с поволокой, чувственный рот, тонкие черты лица, покатые плечи – она походила на женщин со старинных полотен, и неудивительно, что Шелли быстро в нее влюбился.
Несмотря на отсутствие женщин за столом, они незримо влияли на тему завязавшегося разговора.
– Клер тут как-то увидела призрак Аллегры, – начал Перси Шелли.
– Наша дочь звала мать за собой? – хмыкнул Джордж. – Следовало пойти. Клер склонна ко всем этим забавам. Сходить в потусторонний мир? Нет ничего завлекательнее, – перед ним стоял череп, который частенько служил Байрону бокалом для вина. – Я тоже люблю подобные штуки.
Жена Ханта скривилась:
– Вы шутите над смертью собственной дочери, господин Байрон. В этом нет никакой заслуги.
– Увольте. Я вовсе не шучу. Я серьезен как никогда. Вы просто не знаете моего пристрастия к мистике. В данном случае я охотно верю, что призрак бедняжки Аллегры пришел к матери, дабы предупредить о несчастном исходе для нее или…, – Джордж помолчал, неожиданно став серьезным, – или о смерти кого-то из близких.
Шелли откашлялся:
– Мэри также видела дурные знаки, мой дорогой друг. Неожиданно, при полном безветрии захлопнулась дверь в мою комнату. А Клер уверена: Аллегра звала не ее, – он понизил голос до шепота, – она звала меня.
В комнате повисла тишина. Прекратились перезвон бокалов, мерный стук вилок о тарелки, шуршание салфеток. Не слышно было бегавших по саду детей. Замолкла обезьянка, потерявшись где-то в недрах большого дома, не слышался лай собак, не орали из сада павлины. Даже слуги на минуту перестали браниться на кухне. Вдруг кошка со страшным шипением ворвалась в гостиную, промчалась под столом, напугав дам, быстро поджавших ноги, и пулей вылетела в холл.
– Не говори ерунды, Перси, – голос Байрона взорвал зловещую тишину. – С какой стати тебе умирать? Ты болен?
– Пожалуй, нет, – Шелли глотнул вина и скосился на стоявший возле Джорджа череп. – Тут ведь дело не в здоровье.
– А в чем? – удивилась миссис Хант.
– В предзнаменовании! – резко ответил Шелли. – Вы не понимаете! Вам не понять! Мне так гадали, не правда ли, Джордж? Когда-то… Так было. Я забыл. Но мне сумели напомнить. Аллегра пришла за мной.
– Джейн осталась с Мэри и Клер, – заговорил Уильямс, выполнявший в последнее время обязанности капитана шхуны Шелли, которую построили практически в одно время с лодкой Байрона. – Дамы напуганы не на шутку. Помню, когда служил в Индии, одному матросу начали видеться призраки погибших товарищей. Они ходили по палубе, смеялись, пили ром… Мы шутили над ним, а через несколько дней он упал за борт, и только его и видели. Говорили, призраки забрали бедолагу с собой.
– Бывает, в самом деле, зовут вовсе не того, к кому пришло приведение, – начал рассказывать Трелони, всегда готовый поделиться воспоминаниями из своей недолгой, но насыщенной событиями морской карьеры. – Вы знаете, как много мне пришлось путешествовать. В одном порту – это случилось на востоке – странная женщина являлась в порт вечерами провожать корабли, которые собирались поутру отходить в море. Ее боялись. Даже неверящие ни в черта, ни в дьявола крестились, увидев закутанную в платки, светящуюся в белом свете фигуру на берегу. Она не исчезала, хотя в порт привозили священника из ближайшей церкви. Он ничего не смог сказать толком. А завидев вечером зловещий силуэт, прикрыл глаза рукой, протянул вперед крест и начал пятиться назад. Потом священник промолвил: «Она ждет свой корабль. Она пришла не за вами». Говорят, после он сошел с ума, потому что, – Трелони выпил залпом стакан с джином, – потому что предсказание сбылось!
– Сейчас я упаду в обморок, – пробормотала мертвенно-бледными губами миссис Хант.
– Подожди, – отмахнулся Ли. – Эдвард, продолжайте!
– В том порту мы стояли долго. К приведению привыкли и перестали обращать на него внимание. Хотя прибывавшим после нас и замечавшим фигуру на берегу впервые приходилось нелегко. И вот однажды в порт пришел странный корабль. Мы сразу обратили на него внимание: черного цвета, слишком вытянутой формы от носа до кормы, со спущенными красными флагами – он вызывал в душе смятение и страх. Кто-то предположил, что это пираты. Однако затем на палубе черного корабля мы заметили людей. Они не отличались от нас ничем. По крайней мере, издалека. Днем они выкатили бочки из трюмов и спрятали их на берегу. Вечером вновь появилась женская фигура. А на следующее утро бочки снова погрузили на борт странного судна, и на нем тут же подняли паруса. Ветер дул попутный, на небе ни облачка. Корабль быстро удалялся из виду. Но вдруг его будто бы закружило на месте. Нам показалось, его подняло над водой и со всего размаху обрушило на откуда ни возьмись взявшиеся высокие волны. Заметьте, у нас, возле берега по-прежнему царило полное затишье…
– О, Боже, Ли, принеси мне капли, – обмахиваясь веером, промолвила Марианна. Ли не сдвинулся с места и только налил ей еще вина.
– Корабль разбился на мелкие щепки. И только двадцать бочек одиноко плавали по поверхности воды. В сторону крушения отправились несколько шлюпок. Спасать, вроде, было некого. Мы собрали бочки – не пропадать же добру – и услышали, что они стонут!
– Как стонут?! – воскликнула Марианна.
– Не беспокойтесь, миссис Хант, – Трелони поцеловал Марианне руку. – Вот что вышло: в бочках перевозили женщин. Сначала самых красивых жен местных богачей выслеживали с помощью подкупленных евнухов. Затем их крали, сажали в бочки и отправляли на корабле в другие края. Часть бочек, действительно, наполняли вином и провизией. А в четыре-пять сажали женщин. В море их выпускали и запирали в каютах. В тот город судно приходило редко: дабы не привлекать внимания оно старалось часто не заходить в одни и те же места. Призрак на берегу ждал именно этот корабль! Являлась нам похищенная женщина, спрятавшая в шароварах кинжал и заколовшая себя, когда поняла, какая участь ее ожидает.
И вновь за столом стало непривычно тихо.
– Самое опасное таится в обычном, – еле слышно произнес Джордж. Он вертел в руках череп с вином. – Например, данный череп многих приводит в ужас. А в нем нет ничего страшного. Просто останки давным-давно умершего человека. Зловещее, скорее, обнаружится в обычном бокале с вином. Предположим, если туда подсыпят яда…
Шелли вздрогнул и поставил вино на стол.
– Если нет на тебе греха, приведение не станет приходить за тобой, – промолвила юная графиня, которой Байрон пытался переводить быструю речь Трелони.
– Мы здесь все грешны, милая леди, – Хант взъерошил и так взлохмаченные волосы. – Тут ко всем могут приходить.
Тереза быстро перекрестилась. Время от времени терявшая нить разговора Марианна наконец поняла общий смысл сказанного графиней.
– О, вам-то уж грозят полчища призраков!
Странно, но без перевода Тереза догадалась, что значили слова англичанки:
– Мой отец просить папа Римский жить я раздельно от мужа, – выговорила она, чеканя английские слова. – Я жить разные комнаты Джордж. Отец, брат, – ткнула она пальцем в Гамба, сидевших напротив.
Руджеро, не сразу понял, что происходит, но брат Терезы, хорошо говоривший по-английски, вскочил со стула и схватился за шпагу. Остальные мужчины также встали.
– Моя жена не хотела никого оскорбить, – примиряющее сказал Ли.
– Успокойтесь, господа, – примиряющее поднял руку Джордж, – языковые сложности иногда доставляют много проблем.
Трелони на всякий случай встал между Пьетро и Ли. Возле Байрона нарисовался Тито, готовый сразиться с любым, кто попытается напасть на лорда. Миссис Хант фыркнула и, сославшись на мигрень, гордо подняв голову, вышла из комнаты. Мужчины расселись по местам.
– Завтра двинемся обратно в Леричи, – Шелли выглядел озабоченным. – Не хотелось бы оставлять женщин надолго одних. Они и вправду спят ужасно: шорохи, скрип дерева. Странные звуки в нашем доме.
– Старый рыбацкий дом, что ты хочешь, – вздохнул Уильямс. – Зато рядом море. Осенью вернемся в Пизу.
В ту ночь многим спалось плохо. Рассказ Трелони, выдуманный или вправду имевший место, будил воображение. Даже во сне видения не переставали будоражить сознание. Периодически, то тут, то там кто-нибудь громко вскрикивал. Ли Хант несколько раз бегал за водой для жены, исчерпав весь запас привезенных из Англии капель. И только Тереза спала сном младенца. Байрон прислушивался к шорохам, доносившимся с другой половины второго этажа, и даже подходил к двери графини. Но оттуда не доносилось ни звука. А внизу постоянно хлопали двери. Трелони, возбужденный джином и собственным рассказом, в итоге поднялся к Байрону.
– Не спите, мой друг? – приветствовал его Джордж, неожиданно возникнув в проеме своей комнаты. – Приведения беспокоят или дети Ханта?
Снизу послышался шум.
– Что там происходит? Посмотрите, Трелони. Не бойтесь. Шумят явно по-человечески.
Эдварду следовало бы оскорбиться на обвинения в трусости, но он и впрямь чувствовал себя один в комнате неуютно. Ему все виделся черный ворон отца, с которым он вступил в схватку в детстве. Стоило закрыть глаза, как тот налетал на него и огромными крыльями бил по лицу… Трелони спустился на несколько ступенек вниз и заметил отблески от пламени мельтешащих свечей.
– Вроде несколько человек. Не видно, кто.
– Пошли, – скомандовал Джордж.
Он взял тихо рычавших собак за поводок и начал спускаться. Внизу вместо приведений возле кухни шуршали Шелли и Уильямс. Они пытались втолковать заспанным слугам, что им следует принести вина и закусок.
– Боже мой! – вскричал Шелли, увидев две фигуры у лестницы и очертания здоровых собак.
Слуги пооткрывали рты, а Уильямс попятился назад. Рядом послышались шаги, и все повернули головы в сторону нового источника шума.
– Опять послала за водой, – спокойно сказал Ли, проходя мимо друзей к кухне.
– А там кто? – спросил его Шелли, указывая на тени, застывшие возле лестницы.
Ли пригляделся:
– Как кто? Байрон и Трелони с чертовыми псами, – и пошел дальше.
– Какого черта вы там стоите? – выкрикнул Уильямс. – И одеты так странно.
– Вас пугаем, – ответил Байрон и двинулся к ним навстречу. – Мы в халатах, что совершенно не выглядит странно в половине четвертого утра. На себя посмотрите.
Уильямс и Шелли оглядели друг друга: оба в темных, длинных, бархатных халатах с кистями. В темноте все четыре фигуры выглядели одинаково.
– Наверх ко мне в комнату вино, помидоры, сыр, зелень, – скомандовал Джордж слугам. – Пошли, Трелони вон тоже не спит.
– Ли позовем? – предложил Шелли, почему-то выказывавший Ханту самое дружеское расположение.
– Нет! – хором ответили друзья.
– У него жена плохо себя чувствует, – словно оправдываясь, добавил Уильямс.
Расположившись у Байрона, решили больше о приведениях не говорить. Хотя занимавшийся рассвет сам по себе уже настраивал на более романтический лад.
– Почитаем стихотворения, – предложил Шелли. – Мой дорогой друг, ты помнишь наизусть все свои сочинения, – обратился он к Байрону. – Если остальные не возражают, я бы хотел, чтобы почитал ты. Из нас двоих – ты первый, но уйду первым я…
– Опять ты за старое! – Джордж похлопал друга по плечу. – Я хочу уехать из Италии. Революция, борьба за свободу – опасностей, мой друг, будет куда больше, чем здесь, когда освободительное движение практически заглохло.
– Почитай, Байрон, – еще раз попросил Шелли.
– И правда, Джордж, почитайте. Мы вас послушаем с величайшим удовольствием.
– Хорошо. – Байрон встал и, облокотившись о спинку кресла, начал медленно читать:
Не бродить уж нам ночами, хоть душа любви полна
и по-прежнему лучами серебрит простор луна.
Меч сотрет железо ножен, и душа источит грудь.
Вечный пламень невозможен, сердцу нужно отдохнуть.
Пусть влюбленными лучами месяц тянется к земле –
не бродить уж нам ночами в серебристой лунной мгле.10
***
Рано утром следующего дня Трелони отправился в Леричи. Он был влюблен в Клер и пользовался любым предлогом, чтобы съездить к ней в гости. Ни с кем не попрощавшись, так как обитатели виллы в этот час спали глубоким сном, Эдвард оседлал коня и двинулся в путь.
Днем, проснувшись и позавтракав, Шелли, Уильямс и юный матрос Чарльз Вивиан засобирались в Ливорно, где их ждала лодка «Дон Жуан». Светило солнце, радостно плескалось у берега море. Вчерашнее дурное настроение покинуло друзей, чему очень поспособствовало выпитое под утро красное вино. Они прощались, улыбаясь, и даже миссис Хант не так сильно хмурилась, как обычно.
– Забыл спросить, – обратился Шелли к Джорджу, – что с публикацией «Каина»?
– Никак не хотят – ни за деньги, ни бесплатно. Мне все равно, я готов отдать «Каина» издателю на любых условиях. Но дело пока не движется. Тереза говорит, безбожное это произведение и сердится на меня за него. А я не безбожник, Перси, как ты. Я просто создал такого героя. Вальтер Скотт тоже упрекает за «Каина» в своих письмах.
Джордж всегда был горяч, когда дело доходило до его стихотворений. Страстность Байрона передалась и Шелли.
– Не волнуйся! Им придется когда-нибудь «Каина» опубликовать. Поверь! Неважно, когда это случится, важно, что это произойдет. Они сами не понимают, в чем тебя упрекают.
– Поехали! – позвал Уильямс из повозки. – У нас впереди прекрасный день и нас ждут самые прелестные жены на свете! Уверен, Трелони уже развлекает их своими байками. Спасибо вам, Байрон за удовольствие быть с вами знакомым! – он помахал шляпой, а Шелли быстро попрощался с друзьями.
– Попутного ветра! – крикнул им вслед Джордж.
Лошади рванулись с места, подстегиваемые одним из слуг Байрона. Вскоре дорожная пыль осела, друзья исчезли из виду…
***
Жизнь на вилле раздражала Джорджа все больше. Когда уехал Трелони, а затем Уильямс и Шелли, он отдал распоряжение ехать в Пизу. Особняк Лафранчи, служивший там ему пристанищем, внешне, пожалуй, уступал вилле дела Роза. Но удобств в нем было побольше. Особенно привлекало Байрона наличие в особняке воды. Если из виллы открывался вид на море, то особняк Лафранчи стоял возле реки. Практически напротив, через реку, снимали дом Шелли. Лафранчи состоял из трех этажей. На первом поселили Хантов.
Тревожные вести пришли на третий день. Трелони, вернувшийся из Леричи, сразу же поехал в Пизу к Байрону.
– Джордж! – крикнул он, взбегая по лестнице. – Плохие новости!
Заканчивавшие работу над первым номером «Либерала» Байрон и Хант вздрогнули.
– Что стряслось? – откликнулся Джордж, поднимаясь навстречу Эдварду.
– Шелли и Уильямс пропали. Они не доехали до дома. Их жены встревожены, – выпалил Трелони. Выражение его лица не оставляло сомнений: он в самом деле переживает, не понимая, как друзья не смогли преодолеть коротенькое расстояние от Ливорно до Леричи за два дня.
Джордж нахмурился. Он вспомнил дурные предчувствия Перси и не мог заставить себя верить в лучший исход.
– Эдвард, не возьмете ли дело в свои руки? – обратился он к Трелони. – Вы хорошо знаете побережье. Я тоже неплохо ориентируюсь в данном маршруте, но власти точно подумают невесть что, если я начну поиски.
– Не сомневайтесь во мне, Джордж! Я хотел получить от вас одобрение. Сейчас же свяжусь с береговой охраной. Мы начнем поиски немедля!
Трелони пребывал в своей стихии. Несмотря на волнение, он наконец-то мог заняться настоящим делом. Первый день никаких результатов не принес. К ужину Трелони вернулся уставшим, а главное, совсем неуверенным в судьбе своих друзей.
– Они погибли, – Джордж не пытался скрывать пессимизма. – Не стоит и надеяться.
– Вы слишком пессимистично настроены, – нахмурился Хант. – Надо постараться взглянуть на дело под иным углом.
Байрон и Трелони переглянулись.
– Ли, вы можете не верить в дурные знаки, – медленно начал говорить Джордж, – но нельзя не видеть очевидных фактов. Наши друзья отправлялись не на морскую прогулку. Они направлялись домой. Вы полагаете, их захватили пираты? Вряд ли. Карбонарии? Власти Тосканы? Тоже сомнительно. Зачем они им?
– Однако Эдварду не удалось найти следов крушения или чего-то еще в таком же роде, – не отступал Хант.
– Сядем за стол. Уже накрыли к ужину, – Джордж направился в сторону гостиной.
– Как можно иметь аппетит в подобных трагических обстоятельствах! – всплеснула руками миссис Хант.
Ее реплики не заметили, и компания последовала за Байроном. Сверху спустилась Тереза. На ней было светло-голубое, легкое платье. Декольте и рукава-фонарики обрамляли розовые цветы.
– Bella, – произнес Джордж, увидев графиню. Как обычно при виде Терезы, его настроение, хоть немного, но улучшилось.
За столом, тем не менее, беседа вернулась в прежнее русло. Говорить о чем-то еще не получалось.
– Неужто и правда Аллегра приходила за Шелли? Но ведь Уильямс не чувствовал приближающейся смерти, – проговорил Трелони. – А смерть преследовала их обоих.
– Вы опять про смерть! – воскликнул Хант. – Мы не знаем обстоятельств. Не следует хоронить людей раньше времени! Если бы что-то случилось с их лодкой, мы бы об этом узнали. Об этом происшествии стало бы известно.
– Вы ошибаетесь, мой дорогой друг, – возразил Джордж. – Море играет в свои игры. Помню случаи, когда оно выбрасывало тела на берег так далеко от места крушения, что никто не мог опознать ни людей, ни корабля.
Трелони был не в состоянии побороть искушения рассказать очередную историю:
– Частенько море хоронит тела в своих недрах. На дне покоится немыслимое количество человек. И такое же немыслимое количество сокровищ.
– Они не отходили далеко от берега, – встрял Хант, – поэтому, если даже и произошло несчастье, они бы вплавь добрались до суши. Охотно верю, что сейчас их выхаживает прекрасная итальянка в какой-нибудь тосканской глуши.
– Перси не умеет плавать, – холодно возразил Джордж.
Сбить Трелони с мысли было не просто. Он вклинился в паузу, возникшую после тревожных слов Байрона, и продолжил.
– Тогда тоже крушение произошло возле берега. Корабль был битком набит золотыми слитками, драгоценностями, пряностями и шелками…
Марианна перестала есть и открыла рот, видимо, представив себе описанные богатства.
– После крушения кто только ни пытался нырять на дно в поисках затонувших сокровищ! И ни трупов, ни сокровищ! – Трелони воздел палец к потолку. – Очередная загадка морских пучин. На поверхности воды плавали доски от судна. А внизу – ничего! – припечатал он.
За окном смеркалось – у Байрона не принято было ужинать рано. Дневной свет постепенно уступал место ночной мгле. На небе уже виднелись звезды, и солнце быстро пыталось спрятаться от людских глаз. Казалось, оно уходит не за горизонт, а погружается в море, чтобы залечь там на дно до наступления следующего дня.
«Вот кто все видит и знает», – подумалось Джорджу, который сидел напротив окна и следил за закатом. Сердце сжалось от нахлынувшей тоски и печали. «Бедный мой друг, бедный Перси! Почему тебе был уготован такой конец? Как верно ты предвидел свой уход!»
– Завтра вы вновь отправитесь на писки? – обратился он к Трелони. – Остались места, которые вы не успели исследовать?
– Да, маленькие деревушки ближе к Леричи. Выеду рано утром. Днем в жару нам с лошадью приходится туго.
В июле украсть у палящего солнца несколько часов прохлады являлось задачей непростой. Вечер не приносил облегчения. Даже шустрые дети растеряли былой пыл и не скакали по дому, как резвые жеребята. Мохнатые собаки мерно дремали возле лестницы, и только мартышка не теряла бодрости. Ей не ведомы были тревоги хозяина. Она сидела на пианино Терезы и довольная чистила банан…
Следующий день подтвердил страшные догадки – Трелони удалось обнаружить тела Уильямса и Шелли.
– Они сильно изуродованы, – тяжело вздохнул Трелони, начав рассказ. – Я узнал ботинок и шарф Уильямса. Помните, он в тот день повязал темно-синий шелковый шарф с вышитым на уголке якорем? – никто не ответил, а Хант просто кивнул. – Я все забывал спросить, где он его раздобыл. Себе хотел такой же – я ведь у Джорджа служу, как Уильямс у Шелли, капитаном «Боливара». Прекрасная была идея прикупить такой же шарф, – он помолчал. – Больше ничего не узнать: ни лиц, ничего. В кармане у Шелли лежала книжка Джона Китса. Я узнал ее…
– Да уж. Не Библия, конечно. Где ты их нашел? – спросил Джордж. – Как это случилось?
– В заливе Специя. Оказывается, там в тот день дул шквальный ветер. Вроде совсем близко отсюда, а в заливе так бывает – вдруг, раз и ветер переменился. От их лодки ничего не осталось. Разбилась полностью. Они чуть-чуть не дошли до Леричи, буквально находились от дома в двух шагах. Я потому и нашел их лишь сегодня. Прочесывали-то отсюда, от Ливорно. И место, где их выбросило на берег, пустынное. К тому же, остатки лодки выбросило в другом месте.
– Перси не умел плавать, – прошептал Джордж, но Эдвард его услышал.
– Умение плавать не спасло бы. Шквальный ветер. Понимаете, ничто не спасло бы. Чудеса случаются, но не на сей раз. Местные крестьяне мне сказали, что видели, как неожиданно на небо налетели тучи, поднялись огромные волны. Шхуну накрыло в мгновение ока. Потом все успокоилось, но на горизонте больше не маячил наш «Дон Жуан». На берег эти дни никто не ходил – там довольно пустынно. А рыбаки обычно рыбачат чуть дальше.
Говорить не хотелось. Страшные картины рисовало воображение. Не умевший плавать Перси вызывал особую жалость, несмотря на всю безысходность ситуации.
– Надо написать Мэри, – нарушил тишину Джордж.
– Нет, – возразил Трелони, – я поеду к ней сам. Женщин надо будет поддержать в их горе. Заодно узнаю пожелания по поводу похорон.
Байрон слышал, как Шелли не раз говорил о кремировании. Ему претила идея лежать в сырой земле в заколоченном гробу. Слова друга всплывали в памяти: «Боюсь умереть, проснуться после, и не иметь возможности выйти. От сожженного тела остается лишь пепел. Лучше сгореть, раз и навсегда».
– Я буду добиваться разрешения кремировать Шелли и Уильямса, – твердо произнес Джордж. – Вы, мой друг, можете ехать, конечно. Ваше желание лично рассказать женщинам о случившемся похвально. Прах Перси останется здесь, в Италии. Его злопыхатели не смогут произносить лживые речи на похоронах. Этого я точно не допущу. Однако желанию миссис Уильямс отвести прах мужа на родину препятствовать не стану.
Миссис Хант, естественно, попыталась встрять, отстаивая права Мэри Шелли, но слушать ее Байрон не собирался. Он развернулся и покинул комнату, не сказав больше ни слова. Назавтра он начал хлопотать о разрешении кремировать тела друзей. Были разосланы необходимые запросы властям. Трелони уехал в Леричи.
– Странные ощущения испытываю я, дорогая Тереза, – говорил Джордж вечером графине. – Не верится, что больше не услышу голоса Перси, не прочту ему моих стихотворений, а он больше не напишет ни строчки своих. Пожалуй, я не скорбел так после известий о смерти Аллегры. У нас с ней мало было общих воспоминаний, приключений, забавных игр. Главное, не было единомыслия, общего душевного устройства, какое случается только с такими друзьями, как мы с Шелли. Моя жизнь тоже скоро оборвется, – он предупреждающе поднял руку, не давая Терезе заговорить. – Не протестуй, душа моя, не спорь. Я – номер два в нашем с Перси коротком списке. Мы уйдем один за другим, и горевать тут не о чем.
Но, несмотря на желание покориться судьбе и принять смерть друга, как фатальный и неизбежный факт, Байрон впадал все сильнее в меланхолическое состояние духа. Вместо вина теперь ему подавали джин. Ел он совсем мало, стараясь ужинать у себя наверху. На уговоры Ханта спуститься к столу, Джордж отвечал:
– Не люблю смотреть, как едят женщины. Я довольно часто наблюдал это зрелище в последнее время и хочу от него отдохнуть. Увольте, Ли. Я оставляю дам на ваше попечение. И не пытайтесь меня убедить, что дело обстоит иначе. Поглощение пищи – процесс такой же некрасивый, как пищеварение и прочие процессы, проистекающие в организме. Вас это не смущает и прекрасно. Рад за вашу устойчивую психику…
Вскоре от Трелони пришла весточка: он задерживается, дабы помочь женщинам переехать обратно в Пизу. Миссис Уильямс против кремирования не возражала. Но прах мужа собиралась отвезти в Англию, «где она, видимо, и останется, так как в Италии ее ничего не держит, а напротив, напоминает о печальном событии», – писал Эдвард Байрону.
***
Прошла еще пара дней. К сожалению, начавшиеся неприятности не заканчивались. Постоянно отсутствовавшие дома отец и сын Гамба не сумели доказать тосканским властям, что их не следует высылать.
– Они опять вляпались в историю, – пожаловался Джордж, вернувшемуся из Пизы Трелони. – Драчливость у них в крови. Я пытался уговорить Руджеро пересидеть сложные времена и не лезть на рожон. Последняя стычка, в которой я сам вынужденно принял участие, произошла в марте. Тогда нас великодушно простили. Но сейчас дело поворачивается не так, как хотелось бы.
– Вспыльчивые люди, – нашел объяснение Трелони. – И вы, мой друг, чем-то похожи на них. Ваша дружба возникла не на пустом месте.
– Согласен, – кивнул Джордж. – Как бы то ни было, теперь отъезд в Геную представляется делом решенным. Гамба дали всего два дня на сборы. Я бы не хотел покидать Пизу, эту виллу, которая пришлась мне по душе. Однако оставить графиню я не имею права, да и не хочу. Придется последовать за ними.
Джордж попытался отсрочить отъезд Гамба, но безуспешно. Им временно разрешили проживание в Люкка. Когда-то этот город по влиянию и красоте превосходил саму Флоренцию. Теперь былое величие угасло, и только прекрасные здания и площади напоминали об ушедшей славе. Несмотря на условия развода с мужем, Тереза осталась