ОПХ

Знакомство

Было это давным-давно, ещё при Леониде Ильиче Брежневе. Я только что окончил институт и поехал по распределению в опытно-производственное хозяйство «Целинное», что в двухстах километрах от Города.

Хозяйство было известным, директором его был Павел Андреевич Удалов1, человек заслуженный, новатор, руководитель нового типа, смело подхватывавший достижения науки и практики, заточенный на поиске нестандартных путей движения своего корабля по глади, как нам потом сказали, застойной экономики.

По образованию он был инженер, и сам имел немало изобретений. Кроме того, Павел Андреевич был внештатным преподавателем сельскохозяйственного института и несколько раз на последнем курсе читал нам лекции об удивительных машинах и приёмах их применения, которые были разработаны в ОПХ2 под его руководством.

Тогда, в семьдесят восьмом году, ему было тридцать семь лет, но в его аккуратно причёсанных, чёрных как антрацит, волосах резко выделялась совершенно седая прядь, и знавшие его говорили, что она была у него всегда. Высокий, подтянутый, с лицом гладким, словно не выбритым, а отшлифованным, с щёлками глаз с припухшими нижними веками, одетый в терракотовый костюм без единой складки, он произвёл на меня в институте очень хорошее впечатление, и я был доволен, что получил распределение именно в его целинный совхоз, вернее ОПХ.

Моя жена Оля, с которой мы поженились на последнем курсе, тоже обрадовалась:

– Какое удачное распределение! Целинное – это почти курортное место. Дядя Серёжа каждый год отдыхает в тех краях! Десять километров – бор, и до Оби рукой подать! Ой как хорошо, просто здорово! Купим машину – будет где побывать!

Она осталась в Городе на попечении своих родителей, готовясь к рождению нашего первенца, а я отправился в Целинное.

Был конец июля. Стояла жара, скорее приятная, чем изнуряющая, настроение было хорошее: меня радовало, что лето продолжается и впереди много нового и интересного.

Хозяйство Удалова я узнал издалека. После проносившихся за окнами автобуса унылых, вросших в землю животноводческих ферм с шиферными крышами, машинных дворов с болтавшимися на петлях ржавыми воротами и где попало разбросанной техникой, внезапно, как чудо, посреди степи открылся совершенно индустриальный пейзаж: новые кирпичные коровники, чёткие линии лесополос, синие гедээровские комбайны, подбиравшие травяные валки и метавшие измельчённую массу в решётчатые кузова автомобилей; а слева, на самом повороте в село, сверкали куполами из нержавеющей стали восемь сенажных башен, чем-то напоминавшие устремившиеся в небеса купола самаркандских мавзолеев, виденных мною в детстве.

Справа от дороги на постаменте стоял трактор ДТ-54 – памятник первоцелинникам, создавшим этот совхоз, а под сенью лесополосы уютно устроился стенд из уголка с приваренными буквами, крашенными охрой: «Земля и накормит, земля и напоит, ты только себя для неё не жалей!»

Я вышел на перекрёстке и сразу увидел у сенажных башен директорскую «Волгу», недалеко от которой перед почтительно-внимательными подчинёнными энергично вздымал указующие персты сам Удалов. Подъезжали машины с решётками вместо кузовов, набитыми сенажом, туда-сюда сновали погрузчики, стоял трактор с кормораздатчиком, работал пневматический транспортёр; всё двигалось, выло, гудело, тарахтело, – одним словом, работало.

Я подошёл к директору и сказал, перекрикивая рёв моторов, что приехал в ОПХ по распределению.

– Добре! А мы вот первую башню загружаем, – похвастался он. – Сенаж – это прорыв в сибирском животноводстве! По качеству то же, что июльская трава со всеми питательными веществами и витаминами. Надои будут, как в Голландии! Ну поехали, я как раз в контору.

Директор был так же лощён и одет, как в институте, только пиджак снял – из-за жары.

В машине он спросил:

– Ты с семьёй или так?

– Пока один, жена в Городе в декретном отпуске, приедет через год. Она экономист.

– Отлично! Ей тоже найдём работу. Квартиру дам. Пойдёшь посмотришь – на берегу лимана первый дом, почти готовый. Место хорошее: участок под огород, три шага – рыбу лови, у меня там карпы вес набирают, осенью до полутора килограммов лапти вырастают – улица Советская – все мои специалисты там живут. Будешь доволен. Осенью въедешь, а пока поживи в общежитии. Сходи к комендантше, она тебе всё выдаст: постель, телевизор, холодильник. Мезон, мезон! – закричал он, нажав кнопку рации. – Соедини-ка с третьим. Третий, ты где?

– На откормочнике, Павел Андреевич. Монтируем транспортёр, – ответил неизвестный мне «Третий».

– Подъезжай к конторе.

– Слушаюсь, Павел Андреевич, через десять минут буду.

Я оставил свою сумку в приёмной и вошёл вслед за Удаловым в прохладный кабинет.

Через десять минут приехал «Третий» – главный инженер Юрий Михайлович Саблин – худой блондин, чуть выше среднего роста. Он был старше меня года на три, лицо его было красным, словно он непрерывно чего-то стыдился.

– Вызывали, Павел Андреевич? – спросил он, как мне показалось, несколько даже вкрадчиво.

– Ну как там на откормочнике?

– Заканчиваем транспортёр монтировать. После обеда будем испытывать.

– Сделали, как я сказал?

– Так точно.

– Знакомься – Мельников Владимир Александрович, приехал после института. Куда предлагаешь его поставить?

Инженер пожал плечами:

– Да куда ж? Можно на трудоёмкие работы…

– А я думаю, вместо Лукашова.

– Согласен, можно вместо Лукашова.

– Лукашов – это заведующий мастерской, – пояснил мне директор. – Хороший специалист, много достоинств. Но пьёт, собака! А этот недостаток, согласись, перевешивает все достоинства. Какая к чёрту, дисциплина! Как такому требовать её от подчинённых!

– А Лукашова можно хоть контролёром оставить, – предложил Саблин.

– Чёрт с ним! – ответил Удалов. – Ну а ты согласен идти на мастерскую? – обратился он ко мне. – Предупреждаю, коллектив там непростой, разболтанный.

– Согласен.

– Ну иди! А ты останься! – сказал он Саблину. – Я вот что хотел тебе сказать…

Не узнав, что же такое хотел сказать директор главному инженеру, я пошёл к комендантше Анне Кондратьевне, маленькой худенькой женщине предпенсионного возраста, и получил ключи от довольно хорошей комнаты, в которой, кроме кровати, уже стояли холодильник, телевизор и кухонный шкаф с кастрюлей, чайником, сковородкой и двумя тарелками.

– Это значит, что больше одного гостя не приглашать?

– Тарелки для первый и второе блюдо, а гости пусть будут прийти со своей посудой. И желательно не пьяницы и не безобразники.

На вопрос где можно пообедать, Анна Кондратьевна указала мне в окно на белое здание через дорогу, и сообщила, что столовая в ОПХ очень хорошая.

Я немедленно пошёл убедиться в этом, так как за четыре часа путешествия в автобусе довольно сильно проголодался, и достигавшие моего носа запахи действовали на меня как на собак Павлова.

Вокруг столовой тесно стояло несколько легковых машин, три КамАЗа-длинномера3, мотоцикл и конная подвода. Внутри был порядок, открытые двери занавешены тюлевыми шторами, которые пропускали воздух и задерживали мух, столики были накрыты свежими белыми скатертями, звякала посуда, и звуки были приглушённые, несмотря на то, что народу обедало много. На первое я взял миску огненно-оранжевого борща с мясом, на второе две котлеты с лапшой и подливкой, на третье компот из сухофруктов.

Устроившись за столиком у окна, я принялся есть – всё было сытно, вкусно, так что я отметил про себя, что если хозяйство хорошее, то и всё в нём хорошее: и растениеводство, и животноводство, и общежитие, и столовая, и всё остальное – в общем, повезло мне с распределением!

– Разрешите? – сказал подошедший человек лет сорока пяти, высокий, худощавый, с уже начавшей седеть шевелюрой.

Взгляд его серых глаз был доброжелательным и располагавшим к себе. Он был одет в светлую рубашку с закатанными выше локтей рукавами и светло-серые брюки:

– Анатолий Александрович Данилюк, парторг ОПХ «Целинное», – представился он, поставив на стол поднос с тарелкой вермишелевого супа. – Вы, должно быть, недавно приехали? Или проездом? Я вас первый раз вижу.

– Мельников Владимир Александрович, – ответил я, – приехал после института по распределению, назначен заведующим мастерской.

– Понятно. Вместо Лукашова, значит. Жаль парня. Человек он неплохой, но, как говориться, «дело знает, но зашибает». И никак с собой не сладит. Жаль, очень жаль!

Мы принялись молча есть.

– Вы уже были в мастерской? – спросил Данилюк, принимаясь за компот.

– Нет, я был только у директора.

– И как он вам?

– Я его знаю по институту, он читал нам лекции. Впечатления очень хорошие. Да и вообще, перед тем, как вы подошли, я как раз думал, что мне повезло с хозяйством: сенаж заготавливается, башни загружаются, работа организована, комнату дали без промедления, к осени будет готова квартира – всё замечательно. Столовая выше всяких похвал. Давно так вкусно не ел. Особенно чувствуется после студенческой забегаловки с вечной капустой.

– Да, столовая у нас великолепная. Обратите внимание, – кивнул он на КамАЗы, – машины-то транзитные. Водители с трассы заезжают пообедать – слава далеко разносится. Но, тем не менее: «не очаровывайтесь, дабы не разочароваться!» Жизнь сложна, ничего однозначного в ней нет.

– Да, конечно. Я понимаю.

– Ну, что? Рад знакомству! Успешного начала трудовой деятельности! – сказал Анатолий Александрович, когда мы вышли на воздух.

Пожав протянутую мне руку, я отправился в мастерскую, и через пять минут вошёл в широко открытые центральные ворота, против которых тракторист раскатил4 колёсный трактор и менял муфту сцепления.

Я поздоровался и спросил его где заведующий.

– А чёрт его знает! – был ответ.

Я пошёл на звук работающих станков и, войдя в токарку, увидел двух мужчин. Один молодой, лет двадцати пяти, точил болты, другому было немного за сорок, и он трудился над валом.

Подойдя к старшему – человеку с уже обозначившимися залысинами, светлыми глазами и большим красным носом, свидетельствовавшим о давней дружбе своего хозяина с Бахусом – я спросил о Лукашове.

– С торца зайди, слева его кабинет, а справа нормировка, – ответил он густым солидным баритоном, и от него, как мне показалось, слегка пахнуло водкой.

Действительно, к торцу побеленного здания мастерской была пристроена деревянная веранда, и я вошёл через неё в едва освещённый лампочкой коридор. Дверь слева была закрыта. Толкнув её, я оказался в светлой комнате с двумя высокими окнами и двумя столами буквой «Т». Под одним из них, стоявшем параллельно окну и усыпанном хлебными крошками, лежали две пустые бутылки и огрызок огурца. Пахло водочным перегаром и табачным дымом.

Пройдя по коридору чуть дальше и открыв правую дверь, я оказался в нормировке. В ней было одно окно, против которого стоял стол. Торцом к нему прилепился другой с рацией и телефоном слева и деревянными счётами справа. За ним сидела нормировщица в очках с толстыми линзами и писала наряд. Перед ней переминался с ноги на ногу человек лет шестидесяти, очень похожий на большого рака: у него были выпученные рачьи глаза, над ними седые кустистые брови, под носом пучками торчали усики, на лице блуждала, как мне показалось, виноватая заискивающая улыбка.

– Асфальдас Асфальдасович, – сказала нормировщица, вкладывая наряд в грязную картонную обложку, – пусть он распишется.

– Хорошо, хорошо, – ответил названный Асфальдасом Асфальдасовичем и зажал картонку тыльными сторонами кистей, деформированных артритом. Руки тоже сильно походили на рачьи клешни.

– Чуть не забыла! – остановила его нормировщица. – Сделайте мне, пожалуйста, ключ к кабинету, я сегодня потеряла.

– Хорошо, кладите сюда, – и старик, подняв локоть, подставил ей карман замазученного пиджачка.

– У вас заказ? – спросила нормировщица, обратившись ко мне.

– Нет, я новый заведующий Владимир Александрович Мельников. А к вам как обращаться?

– Антонина Ефимовна.

– Антонина Ефимовна, а где Лукашов?

– Да здесь был с утра. А потом как мга его съела. Нигде не могут найти, может в «Сельхозтехнику» уехал – я не знаю.

Я взглянул на часы, была уже половина третьего. В это время против окна остановился бортовой уазик, и через минуту в нормировку вошли главный инженер и ещё один человек, с изжелта седыми волосами и ещё более красным, чем у Саблина, лицом.

– Константин Фёдорович Майер, – представился он, – инженер по эксплуатации машинотракторного парка.

– Лукашов здесь? – спросил его главный.

– Боюсь, он сегодня негоден к употреблению. У Зинки лежит на складе в ящике с ветошью, – ответил Константин Фёдорович, насмешливо улыбаясь.

– А как передавать?

– Пусть парень пока знакомится с мастерской, с ребятами, а передачу и приёмку проведём завтра.

– Ну, ладно, ты, Фёдорович, покажи ему всё, а я на откормочник. Заколебал он меня.

– Что, опять не по проекту?

– Ну да. Делай, говорит, как я сказал!

Саблин поехал на откормочник, а мы с Константином Фёдоровичем пошли смотреть мастерскую.

Мастерских, собственно, было две. Та, в которую я зашёл, называлась старой мастерской. В ней, построенной ещё первоцелинниками, были моторный и монтажный цеха, токарка, слесарка, кузня, электроцех, инструменталка, нормировка и кабинет заведующего.

В новую, двухэтажную мастерскую, уже переехали медник и регулировщик топливной аппаратуры, и там был огромный цех для ремонта комбайнов и тракторов К-700, которые по габаритам уже не проходили в ворота старой мастерской – в своё время целинники не предвидели появления этих гигантов. На втором этаже были красный уголок, туалеты, душевые кабинки, туда же должны были переехать кабинеты из старой мастерской. Но на втором этаже ещё ничего не работало, а во всей мастерской не было отопления. Всё это, как я понял, предстояло доделывать мне.

Обход мы начали в старой мастерской с кузницы. Горн был потушен, кузнеца не было.

Вслед за нами вошёл невысокий, плотный мужичок. Поприветствовав нас несколькими матерными словами, он спросил где заведующий.

– Тебе какой нужен, старый или новый? – спросил его Константин Фёдорович. – Если новый – вот он, а старый тебе ни к чему, он к употреблению не годен.

Вошедший накинулся на меня:

– Где у тебя Вакула? Мне на новую ферму нужны строительные скобы – вы двое суток не можете сделать!

– Постой, Николай Игнатьевич! Ты сначала познакомься! Это Владимир Александрович Мельников – новый заведующий. Но он ещё не вступил в должность, только сейчас приехал. А Вакула, ты же сам знаешь – его в магазине надо искать у жены.

– Ой дурдом, ой дурдом! – взвыл Николай Игнатьевич и выбежал вон.

– Кузнец правда Вакула? – спросил я, когда мы вышли наружу.

– Да нет – прозвище. Раз кузнец – значит Вакула. А так Лихаченко Владимир Петрович. Но прозвище пришлось ему впору – сидит, как костюм индивидуального пошива. Жена у него работает в магазине, так он больше там околачивается, чем на работе. Деньги любит, хитёр как чёрт – в ступе толкачом не поймаешь – и, учти, способен на подлости.

Потом Майер познакомил меня со сварщиком Костей Петуховым, шлифовщиком Алексеем Денисовичем Пуховым, слесарем Виктором Константиновичем Михайловым, с токарями я уже был знаком: старшего звали Василием Григорьевичем Беловым, а младшего – Володей Денисенко.

Потом мы пошли в новую мастерскую. Константин Фёдорович завёл меня в медницкий цех, где я увидел своего знакомого, которого нормировщица называла Асфальдасом Асфальдасовичем. Он показался мне ещё больше похожим на рака с добрыми глазами.

– Это наш медник – Тарбинис. Если что надо, обращайся к нему – всё сделает: мыслимое и немыслимое.

В ответ медник сконфузился и брызнул несколькими мелкими смешками, снова показавшимися мне виноватыми.

– Я видел, нормировщица дала ему сделать ключ! Ведь это тонкая работа, как он её сделает такими руками? – спросил я Майера, когда мы закрыли за собой дверь.

– Ты никогда и не увидишь, как он сделает, – ответил он. – Я как-то принёс ему автомобильный радиоприёмник – оторвался проводок толщиной с волос. Работа тончайшая. Спрашиваю: «Сделаешь?» Он говорит: «Сделаю, только не стой за спиной, приходи через час». Через час прихожу – сделал! Он вообще старается работать, чтоб никто не видел. Может, как в сказке, гномов вызывает – чёрт его знает.

– А что у него за имя – Асфальдас Асфальдасович?

– Никто не знает, как его зовут: Тарбѝнис и Тарбѝнис. А на самом деле, даже не Тарбѝнис, он мне как-то называл свою фамилию… Сейчас, подожди, вспомню… Так-так-так… . Точно – Тáрбиныс. На «а» ударение. Он тут недалеко с одной бабкой живёт, так и её все зовут Тарбиниха, хотя она русская и фамилия её Максименко.

– Он кто по национальности?

– Кажется, литовец. – ответил Майер. – Сосланный.

– Лесной брат, что ли?

– Да хрен его знает, чей он брат. А вот ещё один сосланный: Адам Адамович Шнайдер – он у нас моторист, а по совместительству, пока сын в отпуске, мастер по регулировке топливной аппаратуры, – сказал Майер, входя в помещение, в котором резко пахло соляркой. – Здорово, Адам Адамович. Это новый заведующий, вместо Лукашова.

Мастер только головой кивнул и ничего не сказал.

– Сына Петькой зовут. Хороший мастер, но запойный пьяница, ты уж извини, Адам Адамович, что при тебе говорю. Не дай бог, шлея под хвост попадёт – две недели гарантированно будет не годен к употреблению.

– Попала уже, – угрюмо сообщил Петькин отец.

– Что попало? – не понял Майер.

– Шлея под хвост.

– Гм… Одно хорошо, что Адам Адамович в таких случаях выручает: пашет за себя и за сына. На склад пойдём?

– Зачем? Я не Хам, чтобы рассматривать спящих в непотребном виде.

– Ну тогда поеду на бригаду. Да! Чуть не забыл сказать – по утрам в семь часов перекличка. Быть обязательно!

Я вернулся в нормировку. За стеной ухал электромолот – на работу пожаловал Вакула.

В это время что-то зашумело, и серенькая коробочка на столе завопила: «Мастерская! Мастерская!»

– Мастерская слушает! – сказала нормировщица, сдвинув красный рычажок.

– Лукашова на связь!

– Александр Савельич, он уехал в «Сельхозтехнику», – не моргнув глазом соврала Антонина Ефимовна.

– От мастерской двух человек на сеновал во вторую смену!

– Вот новый заведующий, – сказала нормировщица, – ему скажи.

– Понял: двух человек на сеновал, – ответил я диспетчеру, – хотя я ещё не заведующий, только собираюсь им стать.

– Мне чтоб два человека были, а кто у вас заведующий меня не интересует, – строго заявил Александр Савельич.

– Весело тут у вас! – сказал я нормировщице и пошёл искать добровольцев на сеновал.

Первым я, естественно, навестил кузнеца Вакулу, рассудив, что справедливо будет ему отработать время, в течение которого он шлялся неизвестно где.

Кузнец был высокого роста, широк в плечах, и сила в нём чувствовалась громадная. Ему было лет тридцать, но он уже почти облысел, и его коричневый от солнца череп весь просвечивал сквозь редкие серые заросли. Все части его могучего тела двигались чрезвычайно быстро, и ещё быстрее бегали серые глаза.

– Владимир Петрович, – обратился я к нему, – почему после обеда вас не было на работе?

– А ты кто такой, …?

– Я новый заведующий мастерской Владимир Александрович Мельников. Значит так, идёшь после работы на сеновал!

– Приказ давай на сверхурочную работу! Без приказа, …, не пойду.

– Не пойдёшь – подавай заявление!

– А работать кто будет? Ты что ли? – Вакула засмеялся. – Знаешь, сколько было таких как ты? Даже не надейся! Я свои права знаю!

– Хорошо, в своё время вернёмся к вопросу о твоих правах.

– Вернёмся, вернёмся! Меня не напугаешь! Это вы должны бояться, что я уйду! Меня завтра в Райцентре десять организаций возьмут! Не кузнецом, так сварщиком!

Поняв, что Вовка мужик серьёзный, с ходу его не возьмёшь и в отношениях с ним нужна обдуманная тактика, я пошёл искать более покладистых работников.

У всех были железобетонные причины не идти на сеновал. Уговорить мне удалось только Адама Адамовича, вторым добровольцем от мастерской пришлось идти самому.

Первый день

Назавтра в семь часов я пришёл в нормировку на утреннюю перекличку, о которой меня предупредил Майер. Солнце стояло ещё невысоко и потоками вливалось в комнату через огромное окно.

Нас было четверо: главный инженер Саблин, я, Майер и Александр Леонтьевич Лукашов, который, выбравшись наконец на белый свет из ящика с ветошью, явился перед нами, «готовый к употреблению».

Он чувствовал себя неважно после вчерашнего. Ему было лет тридцать или чуть больше, но лицо его было помято и изрезано морщинами, естественными для семидесятилетнего старца, но никак не тридцатилетнего мужика. Вместе с тем, глаза у него были ясные, добрые, волосы русые, волнистые. Но что-то в нём было несерьёзного, нетвёрдого, вялого, податливого. Мне показалось, что даже неопытный человек по одной его внешности определил бы, что он не способен никем руководить, даже самим собой.

Я тоже был не в форме, отработав смену на сеновале. Болело всё – руки, ноги, спина… С непривычки, конечно.

И Саблин был удручён – он сидел за столом нормировщицы, ожидая нагоняя от директора:

– Будет мне сейчас за транспортёр!

Удалов галопом пробежался по всем участкам, пока не добрался до второй фермы, где заканчивалось строительство объекта года – нового откормочника на четыреста голов.

– Второе отделение! Как работает транспортёр?

– Павел Андреевич, – начал заведующий фермой и запнулся, – в общем… Это…

– Ну телись, не мямли!

– Он никак не работает…

– Как это «никак не работает»? Главный инженер! Ты что мне вчера докладывал!?

Саблин опустил плечи, покраснел ещё больше и, нажав рычаг селектора, сказал:

– Я, Павел Андреевич, докладывал, что мы его смонтировали, а потом… Стали испытывать – не идёт, тормозит где-то… Мотор воет, но не тянет. Сегодня проверим, Павел Андреевич. Найдём причину.

– Не найдёшь ты причину! Работать не умеешь! Сам приеду. Если ваша вина… В общем знаете, что вам будет – никаких премий за год! И переделывать будете за свой счёт! Всем дам в руки по кайлу! Тебе тоже! Каждую жилку кабеля заставлю проверить! Раз башкой своей не умеешь работать! Так… Лукашов!

– Слушаю, Павел Андреевич! – прошелестел мой предшественник.

– Опять вчера пьянствовал?! Сдавай мастерскую и – катись к чёртовой матери! В слесари иди! И запомни: ещё один случай и выгоню по тридцать третьей статье! Хватит с тобой нянчиться! Мельников, принимай мастерскую! Жду от тебя порядка! Там у тебя К-700 целый год стоит, через неделю чтобы был на ходу! Понял?

– Понял, – ответил я, хотя не имел никакого представления о каком тракторе идёт речь.

Лукашов, икая и вздыхая, пил из графина вчерашнюю воду. – Юрий Михайлович, – сказал я Саблину, – вчера ведь договорились, что Лукашов останется контролёром. А теперь…

– Ну а что я поделаю? Спорить с ним? Видишь, какой он! Хватит мне и откормочника. Делали бы по проекту, так нет – как он сказал!

Я понял, что Саблин панически боится директора и предложил:

– Ну давай я спрошу.

– Подожди! – сказал Лукашов. – Уволюсь я. Надоело от него … получать.

– Сашка, но ведь ты сам виноват! – накинулся на него Майер. – С какой радости ты вчера опять нажрался?

Лукашов не ответил, а вскинул глаза на открытую дверь. Я сидел к ней спиной и, обернувшись, увидел в нормировке, в которой до самого потолка плескалось утреннее солнце, женщину.

Я не заметил, как она вошла, и мне показалось, что она возникла из солнечного света. И вся она была как свет: волосы, собранные на затылке в высокую бабетку, казались сверкающим слитком золота; не смиренные причёской, искрящиеся локоны, как змейки струились с висков, как языки пламени бушевали в чёлке.

Глаза у женщины были ярко синими под чёрными вразлёт бровями, словно выписанными в каллиграфической прописи: тонкими у висков, с нажимом спускавшимися к переносице. Лицо чистое, белое, лишь от уголков глаз, словно лучики, расходились едва заметные весёлые морщинки.

На ней был тёмно-синий рабочий халат, плотно облегавший стройную фигуру, а на ногах чёрные туфельки, будто она пришла не на работу, а на танцы.

– Здорово вам, начальнищки! – сказала женщина и села на стул против окна, щурясь на солнце. – Унущик, – продолжала она, обращаясь к Лукашову, – у меня корова отелилась, возьми ключики, а я дома останусь, пока у неё послед не отойдёт. Подою и сразу прибегу.

– Это к нему, – ответил угрюмый «унущик», кивнув в мою сторону.

– Тебя сняли что ли?

– Выгнали!

– А вы, значит, новый заведующий? – предположила незнакомка.

– Да, Владимир Александрович Мельников, – отрекомендовался я.

– А я Зина – Зинаида, заведующая складом.

– А по отчеству?

– Да просто Зина.

– Как же? Вы старше меня…

– А сколько вам?

– Двадцать три.

– А мне тридцать восемь.

– Ну вот. Неудобно мне называть вас только по имени.

– А что такого? Всего пятнадцать лет разница. У Есенина жена была на двадцать лет старше него…

– Так то у Есенина, а у меня жена мне ровесница.

– Зинаида Алексеевна она! Зинаида Алексеевна Ковылина, – сказал Майер, – а ты, Зинка, смотри, не испорть нам парня.

– Отдайте ключи Александру Леонтьевичу, он сегодня ещё работает, – сказал я. – Вообще-то не положено, но раз вы ему доверяете…

– У нас много щаго не положено, а мы делаем, – сказала Зинаида Алексеевна, поднялась, отдала Лукашову ключи и, улыбнувшись, посмотрела мне прямо в глаза. – Спасибо табе, начальнищек.

Перекличка кончилась, и мы с Лукашовым пошли сдавать-принимать мастерскую. Он показывал мне станки и прочие числившиеся в мастерской объекты, я проверял наличие по описи, и как они работают. Члены комиссии – главный инженер, инженер по эксплуатации и бухгалтер мастерской Мария Александровна – через пятнадцать минут заявили о полном доверии нам, инженеры разъехались по своим делам, а бухгалтерша вернулась в нормировку, обсуждать с Антониной Ефимовной и техничкой Раисой Тихоновной сельские новости.

– Александр Леонтьевич, а почему Зинаида Алексеевна называет тебя внучиком? – спросил я, когда нас оставили одних.

– Игра у неё такая. Девять лет назад нас сюда приехало из института три человека: я, Андрюха Горбунов и Ванька Яковлев. Зине было двадцать девять. Она ещё была замужем. Красивая… до обалдения.

– Она и сейчас красивая…

– А тогда ещё красивей. Старше нас на семь лет. Мы в шутку стали звать её бабушкой, она нас «унущики». Два унущика отработали три года и дали дёру, а я застрял.

– Из-за неё?

– Сейчас уже не важно…

– Так ты говоришь «была замужем», а сейчас, выходит, нет?

– А ну её! Не поймёшь кто она: мужняя, безмужняя или ещё как. Ты в инструменталке вчера был? – резко оборвал он, как мне показалось, неудобный для него разговор.

– Нет, как-то мимо прошли с Константином Фёдоровичем.

– Давай зайдём.

В большой комнате с зарешеченными окнами сидела за столом женщина – большеглазая, с волосами, уже тронутыми сединой, с мягкими, оплывшими щеками, тонкими поджатыми губами и скорбно опущенными уголками рта. Ей было около пятидесяти лет. Перед ней стояла электрическая швейная машина, на которой она сшивала большие куски брезента.

– Это Регина Кондратьевна Шнайдер, – представил её Лукашов, – наша инструментальщица. По совместительству верхонки шьёт, зимой чехлы на капоты, сейчас вот палатки на кузова. Скоро уборка. Сам знаешь, требования жёсткие: зерно возить только под палаткой, чтоб ни зёрнышка из кузова не выскочило. На дорогах будут пионерские посты, ребята там принципиальные: взяток не берут, без палатки мимо себя не пропустят.

– Понятно, – сказал я. – Адам Адамович Шнайдер вам кто? – обратился я к инструментальщице.

– Муж. Он вчера с вами на сеновале работал.

– Да уж! Я на скирде барахтался, высунув язык, а ему хоть бы хны: и за себя, и за меня сено укладывал.

– Он с детства привык крестьянничать. А вы где живёте?

– В общежитии.

– Комендантша – моя сестра.

– А я только хотел спросить: она и вы – Кондратьевны. Не частое отчество.

– Вы женаты? – спросила инструментальщица.

– Женат, но жена приедет только через год. Она скоро должна родить, и мы так решили.

– Плохо одному. Придёшь – не варено, не прибрано.

– А вы не скажете, у кого можно молока купить.

– Да хоть у меня. Я живу на улице рядом с общежитием. Найдёте меня – от магазина третий дом. У меня молоко чистое, и цена – как совхоз принимает – по двадцать копеек.

– Спасибо. Во сколько прийти?

– Стадо приходит в девять. К десяти я подою.

Мы вышли из инструменталки.

– Добрая женщина, – сказал я.

– Добрая, – согласился Лукашов. – Только с Зинкой как кошка с собакой.

– Что делят?

– Давняя история… Как-нибудь расскажу. А вообще – бабьи дрязги сам чёрт не разберёт. Я стараюсь не вмешиваться. И тебе не советую.

– А про какой трактор Удалов говорил?

– Номер тридцать-четырнадцать. К-700А. Пойдём, покажу. В новой мастерской стоит.

Пока мы шли, Лукашов рассказал мне историю этого железного страдальца с тракторной фамилией тридцать-четырнадцать:

– У Удалова была секретарша Женька Ветрова, в общем его любовница. В прошлом году перетащила из Барбашей брата Пашку. Барбаши – гиблое место: болота, камыши, грязь – девяносто километров отсюда. Пашка… ну, одним словом, дурак. А она директору лапшу на уши: «Классный тракторист и человек хороший». Выпросила ему новый трактор – этот самый тридцать-четырнадцать. В прошлом году в самую распутицу Пашка попёр на нём в Барбаши за своими пожитками и пропал. Через неделю является: «Я, – говорит, – застрял, пошлите кого-нибудь вытащить меня». Короче, в болоте утопил трактор. Директор матюгов ему отвесил, послал второй К-700. Приехали. А что ты хочешь, трактор больше недели без присмотра, всё снято: аккумулятор, стартер, фары, фонари, проводка выдрана, топливного насоса нет: короче, мёртвый трактор. Дёрнули, не идёт! Вернулись. Через неделю послали два трактора. А там уж и капот сняли, и крылья, и радиатор. Притащили не трактор, а остов. Поставили на машинном дворе. Запчастей нет, восстанавливать нечем и некому. Стоит, сирота. А осенью один чудак на букву «м» наехал на дисковую борону, порезал передние колёса. Директор дал команду: «Снимайте с ветровского!» – он у нас с тех пор так и называется – ветровский трактор. Сняли – зябь-то надо пахать. Стоял он под снегом и дождём до нынешнего марта, как мамонт, упавший на передние ноги. Забоялся директор – вдруг технадзор нагрянет. Что ты – новый трактор! Не работал ещё! Затащили в новую мастерскую, упросили одного старого механизатора, пенсионера, Августа Яновича Берлиса заняться им. Четыре месяца мучился. Теперь немного осталось – проводку установить.

– Ветрова наказали?

– Выгнали, а Женька сама ушла – обиделась, в Райцентре сейчас работает, в ДСУ5.

Лукашов привёл меня в дальний угол новой мастерской, где во весь богатырский рост стоял возрождённый светло-жёлтый «Кировец».

– Красавец! – невольно сказал я.

– Ну что, Леонтьевич? Я своё дело сделал. Когда мастер приедет? – спросил грузный мужчина с одутловатым пористым лицом.

– Это, Август Янович, не моя забота, вот новый заведующий, пусть он думает.

– А в чём проблема? – спросил я.

– У нас слесарь по электрооборудованию не шарит по К-700 и КАМАЗам, приходиться приглашать парня из райцентра – Сашку Костина. Он умница, но сейчас занят, нарасхват мужик. Ничего страшного – год стоял трактор, нехай ещё три дня постоит.

– А мне что делать? Сторожить его?

– Август Янович, ты же знаешь, останется бесхозным, через неделю твои труды насмарку. Три дня ещё потерпи. Напишем тебе какие-нибудь хозработы. Вернее, он напишет. – кивнул он на меня. – Мне-то уже всё до фонаря!

– Я правильно понял: у вас такой нехороший народ, что на три дня трактор нельзя оставить без глазу? – спросил я, когда мы вышли из мастерской.

– Поработаешь, узнаешь.

– Слушай, Саша, оставайся, – искренне сказал я Лукашову. – Хочешь, я попрошу за тебя директора.

– Оно тебе надо? Я ведь алкаш… Могу отчебучить.

– Ты запойный или так?

– Пока так.

– Давай попробуй. Дел-то много. Отопление надо сделать. Я и не знаю, как подступиться.

– У Кости Петухова своя работа, сверхурочно не останется, и вообще ненадёжный мужик. Да и молодой ещё. Ты попроси Емельянова Андрея Сергеевича. Во специалист! В Райцентре работает в комхозе. Но он нарасхват и знает себе цену – по нашим расценкам работать не будет.

– А как быть?

– Придумать что-то надо, – сказал Лукашов, пожав плечами.

– Незаконное?

– Чтоб быстро и хорошо, по закону не получится, но тут – как директор посмотрит… Пойдём, посмотрим склад, да подпишем скорее акт, чего без толку ходить, всё равно ведь: что есть, то есть, а чего нет, не появится.

Пошли на склад.

– Склад у нас хреновый! Вообще, это не склад, а рига. В первый целинный год построили. Видишь, одна половина на нашей территории, а другая за оградой центрального тока, и въезд оттуда, – объяснял мне Лукашов, отпирая двери ключами, оставленными Зинаидой Алексеевной.

Действительно, склад был длинным деревянным строением без окон с низкими, будто ушедшими в землю стенами. Нам с Лукашовым, чтобы войти, пришлось нагнуться. В нос мне ударило множество запахов, из которых сильнейшим был запах технической резины. Лукашов включил свет. Благодаря крыше и отсутствию потолка, склад внутри был высоким и просторным. На деревянных стеллажах – двух центральных на обе стороны и двух пристенных – в коробках, ящиках и просто навалом лежали запчасти, на стенах на крюках висели комбайновские ремни, источая господствующий запах.

– Будешь смотреть?

– Зачем? По ходу дела узнаю, что у вас есть.

– Правильно! Зинка этого сама не знает. Весь дефицит – свечи, автомобильные лампочки, крестовины, подшипники – в избушке. Она на них сидит как наседка на яйцах.

Рядом со складом стоял сарай, вокруг которого валялось несколько огромных покрышек без камер от комбайнов и тракторов К-700:

– Камеры в сарае, – пояснил Лукашов. – Колёса поменьше тоже там. Эти не вошли. Знаю, что не положено так резину хранить, но по-другому не получается. Но это временно. Директор купил три пневмогаража, осенью должны смонтировать. Пойдём Зинкино рабочее место покажу.

В десяти шагах от колёсного склада стояла огромная круглая башня из красного кирпича с железной островерхой крышей, выкрашенной в зелёный цвет. Что-то в ней было от башен средневековых городов. Узкие, словно бойницы, окна довершали сходство.

– Это мельница, – пояснил мне мой гид. – Слышишь, двигатель работает, Гошка Ламков муку на ферму мелет.

К башне прилепилась крохотная саманная избушка, с деревянной верандой, выкрашенной сильно облупившейся зелёной краской.

– Ну вот, тут она и сидит – Зинаида Алексеевна, – сказал Лукашов, впуская меня в избушку. – Понравилась тебе?

– Что ты! Нет слов, как хороша!

– Ну ты того… Учти, люблю я её.

– Нечего мне учитывать, у меня жена есть.

Всё пространство внутри избушки занимали большой квадратный стол и печь. На столе стояли ящики с картотекой, лежали каталоги и стопка папок с бумагами; над столом на стене висел шкаф. Свет проникал в малюсенькое квадратное окно, забранное решёткой из металлической полоски. Против Зининого места было ещё одно крохотное оконце, выходившее на веранду, через которое была видна складская дверь.

– Печку она сама топит?

– А кто ж ещё?!

– Слушай… Жалко. Красивая женщина…

– А что делать? Ей и тяжести приходится таскать, когда привозка.

– А ты что ж людей не даёшь? Саша! Такие женщины достояние страны!

– Я понимаю. А где я возьму людей? И мне жалко: прихожу зимой, а у неё нос в саже.

– Слушай, нет слов!

– Она и дома печь топит, дрова колет, уголь таскает. Хозяйство у неё – корова, куры…

– Мужика надо на такую должность.

– Был до неё мужик – Иван Михайлович Черняков. Хотели выгнать да не успели. Погиб.

– Другого бы мужика поставили!

– Не знаешь ты людей! Поставь мужика – он же пропьёт всё! У нас и аккумуляторщица женщина. Надежда Сергеевна. Она сейчас в отпуске.

– Да вы что, сдурели что ли! Аккумуляторщик – особо вредная профессия!

– А для мужика не просто вредная, а смертельно вредная. До Надежды Сергеевны-то был мужик, Лёшка Пичейкин, так он не просыхал и умер от цирроза печени. При прежнем заведующим и кочегары были бабёнки. Зимой топят, летом ремонтом занимаются: моют, белят, штукатурят, если надо. Вообще наши мужики дерьмо во всех отношениях. Знаешь, что Зинка говорит? – У нашего Ваньки нос картошкой, … гармошкой, а у кавказца нос с горбинкой, … дубинкой.

– Фу, как цинично!

– Мне даже её цинизм нравится.

– А что ты имел ввиду: и замужем, и не замужем?

– Кавказцы у неё живут… Целая бригада. А их бригадир… В общем, понял?

– В общем – это не моё дело.

Перед обедом в, ставшем моим, кабинете я подписал акты приёмки-передачи и освободил Лукашова от заведования мастерской, взвалив этот груз на себя. Я уже чувствовал, что он ох как нелёгок.

– Саша, – сказал я, поставив последнюю закорючку, – право, оставайся! Не знаю почему, но ты мне симпатичен. Ей богу, сработаемся!

– Подумаю, – ответил Лукашов. – Правду сказать, не хочу я уходить. Сгоряча я давеча брякнул. Мне ведь каждый день надо её видеть. Увижу, что идёт на работу, я и успокоюсь, а пропущу, выйду из мастерской, взгляну на склад: дверь в избушку открыта, легко на душе станет – жизнь продолжается. Ты уж смотри, не выдай меня.

– Будь спокоен, Александр Леонтьевич!

– Что, Санька? Передал мастерскую? – спросила вошедшая Зинаида Алексеевна.

– Передал. Саблин подпишет акт, и я свободен…

– Вертай ключи! Никто меня не спрашивал?

– Не спрашивал. Я тебе на бумажке написал, кому чего выдал. На столе у тебя лежит.

– Спасибо табе. Пойду трудиться…

Лукашов вышел за ней, но через пять минут вернулся:

– Володя, можно я кое-что отсюда заберу.

– Ради бога!

Он открыл ящики теперь уже моего стола, перебрал лежавшие там бумаги и старинные плакаты, почесал затылок и сказал:

– Странно! Куда ж я её забесил?!

– Потерял что-то?

– Ты не видел такую тоненькую белую папку, завязанную тесёмками?

– Помилуй, при мне эти ящики первый раз открываются!

– Куда ж она делась?!

– В шкафу посмотри. Что, важная папка?

– Да как сказать? Для меня важная.

Лукашов перебрал книги и бумаги, находившиеся в шкафу, но так и не нашёл никакой папки. Ушёл он весьма огорчённый.

После обеда приехал Сашка Костин и к вечеру подключил на многострадальном ветровском тракторе электрооборудование. Мы с Лукашовым и Берлисом, чем могли, ему помогали. С львиным рыком, прокатившемся в вечерней тишине по всему посёлку, выехал богатырь из ворот мастерской.

– Ну что, Володя, по домам? – спросил Лукашов.

– По домам, – ответил я, засовывая в брючный карман ключи от мастерской. – Не разбомбят его ещё раз?

– Фары ребятня может побить! В прошлом году на машинном дворе из рогаток, как по мишеням стреляли. Десять комбайновских фар побили. Да будем надеяться.

И вдруг Александр Леонтьевич побледнел, уставившись на дорогу, по которой двигалось пять или шесть жгучих брюнетов, громко разговаривая на непонятном языке.

– Ты что, Саша?

– А? – вздрогнул он и очнулся.

– Кто это?

– Это? Зинкины квартиранты.

Когда я пришёл домой, солнце уже село. Над совхозом рдел закат. Из дворов соседней улицы слышались мычания коров и звон подойников.

Столовая закрыта, съестного у меня, кроме булки хлеба, не было, я вспомнил о договоре с Региной Кондратьевной и отправился к Шнайдерам за молоком.

Дом их был кирпичный, на два хозяина, причём половина Шнайдеров была оштукатурена и белоснежно окрашена извёсткой, а вторая половина не встречалась с побелочной кистью лет пятнадцать.

Регину Кондратьевну я застал только что вставшей с маленькой доильной скамеечки, которая была у неё в одной руке, во второй она несла полный подойник молока с шапкой пузырчатой пены. Черно-пёстрая корова, зажмурив глаза, пережёвывала жвачку, вторая, уже подоенная красно-пёстрая симменталка, предавалась этому удовольствию лёжа.

Из сарая доносилось хрюканье явно не одной свиньи, топот копыт по деревянному настилу и мощные выдохи, похожие на выпускание пара паровозами. Запоздавшая курица бегала перед дверью, заглядывая в оставленную щель и стараясь в неё протиснуться. За забором в соседском дворе радостно вопили играющие дети.

Хозяйка внесла молоко в летнюю кухню, снаружи обшитую досками, оштукатуренную и побеленную внутри. Пол был аккуратно выложен серой цементной плиткой. На стоявшем перед низким окном столе пел свою вечернюю песню электрический сепаратор. Рядом стоял Адам Адамович в майке и следил за струйками обрата и сливок, вытекавшими из пластмассовых желобков.

– Садитесь, Владимир Александрович, – сказала Регина Кондратьевна, указывая на стул у противоположного сепаратору торца столешницы. – Я сегодня поздно подоила. Сын Петька приходил пьяный. Просил денег. Еле отвязалась. Тридцать лет, а никакой степенности. Он тоже у нас в мастерской работает.

– Он знает, – прервал её Адам Адамович.

Регина Кондратьевна процедила молоко через марлю, достала из буфета чистую литровую банку и налила до краёв – муха не сядет напиться.

– У меня многие просят, – сказала она, натягивая на горловину капроновую крышку, – но я не всем продаю. Во-первых, совхоз закупает, а за молоко директор прибавляет сена и отходов. А во-вторых, смотрю что за человек. Если лодырь, отказываю. Вот у нас соседи Лизиковы. Двенадцать человек детей, а у них ни телёнка, ни курёнка! Как так можно?! И всегда свободны. На отсевную6 пришла Майка: «Регина, дай молока, хоть литра четыре – ребятишкам блинов напечь». Не хотела, да детей жалко, они не виноваты, что родители бездельники. А она замесила в ведре тесто, и пошла с мужем на гулянку. Старшие Лизичата прибежали, блинов нажарили, поели и подались по своим делам. Средние прибежали пожарили, как смогли, – один недопекли, другой пережгли – в фуражки побросали, побежали дальше играть, а младшим и до плиты не дотянуться, ложками похлебали жидкое тесто, и тоже сыты.

– Ты ужинал? – обратился ко мне Адам Адамович.

– Сейчас пойду, хлеба с молоком поем.

– Садись с нами.

– Нет, я уж дома.

– Оставайтесь, Владимир Александрович. У меня лепёшки, домашний сыр. Чай с земляничным вареньем, вчера только сварила, – сказала Регина Кондратьевна.

Я ещё раз отказался.

– Попробуйте сыр. Такой в совхозе только я делаю, – она сняла с самодельного, выкрашенного голубой краской, буфета, стоявшего в противоположном углу летней кухни, широкую чашку и, сняв с неё полотенце, показала гладкую жёлтую поверхность плавленого сыра, который выглядел так привлекательно, что я принял приглашение и остался у моих новых знакомых ужинать.

За сыром с буфета перекочевала на стол чашка золотистых лепёшек, запах от которых тоже был очень аппетитный.

– Берите, берите лепёшку, не стесняйтесь, – Регина Кондратьевна отрезала и уложила поверх круглой лепёшки кусок сыра. – Я опять буду про Лизиковых говорить… Мать-героиня! За что!? Толку-то, что родила! Всем соседям покою от них нет. Вчера опять по огороду шарились, три лунки огурцов вытоптали. Сегодня по улице носились с камерами, потом на речку побежали. Откуда у них камеры? Со склада, конечно, стащили. Зинка, наверно, опять забыла замок повесить. Она безалаберная, не проверяет свои склады. Фестиваль – она и есть фестиваль – кличка у неё такая.

Я не стал возражать. Имеет, наконец, право Регина Кондратьевна иметь своё мнение!

Я съел и вторую лепёшку – с земляничным вареньем.

– Вчера после работы шлифовщик наш, Алексей Денисыч, взял с собой по ягоды – у него собственные «жигули». Удачно съездили: ведро набрала, – пояснила хозяйка. – До часу ночи перебирала. А потом думаю: дай уж заодно и варенье сварю. В три часа легла.

Чай допить мы не успели. Хозяев поднял с места сигнал автомобиля.

– За молоком приехали!

Регина Кондратьевна схватила ведро с только что надоенным молоком и поспешила со двора. Я вышел следом. У калитки стоял ГАЗ-52 с цистерной в кузове. Девушка-приёмщица приняла от Регины Кондратьевны ведро и вылила в мерную ёмкость, а оттуда в цистерну:

– Восемь и две десятых литра, тётя Регина, – сообщила она, записывая в книжку.

В это время оттуда, где садилось солнце, донёсся могучий рёв, клубами понёсшийся под небеса.

– Что это? – удивился я.

– Наши с Алабугой в футбол играют. Наверное, забили, – равнодушно сказала приёмщица, подумала немного стоит ли говорить и добавила: – У меня жених тоже футболист.

Ночью я долго не мог уснуть. Странно, перед глазами у меня стояли не беременная жена с её и моими родителями, а золотоволосая, синеглазая, солнечная Зинаида Алексеевна.

Камеры для «Волги»

На перекличке решил вопрос с Лукашовым. Директор согласился: он остаётся контролёром. Пришедшая к девяти часам на работу Антонина Ефимовна дала мне на подпись стопку нарядов за два дня. Кузнец заработал восемь рублей за вчерашний день и ещё больше – десять рублей – за позавчерашний, когда я не застал его на рабочем месте.

– Эти наряды отложите, мне с ними надо разобраться, – сказал я. – Сейчас схожу на склад и займусь. Я смотрю, этот Вакула сильно лукавый!

– Я с ним, Владимир Александрович, даже заводиться не хочу! Он мне, не хуже, все буки забил.

– Это плохо, что никто не хочет с такими заводиться. Но это ведь ваша работа следить за тем, чтобы в нарядах не было туфты.

– Я отвечаю только за расценку, – возразила нормировщица и обиделась.

Пришёл Август Янович Берлис закрывать наряд.

– Что мне будешь писать? Я три дня ничего не делал. Только не надо повремёнки. Это четыре рубля в день, сто рублей в месяц. Я не уборщица. Я «Кировец»7 в строй вернул!

– Хорошо, хорошо. Что там дороже всего ценится? Антонина Ефимовна, напишите разборка, ремонт, сборка коробки передач.

– Коробка передач у меня в прошлом месяце была.

– Ну придумайте что-нибудь сами!

– Разгрузка материалов, с переноской, – предложила нормировщица.

– Сколько надо разгрузить, чтобы по шесть рублей в день вышло?

Нормировщица погоняла по счётам костяшки и сказала:

– Двадцать тонн с переноской на пятьдесят метров.

– Что я, Геракл что ли? – не согласился Берлис. – «Врать надо в меру», как говорил Джавахарлал Неру.

– Да кто будет проверять?! – вырвалось у нормировщицы. – Тогда, может, слесарные работы? Высверливание заломышей дрелью, изготовление шайб?

– Ну пишите! – сказал я и подмахнул написанную нормировщицей первую в своей карьере туфту.

– Знаете кому директор трактор отдал? – спросил Август Янович. – Отцу.

– Какому отцу? – не понял я.

– Есть у нас такой – Колька Лизиков. Двенадцать детей. Прозвище у него Отец.

– Ай-ай-аай! – протянула нормировщица.

Отца я не знал, но понял, что выбор директора не понравился ни Берлису, ни Антонине Ефимовне, но, в отличие от них, я не понял всю опасность этого решения и просто поздравил Августа Яновича со вновь обретённой свободой.

– Как бы не так! – ответил он. – Я тебе ещё плешь проем. Заведующий током упросил на уборке поработать на «тёщиных руках»8. А там ремонту недели на две. Через месяц приду.

Не успел он выйти, как в нормировку влетел Лихаченко.

– Ты что, …, в моих нарядах копаешься!?

– Это моя работа. Покажи-ка двести штырей и двести строительных скоб, которые ты якобы отковал вчера и позавчера.

– Ты видишь, бригадир расписался!? Что тебе ещё надо!? Не веришь, поезжай на ферму и пересчитай!

Роспись действительно была на месте, а отправляться на ферму не было никакой охоты.

– Чёрт с тобой, эти наряды подпишу, а с сегодняшнего дня все твои наряды принимаю только за подписью контролёра!

– Согласен! Посмотришь, что будет! – угрожающе сказал Вакула и так хлопнул дверью, что зазвенели стёкла, огромного окна.

– Антонина Ефимовна, кто был в нормировке, когда я проверял его наряды?

– Кто, кто?… Николай Игнатьевич заглядывал. Может услышал…

– Вот сука! – не удержался я и отправился на склад.

Солнце стояло уже высоко, утренняя прохлада испарялась, как пролитая на печь вода. Из склада навстречу мне вышел Лукашов:

– А где Зинаида Алексеевна?

– Она вчера предупредила, что пойдёт в контору с отчётом. Вот и ключи мне оставила.

– Саш, присмотри за Вакулой. Я сказал ему, чтоб все свои поделки предъявлял тебе. Его наряды подпишу только после тебя.

– Понял, – угрюмо сказал Александр Леонтьевич. – Только бесполезно это. Я его не раз проверял.

– И что?

– Фокусник он, чем больше проверяешь, тем больше зарабатывает. У него в кузне целый склад готовой продукции. Приходят со стройки, он достаёт из заначек строительные штыри, дверные накладки, крючки, петельки. Спрашиваю: «Когда сделал?» – «Какое тебе дело! Человек расписался, что принял работу – чего ещё надо!»

– А как он объясняет эти чудеса?

– Говорит, после работы приходит и куёт.

– Ну врёт ведь!

– А как докажешь, что врёт? А вон и Зинка идёт!

Действительно, Ковылина в летнем платье без рукавов с бледно-розовыми цветочками по белому полю, шла по дороге к избушке. Невозможно было не залюбоваться. Какая стройность, какие ножки! Создал же бог такую красоту!

– Зина, я выжимной подшипник взял, запиши на трактор Латарева.

Лукашов отдал ключи и, не без усилия оторвав от неё взгляд, отправился восвояси, а я поздоровался и спросил, все ли замки на складах целы.

– Не знаю, ещё не смотрела, – был ответ.

– Давайте проверим.

– А что, Владимир Александрович? В чём дело?

– Вчера дети купались на речке с камерами.

– Лизичата, что ли?

– Они.

– Вот, черти… Сейчас, надену халат…

Мы пошли к сараю, в котором хранились шины.

– Ну вот, – сказала Зинаида Алексеевна, подёргав замок, – висит. И накладка целая.

– Может доску оторвали?

Обошли вокруг склада, проверили доски.

– И стены целы, – обрадовалась кладовщица. – Наверно не мои камеры. Мало ли их по совхозу валяется!

– Давайте всё же заглянем внутрь.

Зинаида Алексеевна открыла ржавый замок.

В складе было душно, и запах резины особенно густ. Покрышки расположились, как зайцы у дедушки Мазая: стоя ребром, лёжа пластом, громоздясь друг на дружку в величайшем беспорядке.

Солнце заглянуло в приоткрытую дверь и вертикально легло на стену, но я сразу заметил жёлтую горизонтальную линию на колёсах. Взглянув на потолок, я увидел полосу голубого неба. Встав на покрышку, я слегка надавил на лист шифера, и он охотно откликнулся на моё воздействие, приподнявшись над лагой.

– Через крышу залезли! – сказал я. – Посмотрите, что пропало?

– Боже мой! Неужели…

– Что?

– Волговские колёса… Ну так и есть – камеры пропали… О господи!

– На директорскую «Волгу»? – догадался я.

– Ну да! Это же такой дефицит! На днях лично привёз. Сказал: «Храни как зеницу ока!» Хотела же, хотела в избушку закатить! Ой, дура я, дура! Он меня сожрёт!

– Не переживайте. В обед схожу к Лизиковым.

– Да вы их не знаете! Майка гладиться не дастся! – Зинаида Алексеевна была в отчаянии.

– Я и не собираюсь её гладить! Милицией припугну. Как её отчество?

– Майя Никифоровна.

В обеденный перерыв я пошёл к Лизиковым.

Огромный трактор загораживал вид на принадлежавшую им обшарпанную часть дома. Невольно взглянул на номер: тридцать – четырнадцать!

Двор кишел ребятнёй, нетерпеливо суетившейся вокруг печки-времянки, у которой с мокрым от пота лицом помешивала в бурлящим котле своё варево Майя Никифоровна.

– Подождите! Не околеете, однако! – кричала она на детей.

На крылечке с островками оставшейся оранжевой краски сидел хозяин и курил папиросу. Две страдавшие от жары собаки с высунутыми языками, наслаждаясь, принимали его почёсывания. В тени сеней стояли два приставленных один к другому стола, накрытые дырявыми клеёнками. Три кирпича – два по краям и один в середине – удерживали их от унесения ветром. Пахло берёзовым дымом, вырывавшимся из цементной трубы.

– Коля! Кто пришёл? – крикнула хозяйка.

– Мужик какой-то! – басом ответил Коля и спросил, обратившись ко мне: – Чего надо?

– Я заведующий мастерской.

– И что?

– Николай, ваши дети украли со склада две камеры. Пусть вернут – вот и всё, что мне надо!

– Знаете, что! Идите, однако, к чёртовой матери! – отвлекшись от своего котла и встав в самую отважную позу, заявила Майя Никифоровна. – Как что, сразу Лизиковы! Как будто только мои дети воруют!

– Ваших видели с камерами. Они на речке с ними купались. Но если вы не хотите отдать их по-хорошему, к вам придёт милиция.

– Ой-ёй-ёй! Так я, однако, и затряслася от страха! Плевать мне на твою милицию! Я мать-героиня! Пошёл отсюда, пока поварёшкой по башке не получил!

– Заткнись! – рявкнул на неё муж и, указывая на одного из своих сыновей, позвал: – Ну-ка, иди сюда!

– Я? – спросил белобрысый, подросток лет двенадцати в майке и шароварах, продранных на коленках.

– Нет, не ты! Вон тот, конопатый.

– Я?

– Да-да, ты!

Из столь необычного общения я сделал вывод, что отец не очень коротко знаком со своими детьми.

Набычившийся конопатый подошёл к отцу.

– Лазили в склад?

– Ну да, позавчера вечером.

– Кто с тобой был?

– Сашка, Колька, Васька.

– Где камеры?

– На речке оставили.

– Найди и отдай ему, – мотнул он на меня головой.

– Пусть хоть поедят, – вступилась мать.

– Потом пожрут. Марш на речку!

Хмурая четвёрка, двинулась со мной.

– Тебя как зовут? – спросил я конопатого.

– Андрюшка.

– Через крышу залезли?

– Через крышу. А как вы узнали?

– Как я узнал не важно, а как вы залезли – интересно. Склад-то высокий, и лестницы нет.

– Мы давно лазим. Колька с Сашкой сгибаются, Васька залезает им на спины, а я Ваське на плечи, а оттуда на крышу. Там шиферина оторвана. Я отодвигаю и прыгаю внутрь на колёса.

– А назад как?

– По колёсам. Потом подтягиваюсь на руках и опять вылезаю на крышу. Кладу шифер на место и спускаюсь, как залезал.

– Так ты говоришь, вы не первый раз лазили? Сколько камер украли?

– Четыре. Сперва две, и позавчера две. А те что раньше – то давно было.

– Тебе сколько лет?

– Одиннадцать.

– Вам бы в футбол играть, а не камеры из склада таскать.

– Жарко и купаться хочется, а я плавать не умею, и Васька с Колькой не умеют. Один Сашка. Без камер нельзя… На речке весело.

Мы спустились по тропинке к воде. Потом прошли вдоль речки метров сто.

– Вот здесь мы вчера плавали, – сказал словоохотливый Андрей.

– Ну и где же камеры?

– Нету.

– Я вижу, что нету. Что делать будем?

– Наверное зареченские пацаны утащили. Дяденька, отпустите. Сильно жрать хочется. Мы найдём, ей богу, найдём. Пожрём и пойдём за речку искать.

Признаюсь, хотелось надавать своим спутникам подзатыльников, но сообразив, что без них колёс мне не найти, сказал:

– Хорошо, это будем вам моё важное задание: найдите камеры и принесите мне или тёте Зине. Найдёте – получите награду. Каждому куплю по мороженому.

– За мороженку найдём! – весело пообещали пацаны и стартовали в совхоз так, что пятки засверкали.

В конце рабочего дня я пошёл к Зине:

– Лизичата принесли камеры?

– Нет, не приходили.

– Вот паршивцы! Ну я им задам!

– Я на всякий случай покрышки в избушку занесла, под стол спрятала.

– Проверьте, – они сказали, что четыре камеры утащили.

Вечером, отправившись за молоком к Шнайдерам, я завернул к их соседям. Но Андрей уже спешил мне навстречу:

– Дядя Володя! Мы знаем, у кого камеры, но они не отдают. Только вы не бойтесь, мы вернём.

– Как же вы вернёте?

– Да так: украдём.

– Вообще-то воровать нехорошо, но в этом случае… Хорошо, жду до завтрашнего обеда. Если не будет камер, заявлю в милицию. Идёт?

– Идёт! А вы не купите нам мороженок сейчас?

– Не куплю! Утром камеры – в обед мороженое, в обед камеры – вечером мороженое.

Я был уверен, что Лизичата не врут, но камер они в тот вечер так и не принесли.

В полночь налетела гроза. Поминутно сверкали молнии, трещало небо, бесился ветер и свирепо, словно злая собака зазевавшегося кота, трепал за шкирку старый тополь перед моим окном. Наконец всё утихло и послышался спокойный усыпляющий шум дождя.

Вдруг сквозь первый сон я услышал громкий требовательный стук и дребезжание стекла. Я подскочил и кинулся к окну:

– Кто там?

– Это я, Андрюшка, – пробился сквозь одинарную раму и шум дождя детский голос.

– Подожди, я сейчас выйду.

Включив свет в коридоре, я открыл дверь общежития и впустил мокрого конопатого Лизичонка. На согнутом локте его, как пустые мешки, болтались блестевшие от света пустые камеры, с которых, как и с волос, носа и пиджачка Андрюшки, капала вода.

– Вот! Только что украли! – радостно сообщил он. – Они, дура�