Самые обычные люди?

Глава первая

Жарко и солнечно. Москва саркастически улыбается своим жителям в спину – тем, кто, вопреки здравому смыслу, толкаясь в аэропортах и на вокзалах, ломится на заливаемые ливнями отечественные курорты. Не для, а вопреки. Потому что уже привычка, потому что зависимость. Работал, не работал, но надо «отдохнуть». Поэтому – «Ну, в этом году я точно доберусь до моря». Поэтому «море по колено». За неадекватные деньги? Да запросто! В кредит? Ещё лучше! С сомнительным сервисом? Как-нибудь устроимся – мне тут посоветовали… Пандемия? Да пофиг! Достал этот коронавирус – меня-то уж точно не возьмёт! К морю, к морю, к солнцу… А Москва продолжает издевательски смеяться им в спину: «Хорошо там, где вас нет».

Иван сидел в прохладном зале практически пустого кафе. Лица официантов привычно скрыты за масками. Грустные? Да, скорее грустные глаза. Новое время, новые привычки. Пандемия меняет всё. Все эти допотопные шутки про красивые глаза… Дошутились – теперь видно только глаза. Но воображение научило дополнять картину – маска уже практически не мешает «видеть» всё лицо.

Она пришла почти вовремя. Чуть задержалась на входе, пока проверяли её QR-код о вакцинации. Повернула голову и, встретив взгляд Ивана, безошибочно направилась в его сторону. Очень красивая. Лет, наверное, чуть больше тридцати. Туфли, юбка, пиджак. Стильно. Может, не по погоде, но очень стильно – явно не на метро приехала. Мысли привычно заполняли «базу данных» Ивана. Он встал, встречая её.

– Елена, – представилась дама. – Иван?

– Да, Иван, добрый день.

– Добрый день.

Она села за столик, попутно снимая медицинскую маску. Да, очень красивая. Её глаза немного неуверенно начали перебирать предметы на столе, откладывая очередную встречу взглядов.

– Американо, чёрный, без сахара, – сразу заказала Елена, прервав попытку официантки предложить ей меню. – Мне дали по вам превосходные рекомендации, – продолжила она, выдержав паузу, уже обращаясь к Ивану. – Мой вопрос, я думаю, покажется вам весьма стандартным, но и необычным одновременно.

– Да, я слушаю.

В своих рекомендациях Иван нисколько не сомневался. Встречу предложил проверенный человек – Макс умеет отрекламировать его «безграничные» возможности, получая процент, если дело принесёт какие-то деньги. Хотя большинство подобных встреч, как правило, заканчивались ничем и фразами: «Отлично, я подумаю и позвоню».

Неуверенность собеседницы уже улетучилась. Её серые глаза потеряли интерес к солонкам и салфеткам. Руки спокойно лежали на столе.

– Мне нужно собрать информацию по одному человеку. Всю информацию.

– Согласен, просьба не отличается оригинальностью.

Елена улыбнулась, согласившись с шуткой лёгким кивком головы.

– Однако, я уверена, что не все ваши клиенты именно так, как я, трактуют слово «всю».

– Часто мои клиенты сами не представляют, что хотят, когда говорят «всю», – теперь уже улыбнулся Иван.

– Я понимаю, – на её губах промелькнула ответная улыбка. – Мне нужна история его жизни, с момента рождения. С максимально возможными подробностями. В идеале, как он провёл каждый день, каждый час и минуту. Я хочу знать всё, подразумевая именно ВСЁ. Мне нужен письменный отчёт, который я сама смогу изучить и найти в нём информацию, которая меня интересует. Да. Я не скажу вам, для чего мне это нужно.

Она спокойно смотрела в глаза Ивана. Уверенная в том, что говорит и что делает. Желания шутить у него уже не возникало.

Иван задумчиво отпил свой чай. Официантка принесла кофе. Елена поднесла ко рту чашку, прикрыв глаза, вдохнула его аромат и вернула на стол, не отпив ни глотка.

– Конечно, в определённом смысле, я выразилась фигурально, – продолжила она. – Но я описала тот уровень детализации, к которому нужно стремиться. Я адекватный человек и понимаю сложность сбора информации о событиях полувековой давности. У вас репутация специалиста с нестандартным мышлением – не ограничивайте себя в своём… творчестве. А я постараюсь обеспечить вам финансовую свободу действий.

– Я… в целом не вижу причин вам отказать, – прервал своё молчание Иван. – Это будет небыстро и да, обойдётся в приличные деньги. Какие данные на человека у вас есть?

Елена достала из сумочки и протянула ему лист бумаги. «Довганик Владимир Викторович, родился в 1969 году, в Москве».

Иван достал из кармана пиджака ручку и написал на обратной стороне листа несколько цифр.

– Еженедельная оплата моего времени, предоплата текущих расходов и итоговый гонорар, – пояснил он. – Как потрачу деньги на расходы, отчитываюсь о них и получаю от вас следующую сумму. Всё только наличными.

Иван подвинул лист к собеседнице, продолжая наблюдать за её реакцией. Елена молча протянула руку, взяла у Ивана ручку и, написав под цифрами короткое «Да», отодвинула лист обратно.

– Будем считать, договор подписали, – невозмутимо добавила она и достала из сумочки пухлый конверт. – Это сумма на расходы и ваша оплата за первый месяц. Звоните, когда закончатся деньги.

Елена надела маску и встала из-за столика.

– Здесь… хороший кофе, – произнесла она и вышла из кафе, оставив Ивана наблюдать за нетронутой чашкой бодрящего напитка.

Да, задача, конечно, необычная, но невыполнимой она не выглядит. Иван машинально забил данные в смартфон – поисковики растерянно развели руками: «Кто, Довганик? Первый раз слышим». Персона не публичная, жаль. Обычный человек. Значит, сначала по учебнику – архивы, знакомые, соседи. Ножками, ножками. Хорошие деньги за большую работу. Очень хорошие деньги.

Владимир Викторович, давайте знакомиться.

Глава вторая

Июль 1969-го года. Начало одного из самых загадочных, спорных и засекреченных событий в истории человечества. Нил Армстронг, Базз Олдрин и Майкл Коллинз отправились покорять Луну. В то время, когда весь мир следил за полётом «Аполлона-11», в роддоме на Лесной улице в Москве 29-летняя Екатерина радовалась рождению сына. Очень сложные роды позади, и вся пережитая боль растворилась в счастье держать на руках долгожданного ребёнка.

Она была из крайне интеллигентной семьи. Её мать, бабушка новорожденного Вовочки – педагог, заведующая детским садом в районе Маяковки. Его прабабушка, практически легендарная личность – тоже педагог, была награждена орденом Ленина и медалью Золотая звезда.

Дед у Вовы был не родной. Родился в Марьиной Роще. В Великую отечественную ушёл на фронт по ускоренным курсам, лётчиком. Был сбит, попал в плен, затем – в концлагерь. Бежал, а когда добрался до частей Красной армии, никаких документов, подтверждающих, что он офицер-лётчик, не нашли, и всю войну дальше он прошёл обычным пехотинцем в мотострелковой части. По окончании войны всплыла история с пленом, и дед восемь лет отсидел на Беломорканале. Нередкая история.

Это были люди, повидавшие войну, лишения, голод, жизнь в эвакуации. Они все курили и даже иногда выпивали, но были крайне интеллигентными людьми.

Отец Владимира – настоящий хохол. Родился в 1926-м на Украине в селе Корбониколаевка Кировоградской области. В семье, помимо него, было ещё два брата – он был средним. В 43-м тоже попал на фронт. Выжил он, в том числе, благодаря своей деревенской смекалке. Ставил петли на зайцев – единственный в части, кто умел это делать. Ловил этих зайцев и выпивал заячью кровь. Таким образом избежал цинги и многих других болезней. Мясо и шкуру отдавал в часть. В 45-м году закончил войну где-то в районе Варшавы.

После окончания Великой Отечественной его отправили на войну с Японией. А затем он сам остался в армии, закончив военную службу в 51-м, в Монголии. Перебрался жить на Дальний восток, там женился.

Вот такая у Вовы была семья. Мама – в корне интеллигентная женщина, не ругающаяся матом, любящая театр. И папа – настоящий деревенский мужик, добытчик. Два совершенно противоположных человека.

Глава третья

Белый потолок. Светло-зелёные крашеные стены – одинаково далеко и справа, и слева. Всё это медленно вращается по часовой стрелке. Лёгкое ощущение падения. Голова как чугунная. Тело как будто прибито гвоздями. Не пошевелиться. Попытался приподнять голову – мир вокруг закружился быстрее, добавилась тошнота. Похоже, недоброе утро.

Он лежал в абсолютно пустой комнате, три на четыре метра, привязанный к белой металлической кровати. Судя по звукам, где-то сзади было окно – деревья, птицы. Совсем не слышно машин. Совершенно непонятно, где и почему. Да и вопрос «Кто я?» тоже не вызывал очевидного ответа. «Не, не, не. Это очень сложно», – выдал команду мозг и отключил сознание. Действительно, было раннее утро.

Через несколько часов мужчину разбудили щелчки замка и входящие люди в белых халатах. Два классических амбала. Лица скрыты медицинскими масками. Один из них прикатил кресло-коляску. Амбалы молча и деловито отстегнули пациента и помогли переместиться в кресло. Он не сопротивлялся. Вертикальное положение усилило каждый из выбранных организмом неприятных сюрпризов этого дня, и получать бонусные от амбалов желания не было. Ноги пристегнули к креслу, руки остались свободны. Поехали. Путешествие оказалось очень коротким – просто пересекли коридор, и коляска вкатилась в дверь напротив.

Небольшой кабинет. Все те же светло-зелёные стены. Стеллажи с книгами. Портрет президента и какого-то недоброго старика с аккуратной седой бородой. Коляску остановили перед пустым письменным столом. Справа, у окна, стоял ещё один стол, за которым заседал какой-то мужик в маске и белом халате: он неотрывно пялился в планшет.

Головокружение и падение не исчезли. Чугун в голове сформировался в колокол приличных размеров и методично бился об мозг. Рука потянулась к затылку и непроизвольно отдернулась, нащупав крупную гематому. Судя по всему, на ногах, спереди, выше коленей, разместились её подружки.

Возня за спиной преобразовалась в одного из амбалов, который поставил рядом с коляской небольшой пластиковый столик и одноразовый стакан с водой на него. Затем звук двух погружающихся в дерматиновые кресла крупных тел – и тишина. Наверное, тишина. Звонарь в голове мужчины без устали раскачивал тяжёлый колокол.

Спустя пару минут сзади послышались звуки открывающейся и закрывающейся двери, шаги, и за столом перед пациентом появился пожилой доктор – да, настоящий классический доктор: белый халат, очки, маска, уложенные седые волосы, внимательный взгляд поверх очков. Он некоторое время раскладывал перед собой какие-то бумаги, доставая их из принесённой с собой папки, и наконец спросил:

– Владимир Викторович, как себя чувствуете?

– А, блин, точно! – пронеслось в голове Довганика. Проблема самоидентификации резко исчезла, освободив место для мысленного вопроса: «Какого хрена со мной происходит?».

– Меня зовут Авдеев Николай Сергеевич, – продолжил доктор, – Мне поручено провести судебно-психиатрическую экспертизу обвиняемого – это, соответственно, вы, – по факту причинения вреда здоровью гражданки Довганик.

Володя молча выпучил на Авдеева глаза, недоуменно пытаясь собрать мысли в кучу.

– Могу предположить, что у вас может присутствовать частичная амнезия из-за травмы головы, – Николай Сергеевич сделал паузу, наблюдая за реакцией пациента и добавил: – Вас машина сбила, не сильно, но вы при падении ударились головой об асфальт.

– Я… не помню этого, – выдавил из себя Владимир.

– Я не уполномочен вдаваться в детали инкриминируемого вам преступления – дождитесь визита следователя. Однако кратко, простым языком, чтобы вам и нам было немного проще: предполагается, что вы, по мнению очевидцев, в неадекватном состоянии на улице избили свою жену, а затем выбежали на проезжую часть, где и попали под машину.

Володя застыл, лихорадочно пытаясь сфокусироваться и взять себя в руки. Он машинально среагировал на предложение доктора выпить воды, залпом опустошив стакан. Сзади зашевелился кто-то из амбалов и вновь наполнил стакан водой.

– Владимир Викторович, – вновь продолжил Авдеев, – У меня такое предложение. Мы с вами спокойно, аккуратно занимаемся проведением экспертизы и анализом состояния вашей памяти. От вас не требуется ничего подписывать, в чём-то сознаваться – это меня не касается, потом решите всё со следователем. Просто расскажете мне о себе, ну не знаю, хоть с момента рождения. Мы будем двигаться шаг за шагом, увидим, где у вас пробелы, потренируем память повышенной нагрузкой, глядишь, и вернём её в исходное состояние. Я попутно соберу сведения для ответов на вопросы, поставленные передо мной следствием.

Вова обдумывал услышанное. Он абсолютно ничего не мог вспомнить ни про избиение жены, ни про попадание под машину. Проблема была в том, что произойти такое реально могло. Приступы ярости охватывали его регулярно, правда, как правило, дома – пробитые двери, стены и шрамы на кулаках остались тому свидетельствами. Навязчивое чувство даже пока не страха, скорее – тревожности, внутренней неконтролируемой вибрации, наполнило всё тело. Беззащитность… Такая детская беззащитность перед опасностью. Нет воспоминаний, значит, нет и возможности сформировать какую-то свою версию событий. Весь накопленный опыт мирно лежит в мусорном ведре. Да, сейчас именно так.

Однако пока никакой угрозы Владимир в предложении доктора не увидел. – Посижу, порассказываю ему свои истории, потяну время, а там видно будет, – размышлял он. – Да, надо тянуть время. Надо вспомнить.

– Хорошо, давайте попробуем. С чего начать?

– Ну, у нас же тренировка памяти. Давайте как можно дальше. Детство, родители – первое, что придет в голову. Может, какой-то случай запоминающийся. В первую очередь, конечно, всё, что касается непосредственно вас и происходило именно с вами.

– Родители… Насколько я помню и сейчас понимаю, это были два совершенно разных человека. Например, характеризующий такой случай. Мама как-то затащила папу в театр и потом все всю жизнь со смехом это вспоминали. Потому что сначала он сожрал билеты на нервной почве. Вернее, как? Сидел в зале, делать ему было нечего, и он потихоньку кусал билеты. И в конце концов их полностью съел. Потом, когда билеты он съел, он стал бегать в буфет. Понятно, что там что-то наливали тогда, в свободной продаже. В конце концов, когда он угомонился, и мама усадила его на место, он уснул.

Вова рассказывал, погружаясь в воспоминания, и неожиданно почувствовал, что под звук его собственного голоса как будто исчезает уже привычное чувство падения, замедляется вращение стен, столов и докторов. Даже колокол замедлил раскачивание. Постепенно затихал его тяжёлый низкий гул – звонарь присел на деревянную скамейку и, подперев подбородок рукой, внимательно слушал историю.

– Вот таким человеком был отец. С тяжёлым характером. С ним очень тяжело было сойтись кому-то постороннему. И свои даже незначительные поступки он превращал в такое… подобие подвигов. Хотя на самом деле человек непростую жизнь прожил. Далеко не простую. Тяжёлую. В семье с мамой у них не очень ладилось, особенно в последнее время. Но что я помню – именно меня обожали все. Обожали – «от слова совсем». Мама своей интеллигентной любовью и опекой, прям с малых лет. И отец, как мог, выражал всяческую ласку и заботу. И поэтому я рос достаточно избалованным ребёнком. Какого-то сверхдостатка у нас в семье не было, но ребенок я был избалованный, потому что меня всегда ограждали, как говорится, от всякого геморроя[1]. Все со мной носились, как с писаной торбой – и, кстати, это продолжалось вплоть до начала моего пубертатного периода[2]. Жили мы сначала на Маяковке, с бабушкой, дедушкой и прабабушкой, а потом переехали в Тушино, на бульвар Яна Райниса.

Глава четвертая

Пятилетний Вовочка играл на балконе десятого этажа их двенадцатиэтажного блочного дома. Точнее, как играл? Скорее пытался чем-то себя занять. Рядом, в комнате, спал отец, и активность сына осуществлялась по принципу «не разбуди». Внизу, вдоль проезжей части бульвара Яна Райниса, рабочие монтировали провода для семидесятого троллейбуса, который с 1976-го года, в течение сорока четырёх лет, будет возить пассажиров из Братцево до Белорусского вокзала. На соседнем балконе – по сути общем на две квартиры, разделенным тонкой перегородкой – появился соседский пацан, ровесник Вовочки. Высунув головы, они принялись тихонько болтать, наблюдая за рабочими внизу. Скука и творческая активность мальчишек подсказали им увлекательное занятие. Требовалось плюнуть на внешнюю сторону балкона и, пока плевок сползает, достать его. В очередной раз Вова плюнул и перевесился через балконное ограждение…

Падение. Полёт. Воздух плотный, липкий, полупрозрачный, как кисель. Тело медленно погружается в него. Время застыло. Дорога, редкие машины, деревья, столбы и рабочие на них, провода – всё медленно растворялось в желе, обволакивающем растопыренные пальцы, кисти, предплечья, локти. Вот оно дошло до рта, до носа – дыхание остановилось. Лёгкие вспыхнули обжигающим холодом и словно в один момент покрылись ледяной коркой. Заполнило уши. Абсолютную тишину, оказывается, слышно? Затем глаза. Земли уже не видно. Какая-то серая движущаяся масса. Она медленно, очень медленно ползёт мальчишке навстречу. Будто тысячи переливающихся, извивающихся шёлковых лент. Какой красивый бывает серый цвет… Ленты осторожно коснулись пальцев – ткань прохладная, мягкая – поползли дальше, обвивая запястья, предплечья, плечи, чуть пружиня, практически останавливая падение. Они аккуратно обвились вокруг шеи и груди.

Глаза – очень красивые. Взгляд невозможно оторвать. Трепет, восхищение. Любовь? Сердце разрывается от восторга и желания смотреть в эти глаза вечно! Она протянула навстречу руки. Вова их не видел, но понимал, что протянула. Он потянулся к её рукам тоже. Опять это желе. Руки упираются в воздух словно в стену. Нет! Все мышцы будто взорвались от неимоверного напряжения, в попытке сдвинуть преграду. Вот, вроде поддаётся, не двигается, но прогибается! Пальцы почти коснулись её пальцев. Вот же она, совсем рядом! Что происходит?! Какая-то неимоверная сила выбросила его обратно, словно камень из туго натянутой рогатки. Кровь ударила в голову, а воздух в легких стал тяжёлым как свинец. Её взгляд моментально наполнился разочарованием и яростью. И он узнал, что такое страх…

Володя очнулся на руках у отца.

Довганик застыл от воспоминаний того дня. Затянувшуюся тишину прервал Авдеев:

– Владимир? Вы сказали, что полезли за плевком, голова перевесила, и? Вы упали с балкона?

– Что? А, нет, простите. Фактически я уже находился в состоянии полёта, но каким-то чудом, просто каким-то чудом, в этот момент проснулся отец, вышел на балкон и поймал меня за ногу. И после этого… Хотя в детстве все понимают, что… Вернее, как? Наоборот. Дети – они же думают, что никогда не умрут. Есть такое ощущение в детстве, ну, что ты будешь жить вечно и вообще не понимаешь, как это так, можно умереть. Даже не понимаешь этого! Даже если кому-то приходит в голову подумать на эту тему. А я в тот момент понял, что могу умереть. Мне стало страшно. И потом как-то всю жизнь этот случай… Ну я не могу сказать, что он как-то на меня действует, но этот страх, я его запомнил на всю жизнь, и впоследствии ещё много страхов на него наклеилось, налепилось, по разным всяким причинам. Все-таки пятьдесят два года мне и много… много всего было.

Володя сделал паузу, отпив воды из стакана. Посмотрел на молчуна за вторым столом, который продолжал заниматься своими делами в планшете. Авдеев внимательно слушал, делая пометки в тетради. Где-то за спиной время от времени скрипели креслами амбалы.

– Вот… Жили мы некоторое время в Тушино. А мама работала в каком-то НИИ, связанным с космосом. Я не знаю даже, как эта организация называлась. Знаю, что всегда все говорили «почтовый ящик» – это означало, что организация закрытая и относится к оборонной промышленности. Мама была ведущим инженером по технологии сварки. А отец тоже был сварщиком, но у него была гражданская профессия – он был просто сварщик. И вот, когда мне исполнилось шесть лет, мы переехали во вновь построенный этим «почтовым ящиком» кооперативный дом на Приютском переулке. Шикарный кирпичный дом брежневского периода – ну действительно шикарный. Родители вступили в этот кооператив и купили там отличную по тем временам двушку, с десятиметровой кухней, двумя лоджиями. Моя комната – метров одиннадцать, и метров восемнадцать комната родителей. Расположение такое, удобное – от Белорусского вокзала буквально пять минут пешком. Ну и всю жизнь они платили за этот кооператив, сколько я себя помню… Лет двадцать, наверное, платили. И там я уже пошёл в школу. Но я был слаб здоровьем – ну реально слаб здоровьем. Как рассказывала мама, это не то, что бы наследственность, а у неё были очень тяжёлые роды, очень тяжёлые, и возможно как-то это отразилось на мне. А лет с пяти я одиннадцать раз переболел воспалением лёгких. Одиннадцать! Я даже сам помню, как меня постоянно таскали в Морозовскую больницу, ещё в какую-то, ещё, ещё. В общем, такой вот рос болезненный мальчик, окруженный от геморроев всей родней. По сути, такой болезненный ботан. И как-то кто-то из докторов сказал маме: «Слушайте, ну у ребёнка проблемы с лёгкими, он столько раз болел и болеет, и он слабый». И посоветовали ей отдать меня в так называемую Лесную школу. Тогда такие заведения были. Никто ничего не знал про эту Лесную школу – тогда не было интернета, никто ничего не писал – ну и мама, конечно же, из благих побуждений, говорит: «Ну да, конечно. Да, он будет расти на свежем воздухе, за ним будут приглядывать воспитатели»… Никто не понимал, что, по большому счету, это некое подобие колонии для малолетних негодяев. Лесная школа располагалась километрах в семидесяти от Москвы, в поселке Полевшина Истринского района Московской области.

Глава пятая

Зима. Вечер. Холодно и темно. За воротами, из вертикальных металлических прутьев, начиналась длинная узкая дорога. Где-то справа, за деревьями, виднелся силуэт заброшенной церкви. Какая же длинная дорога – засасывает ноги, как бесконечная снежная топь. Вот рядом показались две небольшие, полуразвалившиеся квадратные кирпичные постройки. Часовня и сторожка – именно в ней жила чеховская «ведьма», дьячиха Раиса Ниловна[3]. И словно продолжала она творить непогоду, прорвавшись сквозь время и границы книжных страниц, заметая снегом, кружа колючую вьюгу, заполняя всё вокруг своей бессильной яростью. Как-будто слышен был её плач в завывании ветра, разносящего безысходность по всей округе.

Очень длинная дорога – из прошлого в будущее. Там, позади, за воротами, осталось детство. Остался привычный, тёплый, комфортный мир. Хотя нет, не остался – он разрушался с каждым шагом, удаляющим от ворот.

Дорога упиралась в двухэтажное зелёное здание школы, похожее на особняк каких-то помещиков. Родители передали Вовочку воспитателям на улице – было время вечерней общей прогулки. Обитатели школы гуляли среди качелей, беседок и каких-то хозяйственных построек. Попрощавшись, он подошёл к гуляющим ученикам и попытался просто стоять, робко осматриваясь по сторонам…

– Ну и вот стою я, вокруг сами себя развлекают дети, кто во что горазд, и тут ко мне подходят два совершенно одинаковых типа, таких коренастых, и говорят: «Новенький?». Я говорю «да», и получаю сразу в бубен[4]. Потому что, оказывается, новеньких по какой-то причине нигде не любят. А это были два брата-близнеца, которые, как говорится, «держали там масть»[5]. Получаю в бубен, меня забивают, заталкивают в беседку, разбивают лицо до крови, и начинается моя прекрасная жизнь в этом заведении под названием Лесная школа.

Владимир машинально провел рукой, будто утирая кровь с носа. Авдеев продолжал делать пометки. Молчун оторвался от планшета и тоже следил за ходом повествования. Звонарь слегка покачивал сокрушенно головой из стороны в сторону.

– В Лесной школе всё было достаточно просто. Был распорядок дня, который никак нельзя нарушать, и был воспитатель. Высокий, тощий, с крючковатым носом, с залысинами и зачёсанными назад волосами. Всегда ходил в одном и том же. Коричневые ботинки, серые брюки, свитер на пуговицах в коричнево-серый ромб и рубашка, застегнутая на все пуговицы до горла. Методы у него были очень простые. Если ты, к примеру, не спишь на тихом часе, он просто брал палку – от сломанной швабры черенок – и бил тебя по голове, ну или ещё куда попадёт. Порядки, соответственно, тоже были такие – ходили строем, на приём пищи, на занятия – из развлечений это, наверное, всё. Хотя присутствовали некие походы на лыжах иногда. Суть, в общем, в чём? Конечно, я постепенно адаптировался. Во-первых, я понял, что если забиваться в угол, то в нём и проживёшь всё время – никто тебя из этого угла не вытащит. Понял, что есть разные способы избегать наказания. Лесная школа – а я там пробыл два года, второй и третий класс – научила меня всему: врать, курить, драться, хулиганить, обманывать. Всему тому, о чём мои сверстники, учась в московских школах, в то время даже не задумывались. Там просто были такие вот звериные законы. Постепенно я забыл обо всех своих болезнях. Потому что это был режим, свежий воздух, постоянные какие-то потасовки…

Владимир рассказывал очень увлекательно. Чётко, неторопливо, подробно. Воспоминания о тяготах того периода сопровождал улыбками и смешками. Слушателям было понятно, что ему нравится быть в центре внимания, вспоминая о своих «подвигах» и приключениях.

– Один раз я оттуда убежал, – продолжался рассказ. – Я не помню, по какой причине – кто-то меня достал. Бежать оттуда было достаточно сложно, но я где-то нашёл дырку в заборе и помню, что… Я не знал куда идти, я просто знал, что по дороге асфальтовой если идти, то придёшь в Истру – а до неё километров двадцать-то точно топать. По этой дороге ходил автобус. Я это запомнил, потому что очень редко, но были родительские дни. Приезжали родители, и, как правило, когда приезжал папа, мы с ним садились в этот автобус – по-моему, номер 28, доезжали до Истры, папа находил первый попавшийся универсам с винным отделом и желающего скинуться на бутылку. Они покупали бутылку какого-либо портвейна, выпивали её быстренько, потом мы садились на автобус в обратную сторону и ехали в Лесную школу. Он меня целовал в щёчку, и я шёл к себе в казарму. Это были такие его посещения. Ну блин… Он очень сильно меня любил, но, как говорится, вырвавшись из-под опеки мамы, имея возможность раздавить пузырь с кем-то, он… Причём он… Ну как человека обвинять? Он поехал к сыну? Поехал. Он сына увидел? Увидел. Он даже покупал мне какую-то шоколадку или ещё что-то. Да, мы просто катались с ним на автобусе, туда-обратно, и при этом он выпивал бутылку с кем-то на двоих.

– А у вас появлялись мысли, почему бы не перебраться обратно? Вам хотелось домой? Были попытки уговорить родителей вас оттуда забрать? – неожиданно прервал свое молчание мужик с планшетом.

– Вы знаете, они, скорее всего, эти попытки, были первое время, но по каким-то причинам это не получалось. Со временем я уже там неплохо адаптировался. У меня даже были детские романы с местными девчонками – девочки там тоже присутствовали. Я привык уже к этой жизни… А чего мне проситься домой? Мне уже казалось, что я здесь всегда живу. Я знал, что у меня есть дом, есть родители – они, правда, очень редко приезжали, потому что нечасто разрешалось посещение. И не всегда это было связано с портвейном папиным – привозили какие-то конфеты, печенюшки… А так я уже просто понимал, что живу здесь. Я же не понимал, что та жизнь, которая была в Москве, проходила мимо меня. Там моих ровесников водили за ручку в школу, они обучались и, собственно, всё. А мы росли в жёстких условиях, огребая палкой по голове, пытались скрыть следы курения, выясняли отношения как мужики, дрались. Это было в общем-то достаточно похоже, насколько я сейчас понимаю, на то, как живут дети в детских домах. Разница была в том, что в детском доме у ребёнка нет семьи, нет другого дома, ему придётся доучиться до конца, и только потом он выйдет во взрослую жизнь. А я знал, что через пару лет это закончится. Но я об этом не думал, у меня были совершенно другие интересы. Но в силу того, что я туда попал не зверёнышем, а, на самом деле, добрым мальчиком, не во всех злодейских выходках я участвовал. Я вот нашёл в лесу маленький грибочек и ходил каждый день его поливать и смотреть, как он растёт. Я почему-то думал, что это белый гриб, и никакая скотина его не сорвёт. Скотина никакая не сорвала, но оказалось, что это свинушка. Я был уже с некой склонностью к сентиментальности, даже живя вот в тех условиях, достаточно жёстких. Кстати, там я заработал своё первое сотрясение мозга. Был какой-то праздник, был родительский день, мы все ждали родителей, зачем-то я зашёл в туалет, а там был мальчишка из четвёртого класса – абсолютно отмороженный. И я уже не помню совершенно, из-за чего был конфликт, но он был, во-первых, старше, во-вторых, гораздо сильнее физически. Я ему ничего не успел сделать, а он взял меня за плечи и раз пять со всей дури ударил затылком о стену, после чего у меня всё закружилось, и я, видимо, потерял сознание. Открыл глаза я уже на полу, вокруг меня стояли воспитатели и мама. Видимо, я пролежал в этом сортире, на этом кафеле достаточно долго без сознания. Меня понесли в палату, потом повезли в больницу, и мама находилась со мной. Поставили диагноз – сотрясение мозга средней тяжести. Я выздоровел, никак это на мне не отразилось. Я просто стал ещё более аккуратным, ещё более злым. Несмотря на сентиментальность, жизнь заставляла приобретать такие черты характера, и эти две противоположности как-то уживались во мне.

– А чем закончился побег? – снова заговорил Молчун.

– Побег? В конце концов меня поймали, конечно. Я просто шёл, шёл, шёл по обочине – не знаю, сколько я прошёл. Меня догнали – то ли завуч, то ли училка – на УАЗе-«буханке». Естественно, вернули – получил я крепких люлей за этот проступок. Больше ничем мне это не аукнулось.

Владимир снова сделал паузу, попил воды и на пару минут задумался.

– Вот ещё был случай из интересных, – продолжил он, усмехнувшись. – Там была девочка. Девочка весьма симпатичная, но какой-то у неё был дефект. То ли она хромала, то ли у неё на лице какое-то пятно было. В общем, мы с ещё такими же двумя или тремя негодяями стали её обзывать – ну как-то обидно очень обзывать. Но не рассчитали, точнее, совершенно не знали, что должен приехать к ней брат с родителями. Они приехали, и девочка тут же пошла пожаловалась. И от брата я выхватил такого пендаля – «пыром», что называется – меня чуть не разорвало на две части. Я убежал от него в картофельное поле. И когда увидел, что он больше не гонится за мной, просто лежал и ждал, пока это «прекрасное» ощущение в заднице немножечко уйдёт.

– Вы говорите, что с такими же негодяями. Не все были негодяями? – Авдеев просто слушал, беседу дальше вёл только Молчун.

– Ну, я почему-то попал именно в число отрицательных учеников этой школы. У которых побеги, обзывания, ну и всякое такое прочее. То есть был полноценный класс, человек тридцать, и среди них я был отпетым негодяем, потому что всё время делал то, что нельзя делать. Ну понятно, что были ещё двое-трое таких же, как я, ну и, естественно, среди нас всё время как-то шла борьба за лидерство: кто больше насолит педагогам, сделает то, что нельзя делать, украдёт что-нибудь в столовой, и так далее.

– И были обычные дети?

– И были обычные дети, да.

– Которые никак не участвовали, просто жили там и учились?

– Да. А я был таким сентиментальным негодяем. Так в общем-то и прошло моё детство. Мы развлекались тем, что – ещё раз говорю – дрались, убегали, воровали, курили, лазили по заброшенной церкви, что тоже почему-то категорически запрещалось. Кстати, если идти от ворот, справа была какая-то группа кирпичных хозяйственных построек. И в одной из них был гараж, в котором директор школы хранил свой чёрный довоенный Опель Кадетт, с такими типичными, для машин того времени, круглыми колесными арками, круглыми крыльями, круглыми фарами. Очень-очень редко директор на нём выезжал ненадолго. Естественно, при любой возможности мы пытались через какие-то дырки пролезть в этот гараж и в Опель. Но попасть внутрь машины и как-то нагадить нам так и не удалось, хотя почему-то очень хотелось. А мозгов на то, чтобы нацарапать на нём что-нибудь гвоздём, тогда ещё не хватало. При этом сам директор-то нам ничего плохого не сделал. За всё время я его практически и не видел. Очень редко он на людях появлялся. Про него вообще никто ничего не говорил, он никогда не выступал на мероприятиях. Просто знали, что это какой-то мужик. И всё. Выглядел он на мой взгляд весьма зловеще, что, видимо, и вызывало подсознательную агрессию и страх. Такой старый, невысокий, худой, весь седой. Ходил в длинном коричневом плаще и сером костюме. А вместо одной руки у него был протез… В общем, прожил я в Лесной школе второй, третий класс, лето перед четвёртым, и меня забрали домой. В четвёртый класс я пошёл в обычную школу.

– Ну что же, – вновь заговорил Авдеев, – Пока я вижу, что наш эксперимент проходит вполне удачно. Двигаясь таким образом, постепенно выкладывая, один за другим, части пазла ваших воспоминаний, вы будете цеплять их друг за друга, дополнять, и, вполне вероятно, сложится общая картина, с тем недостающим фрагментом, из-за которого произошла наша с вами встреча, – Авдеев даже улыбнулся, заканчивая эту фразу. – До того момента не вижу смысла вашей аудиенции со следователем. Вы согласны?

– Да о чём мне с ним разговаривать, если я ничего не помню… – согласился Владимир. Всё пока совпадало с его собственным планом.

– Тогда, пожалуй, на сегодня закончим, отдыхайте. А нам ещё работать с другими пациентами. Всего доброго.

– И вам, – машинально ответил Володя.

К нему уже подходили амбалы. Они развернули каталку и перевезли его обратно в ту же палату, которая, однако, несколько преобразилась за время его отсутствия. Кровать передвинули к правой стене. Слева появились пластиковые стол и стул. На столе стояли суп, пюре с котлетой и, видимо, компот. Всё в картонной одноразовой посуде.

Амбалы расстегнули ремни, фиксировавшие ноги в каталке, легко, как пушинку, подняли Владимира с кресла и пересадили на кровать. Затем молча удалились вместе с каталкой. Сидя на кровати, Вова повернул голову налево и обнаружил ещё один, ранее не замеченный, дверной проём в боковой стене. Он поднялся на ватных ногах, затекших от длительного сидения, и, покачиваясь, подошёл к нему. Двери не было. За проёмом обнаружился небольшой санузел – унитаз и раковина. «Какая-то ВИП-психушка», – пронеслось у него в голове. Развернувшись, он заметил в противоположном углу под потолком глазок камеры наблюдения, которая явно контролировала всё помещение, включая большую часть санузла. «Какая-то ВИП-психушка», – закрепил Володя свою мысль и отправился поглощать содержимое тарелок и компот. Ел он, таращась на окно, полностью закрашенное снаружи белой краской, а закончив, добрался до кровати и лёг разглядывать потолок. Тут всё было без изменений. Всё тот же белый цвет. Он по-прежнему медленно вращался по часовой стрелке. Лёгкое ощущение падения – на месте. Звонарь, гад, тоже без дела не сидит.

Остаток дня ничем примечательным не запомнился. Довганик мог свободно распоряжаться своими апартаментами, но перемещение давалось с большим трудом. Предположение подтвердилось – на бедрах красовались огромные синяки, видимо, от удара бампером. В санузле обнаружилось полное отсутствие туалетной бумаги, однако душевая лейка на стене рядом с унитазом однозначно намекала на необходимость привыкать к китайскому формату оптимизации гигиенических процедур.

На ужин подали разогретые пюре с котлетой, видимо, оставшиеся с обеда, и чай. Владимир с трудом добрёл до стола и отрешённо поел. В окне продолжали показывать белый прямоугольник. Полная информационная изоляция. Ни смартфона с бесконечными уведомлениями мессенджеров о поступлении «типа прикольных» видео и картинок, ни навязчивого музыкально-рекламно-новостного фона из радио в машине, с экранов в поезде метро, из телевизора дома, из компьютера на работе, из хрен знает откуда в супермаркете. Просто ноль поступающей информации. Пустота! И… как будто что-то изменилось. Несмотря на долбаный колокол, падение и головокружение – как будто настало неосознаваемое, но долгожданное расслабление. Сон.

Утро ожидаемо началось овсянкой, бутербродом с маслом и чаем. Ну и непривычным душем сидя на унитазе. Амбалы вновь перекатили Довганика в кабинет напротив. Ноги опять пристёгнуты к коляске. Вода и столик снова рядом. Молчун с планшетом на месте. Авдеева нет. Президент и Фрейд продолжают украшать стену. О, действительно, это же Зигмунд!

А вот и Николай Сергеевич появился за своим столом.

– Владимир Викторович, доброе утро. Вчера мы остановились… – Он погрузился в изучение своих записей.

– Доброе утро. Да, я помню. На переходе в обычную школу.

– Замечательно. Давайте продолжим.

– Ну что, как говорится, срок мой в Лесной школе закончился, пошёл я в обычную, а там детки все приличные. Не то что курить – они и что такое мат не знали. Но всему плохому я их научил очень быстро. И, соответственно, я и в обычной нормальной школе сразу же попал в разряд хулиганов, непослушных, отрицательных детей. И это меня сопровождало всю учёбу во всех школах. Но успеваемость была на твёрдую четвёрку. То есть учился я неплохо. Мог бы и на пятёрки, если бы просто учился. Потому что как сказать? Я всё хватал на лету, мог ответить на любую тему. У меня всегда были сделаны домашние задания. Даже был такой случай, по-моему, сразу после того, как я попал в школу. У нас возле дома строили спортивную площадку, и там рос огромный-огромный дуб или какое-то очень толстое дерево. И чтобы его выкорчевать, рабочие сначала обкопали корневую систему. И было очень интересно, потому что это походило на траншею. Соответственно, мы, выйдя гулять, эту яму накрыли какими-то досками, и у нас получилось что-то типа военного окопа с блиндажом. Но тут появились мальчишки из соседнего двора, которые стали оспаривать эту территорию. И был там большой – именно большой – достаточно упитанный чувак, как сейчас помню, почти наголо или очень коротко стриженый. И я, недолго думая, заехал ему ногой промеж ног. Он упал, а я, изображая из себя каратиста – уже тогда я откуда-то это знал – я ему ребром ладони треснул по черепу. Причём треснул очень сильно! После этого наши противники ретировались, поняли, что ничем хорошим дело не закончится. А я как ни в чём не бывало пришёл домой. Рука, правда, сильно болела, но я сел делать уроки и написал целую тетрадку, тонкую, правда, но целую тетрадку. Мама говорила впоследствии, что утром у меня рука была вся чёрно-синяя. Она меня повезла в поликлинику, а у меня перелом пятой лучевой кости. Я, как оказалось, со сломанной рукой исписал целую тетрадь с домашним заданием. Я к чему всё это рассказываю? Что я учился неплохо. И я, допустим, мог выучить стихотворение, от которого плакала учительница.

Владимир рассказывал и снова чувствовал облегчение. Не было головокружения и гула. Он уже сам хотел говорить и говорить, чтобы не возвращалась эта тошнота. Чтобы не столько Авдеев, сколько ненавистный звонарь продолжал его слушать. Хотя быть центром внимания этих посторонних, да и, в принципе, недружественных людей… Да, Довганику это нравилось.

– Было это к двадцать третьему февраля. Нам разрешили выбрать самим стихотворение на военную тему. Где-то я выкопал стихотворение такое, задушевное. Я не помню его полностью, я помню последние строчки. Там смысл был, что вот война, мы солдаты, и последняя строчка звучала так: «Приходит грозная расплата, мы долго ждали, хватит ждать!» – То есть это был такой девиз. Поднимаемся и идём, несмотря ни на что. И оно было мной рассказано так, что даже учительница заплакала! Но, блин, по поведению у меня всегда была двойка. Всегда! Поэтому оценки были занижены. Я всегда сам себе гадил. И я уже привык, на самом деле, к такой ситуации. Я её не понимал – это сейчас я уже, прожив жизнь, понимаю. А тогда мне было всё равно. Я вёл себя так, как мне было удобно. Были в моём окружении, конечно, и ещё более отмороженные товарищи. Например…

Довганик неожиданно застыл, приоткрыв рот. На его лице появилось растерянное выражение.

– Доктор… Я понимаю, мы договорились, что я про себя вот тут сижу рассказываю – но это про себя, а как мне быть со всякими своими знакомыми? Я же знаю и какие-то нелицеприятные вещи про них, и в чём-то интимные, секреты всякие. Я бы не хотел… Не привык я как-то всем подряд такие вещи про кого бы то ни было, пусть даже и про совсем старых знакомых, рассказывать. Ну… Вы, конечно, доктор, но всё-таки по уголовному делу. Чего я буду вам «сливать» кого-то…

Авдеев и Молчун переглянулись.

– Владимир, послушайте, – Николай Сергеевич несколько торопливо попытался переубедить Довганика, – ну вы же не можете себя от других людей отделить. Вся ваша жизнь – это как раз история ваших с ними отношений. Вы, рассказывая об этих отношениях, рассказываете в первую очередь о себе. Поверьте, нет у нас задачи собирать какую-то гадость о ваших знакомых. Да и времени на это нет – так распыляться.

– Ну не знаю, – с сомнением протянул Володя, – всё равно я бы не хотел… Ощущение, что я на них донос собрался писать.

– А вы поменяйте их имена, фамилии, всё, что потребуется, – вмешался Молчун, – мы суть поймём, а как, так сказать, показания на них вы уже свой рассказ воспринимать не будете. Да и чисто юридически, я так думаю, никак ваши истории не привязать к реальным событиям. Всё перейдёт в область догадок, а догадки – это просто фантазии, материя, юриспруденцией не предусмотренная.

– Ну… может быть, – Володя задумчиво изучал свою обувь. – Можно попробовать, но я, блин, боюсь запутаюсь в псевдонимах.

– Отличная тренировка для мозга, для памяти. Мы как раз для этого всё и затеяли, – вмешался Авдеев. В его голосе звучали уже более довольные интонации.

– Ладно, сейчас попробую! – Довганик поправился в кресле, оперевшись руками в подлокотники, и уверенно продолжил. – Был такой… хм… Иван Совков. На пересечении Новослободской улицы и Лесной дом угловой стоит, который закрывает Бутырскую тюрьму своим фасадом. И вот в нём жил этот Иван. Он был со стеклянным глазом и всё время ходил с ножом, которым даже умудрялся периодически кого-то тыкать. Как его не сажали за это дело, я не понимаю. Он был чуть постарше, но это была гроза района. И иногда по сарафанному радио передавали: «О, Совок идёт, Совок идёт». А я как бы бздел[6], но мне было очень интересно. И представляете, в конце концов я с ним сдружился. Мы, правда, не стали какими-то там друзьями – не разлей вода, но так получилось, что Совок мог кого-то ножиком тыкнуть, а со мной за руку здоровался. В общем, в школе я хулиганил. Это была 142-я школа. Самое моё большое хулиганство, например, было такое. Один раз, когда учительница музыки вышла, на потеху всему классу я открыл верхнюю крышку пианино, где находятся молоточки, и просто ногой – а они же деревянные – сломал столько, сколько смог сломать этих молоточков. А часть из них, дебил, выбросил в окно – что и стало уликой, потому что кто-то их нашёл. Но было очень смешно – а я и рассчитывал на этот эффект. Приходит училка, садится за это пианино, нажимает, а оттуда ни звука. Но она была не дура, она сразу открыла крышку и увидела. Ну и: «Кто это сделал?» – Я не собирался признавать, но пальцев десять на меня точно сразу показало. Ну и ни у кого, естественно, не было сомнений, поэтому меня пытались исключить из этой школы. Пытались, но родителей заставили выплатить ущерб. А ущерб был существенный – насчитали 175 рублей. Потому что это фактически ремонт всего инструмента. И, в общем, потихонечку я перевелся в другую школу. Получилось вот как – я сейчас расскажу.

Володя попил воды и поспешил продолжить.

– У меня мама познакомилась с женщиной по имени Тамара. Эта Тамара, она состояла в… Ну это не секта – в церкви евангельских христиан-баптистов. Мама не очень понимала, что в общем-то это не наша вера, потому что ориентации на православную веру не было вообще никакой. У нас в семье все были атеисты в то время. А тут маму завлекло что-то. Ну, во-первых, литература, которую эта Тамара распространяла. Потом они стали ходить на собрания. Это Малый Вузовский переулок – там был дом христиан-баптистов, и у них стоял орган. А маму орган вообще потряс, эта органная музыка, причём бесплатно, и все поют… Ну и что, что это баптисты? Какая разница, они же евангельские христиане. На самом деле я и сейчас не очень понимаю, в чём заключалась их подрывная деятельность, потому что ничего кроме молитв, песнопений и Библий на русском языке, но изданных в Штатах, я и не видел. Эта Тамара была без мужа. У неё была старшая дочь и младший сын. Сына звали Эдик, и мы с ним сдружились. Они жили в том же доме, где и Совок, поэтому я совершенно бесстрашно ходил к нему в гости. И чем он мне был интересен? У Тамары были знакомые из Америки, которые привозили литературу. Один, я помню, был негр. Он подарил Эдику портативный магнитофон «Сони», кассетный. Круче только горы! Я ходил к ним, и мы с Эдиком сдружились. А он учился в музыкальной школе и играл на фортепиано. Причём он учился в семилетке, в Гнесинской школе. Он по 4–5 часов в день ежедневно занимался фортепиано и, честно сказать, играл как бог. Он играл Гайдна – а Гайдн один из самых сложных композиторов. Те, кто в теме, поймут. А в остальное время мы с ним общались и слушали на этом магнитофоне «Машину времени» и «Воскресение». Это, наверное, уже был где-то шестой класс. Истории с пианино и всего остального хватило, чтобы из 142-й школы меня мягко попросили. И когда всё это случилось, Тамара маме говорит: «Слушай, ну чего твоему сыну мучиться? Раз у него такая репутация – а мальчик-то хороший – давай его переведем в школу, где Эдик учится». Ну и меня перевели в 228-ю школу, которая находилась дальше от нашего дома, на Новослободской. Соответственно, новый класс. Перевели меня в другую школу и началось всё по новой. Надо было опять место под солнцем отвоёвывать. А там были чуваки, которые, собственно говоря, уже это место занимали. Соответственно, его надо было реально отвоёвывать. Один из них был Миша Гутник. Он был из чистокровной еврейской семьи. Весьма интересной, потому что его отец был очень-очень популярным и известным доктором, но я не помню, по какой специализации. Ещё у Миши был старший брат – его потом посадили за убийство. Он отсидел, вышел и его самого убили. Не знаю, что да как, но вот такая семейка была интересная. А Гутник-младший учился в нашей школе. Это противник номер один, с которым мне пришлось воевать. И номер два – это Хайдаров Рифкат, который играл за основной состав детской хоккейной команды «Динамо». Он был защитник… Мы ходили к нему на тренировки. Прославился он тем, что все говорили: «Хайдаров, блин, убьёт, но не пропустит». Вот он реально был как настоящий спортсмен – тупой и очень сильный. И что на льду, что в жизни – он убивал, фигурально выражаясь, конечно, но не пропускал. Вот с ними мне и пришлось доказывать, что я круче. И ещё я взял, по собственной инициативе, шефство над Эдиком, потому что он был ботан, который играл на фортепиано, и не имел такого опыта выживания. Его все били, а мне как-то было неудобно, потому что он вроде как мой друг, и я за него заступался. В общем, в этой школе тоже было весело. И тоже репутация превратилась в полное говно – учится парень неплохо, но ведёт себя отвратительно. Иерархию мы выстроили физической силой. Гутник – он был от природы жилистый, но никогда не занимался спортом. А я к тому моменту уже занимался дзюдо, а потом и боксом, в «Трудовых резервах». В конце концов, как сейчас помню, на четвёртом этаже после английского языка мы с Гутником и сцепились. Я провёл бросок, такой, на иппон[7] вообще. Треснул его головой об паркет и на этом всё прекратилось. Причём этот Гутник после удара об паркет из отстающих учеников стал отличником. Он пересел на первую парту, стал общаться с ботанами… А с Рифом, естественно, у меня так получиться не могло, потому что тот здоровый. И у нас с ним как всё происходило? Драк открытых не было. Мы просто уходили в туалет, и он говорил: «Дай я тебе вмочу!», а я говорил: «А потом я тебе». И мы обменивались ударами… С синяками, с разбитыми носами, но мы дружили. И эта дружба потом продолжалась, она была крепкой, настоящей и ещё долгие годы после школы. Собственно, так мы и поделили с ним первое место. Потом в нашей школе начался ремонт, нас полностью перевели в 182-ю школу. Как бы своим классом, но опять-таки, блин, новая школа, новый коллектив. А там у меня, не знаю, по какой причине, появился защитник – его звали Илья. Он, правда, умер молодым, по-моему, лет в двадцать – что-то у него было с сердцем. Хотя он был очень здоровым от природы – вот Илья Муромец. А! Я вспомнил, почему он решил меня защищать – мы с ним в садике были в одной группе. Так вот, эта новая школа располагалась ближе к Маяковке, напротив киностудии «Союзмультфильм». А Илья там и жил. И мы встретились и вспомнили друг друга. И он стал меня защищать, хотя я ему всё время говорил: «Илюх, ну как бы я сам в состоянии». И на самом деле оно так и получалось, что меня особо никто не трогал, потому что знали, что по репе получишь точно, а то и ещё чего хуже. А Илья, несмотря на то что здоровый, был не спортивным. То есть он за меня заступался, но всё время получал люлей, и фактически потом мне приходилось вывозить эту тему самому. Мы там год учились, и особо вспомнить нечего, кроме каких-то драк и потасовок. Потом вернулись в своё здание, где благополучно восемь классов я и закончил. Единственное, что было весело – где-то классе в седьмом к нам пришёл Качалов Витя – фанат «Динамо». Футбольный, настоящий фанат. Он был всегда грязный, неопрятный, в рваных шмотках. Но он, несмотря на всю свою, казалось бы, крутость – был ЧМО. Его в школе никто не воспринимал. А он и не претендовал. Он только рассказывал, как они поехали в Питер, как они поехали ещё куда-то. Как мочились с «конями» или с «мясом[8]», или ещё с кем-то. В школу он носил одну тетрадку, ручку и бутылку водки. И он умудрялся эту бутылку водки на большой перемене выпивать. Он всегда всё делал на задней парте. То есть после большой перемены он обычно там спал, так как был пьян. Ну вот, такая весёлая школа.

– И вам всё это нравилось, такое отношение к жизни, к людям, к себе? – опять включился Молчун.

– Ну… Понимаете, начиная с Лесной школы, мне приходилось всегда биться за место под солнцем, и это для меня уже вошло в определенную привычку и стало чертой характера. Но, конечно же, я не знал и не предполагал, что потом это сослужит мне не очень хорошую службу. Я так считаю. Потому что это на самом деле, как я сейчас думаю – просто желание быть на виду, заслужить аплодисменты, сорвать внимание и определённое восхищение. И других вариантов как это сделать, кроме как кулаками и какими-то выходками, я не знал. Потому что всё это действительно было заложено в Лесной школе. Я попал туда маленьким болезненным мальчиком, наивным, поливающим грибочек, а вышел можно сказать, закоренелым малолетним преступником. И конечно же, эта показушность, она впоследствии… Где-то и пригодилась, где-то не пригодилась, но это какой-то такой симбиоз – не очень правильный. То есть, псевдохарактера, отчаянности… Ну, как сложилось, так сложилось…

– И это были весь вы? Хулиганящий, дерущийся. А мальчик, выращивающий грибок, он исчез полностью?

– Да нет, не исчез. Всегда были и есть во мне и сентиментальность, и романтичность, но как будто… Как будто это все существует во мне под чутким надзором хулигана. Мне кажется, я всю жизнь пытаюсь вырастить этот чёртов белый гриб, а вырастает постоянно свинушка…

Володя замолчал. Его лицо помрачнело, лоб нахмурился.

– Есть мнение, что обида – это подавленный гнев, – подключился к разговору Авдеев. – Вы часто обижаетесь? Жалеете самого себя? – он выдержал короткую паузу и продолжил, – Владимир Викторович, давайте вы об этом просто подумаете. Не надо отвечать мне сейчас на эти вопросы. Попробуйте ответить на них себе, и потом мы, может быть, к ним вернёмся.

– Да… Хорошо, я подумаю.

– Отлично. Давайте попробуем продолжить. Немного сменим тему. Наверняка кроме разрушения школьного имущества и драк в вашей жизни присутствовали и какие-то другие интересы. Какое-то другое общение, кроме выяснения, кто круче. Например, вы с девочками в школе общались?

– Конечно, в школе были всякие амурные вещи. Куда же без них, да? – вернулся Володя к разговору, сглотнув ком в горле. – Например в 142-й школе была такая Андреева Лера. Не знаю, почему она казалась всем красавицей – это была такая дылда с косой. Просто у неё было некое опережение. У неё уже была задница, ляжки, и, видимо, из-за этого все расценивали её как предмет вожделения в пятом классе. Но она, несмотря на опережение развития, мне кажется, была не готова к любви, потому что была круглой отличницей и при этом достаточно странной. Всегда ходила, почему-то опустив голову. Не знаю, как у неё что дальше сложилось, но я тоже, в том числе, за ней бегал… Ну а в чём ухаживание выражалось? Портфелем по голове ударить, подножку поставить, ещё чего-нибудь. Вот такая странная любовь…

Владимир постепенно возвращался в более расслабленное состояние. Снова сопровождал свою историю задумчивыми улыбками, погружаясь в воспоминания детства.

– А потом появилась Оксана. Ох, Оксана! Она тут же заметила, что я с Андреевой Леры переключился на неё. Она, в общем-то, была страшная провокаторша. Но тут уже ей портфелем по голове я не бил. Мы с ней часами разговаривали по телефону, домой я её провожал, ещё что-то было. Конечно, дело не доходило ни до какого секса, ни до чего, но вот некая такая пар�