Самостоятельные люди
Всемирная литература
© Владимир Железников
© Оформление. ООО «Издательство Эксмо»
Рыцарь
Саша вышел во двор и огляделся… Двор был пуст, только у гаража, который стоял в глубине, ворота были открыты настежь.
Ну, машины – это была его страсть. Он знал все марки советских автомобилей.
Саша подошёл к гаражу, осторожно заглянул и остановился на пороге. Дальше идти без разрешения он боялся.
Шофёр, совсем молодой на вид парень, возился в моторе «Волги». Он поднял голову и улыбнулся.
– Здравствуйте, дядя, – сказал Саша.
– Здравствуй, малый, если не шутишь, – ответил шофёр.
– Я не шучу. – Саше понравилось, что шофёр назвал его малым. Это для него звучало необычно, ну, вроде как он сродни стал этому необыкновенному человеку, от которого так хорошо пахнет бензином, мазутом и ещё чем-то таким, отчего просто захватывает дух.
– А если не шутишь, вот тебе ведро, принеси воды, – сказал шофёр. – Вон там, в глубине гаража, есть водопровод.
Саша взял ведро, дужка его глухо звякнула. И он, Саша, пошёл в глубь гаража.
В гараже было полутемно, но Саша совсем не боялся, он легко и свободно шёл среди машин. Потом набрал полнёхонько ведро воды, еле дотащил, а когда шофёр сказал, что ведро, пожалуй, было для него тяжёлым, он улыбнулся: «Ерунда, мол, не такие таскали». Хотя в своей жизни не притащил ни одного ведра воды. И сейчас, когда тащил, от собственной неловкости облил себе ноги.
Шофёр залил воду в машину, закрыл капот и протянул Саше руку.
– Заходи, когда будет время, – сказал он. Саша крепко пожал ему руку и ответил:
– Обязательно зайду, я ведь живу в этом доме.
Шофёр уехал, а у Саши на руке осталась широкая тёмная полоса – это шофёр вымазал его руку машинным маслом. Жалко, что во дворе не было ребят: некому было показать шофёрскую заметину. Так и ушёл Саша домой, но шофёра теперь считал лучшим своим другом.
Прошло несколько дней, и как-то этот шофёр, выезжая из ворот, обругал Сашину бабушку. Она стояла в воротах, разговаривала с женщиной и не видела, что загородила дорогу машине.
– Эй, тётка! – грубо крикнул шофёр. – Нашла где стоять, а то толкану машиной, костей не соберёшь.
И Саша это всё услышал. Это так кричали на его бабушку, на самого хорошего, доброго человека! И кричал не кто-нибудь, а его друг-шофёр. Саша покраснел, потом побелел и вдруг бросился со всех ног за машиной. Он подскочил к шофёру и крикнул ему в лицо:
– Если вы ещё раз когда-нибудь закричите на мою бабушку, я вас… я вас ударю! – Он кричал высоким тонким голоском.
Вот сейчас что-то должно было случиться.
– Ух ты! – сказал шофёр. – Какой рыцарь, прямо благородный рыцарь. – Он оглушительно рассмеялся.
Больше он ничего не мог сказать. Просто не знал, что ему говорить. Может быть, ему было стыдно. До сих пор он часто так гремел басом на людей и никогда не задумывался, что обижает их. Он кричал на них и уезжал дальше своей дорогой. А тут впервые ему сказали такие слова. И кто сказал? Маленький мальчик, которого он мог одним щелчком опрокинуть на землю, о котором он даже не помнил, стоило ему уйти с работы. Он даже не знал его имя.
А Саша стоял перед ним, как дикий зверёк, – решительный, отчаянный, готовый до конца отстоять свою бабушку. Он сейчас совсем не боялся и совсем не стеснялся, это было с ним впервые. Пусть все-все люди смотрят на него, а он ничего не боится. Пусть на него смотрят случайные прохожие. И только где-то в глубине его глаз шофёр увидел и боль и обиду. Тогда он сказал:
– Ну, прости, малый, виноват, кругом сто раз виноват, и вы, бабушка, великодушно простите.
Он тронул машину и помахал Саше рукой.
А бабушка хотела сначала отругать Сашу за то, что он лезет не в свое дело, но потом передумала. Разве можно ругать человека за благородные поступки? Нет, конечно! И бабушка это отлично знала. Тем более, что у неё в голове вдруг запела старая, забытая песня. Ей захотелось запеть эту песню вслух, так у неё было радостно на сердце, но она сдержалась. Пели одни глаза, пели тысячи мелких морщинок около глаз, пели губы, они почему-то расползлись в улыбку. Никто бы даже не поверил, что бабушка умеет так весело и молодо улыбаться. Пели руки, когда они стали, непонятно зачем, поправлять шапку у Саши. Так у неё было хорошо на сердце, ведь до чего дожила: Саша заступился за неё! Значит, не зря она сидела около него ночами, когда он болел. Жив человечек.
После уроков
После уроков я зашел в первый класс. Я бы не стал к ним заходить, но соседка поручила присмотреть за ее сыном. Все-таки первое сентября – первый школьный день.
Заскочил, а в классе уже пусто. Все ушли. Ну, хотел повернуться и идти. И вдруг вижу: на последней парте сидит какая-то кнопка, из-за парты ее почти не видно. Это была девочка, а совсем не мальчик, которого я искал. Как полагалось первоклашкам, она была в белом переднике и с белыми бантами, ровно в десять раз больше ее головы.
Странно, что она сидела одна. Все ушли домой и, может быть, уже едят там бульоны и молочные кисели и рассказывают родителям чудеса про школу, а эта сидит и неизвестно чего ждет.
– Девочка, – говорю, – почему не идешь домой?
Никакого внимания.
– Может быть, потеряла что-нибудь?
Молчит и сидит, как статуя, не шелохнется.
Что делать, не знаю. Уйти вроде неудобно.
Подошел к доске, придумываю, как расшевелить эту «статую», а сам потихоньку рисую на доске мелом. Нарисовал первоклашку, который пришел из шкалы и обедает. Потом его отца, мать и двух бабушек. Он жует, уплетает за обе щеки, а они ему смотрят в рот. Получилась забавная картинка.
– А мы с тобой, – говорю, – голодные. Не пора ли и нам домой?
– Нет, – отвечает. – Я домой не пойду.
– Что же, ночевать здесь будешь?
– Не знаю.
Голос у нее жалобный, тоненький. Комариный писк, а не голос.
Я оглянулся на свою картину, и в животе у меня заурчало. Есть захотелось.
Ну ее, эту ненормальную. Вышел из класса и пошел. Но тут меня совесть заела, и я вернулся.
– Ты, – говорю, – если не скажешь, зачем здесь сидишь, я сейчас вызову школьного врача. А он раз-два: «скорая помощь», сирена – и ты в больнице.
Решил напугать ее. Я этого врача сам боюсь. Вечно он: «Дыши, не дыши» – и градусник сует под мышку. Холодный, как сосулька.
– Ну и хорошо. Поеду в больницу.
Честное слово, она была ненормальная.
– Можешь ты сказать, – закричал я, – что у тебя случилось?
– Меня брат ждет. Вон во дворе сидит.
Я выглянул во двор. Действительно, там на скамейке сидел маленький мальчик.
– Ну и что же?
– А то, что я ему обещала сегодня все буквы выучить.
– Сильна ты обещать, – сказал я. – В один день всю азбуку?! Может быть, ты тогда школу закончишь в один год? Сильна врать!
– Я не врала, я просто не знала.
Вижу, сейчас она заплачет. Глаза опустила и головой как-то непонятно вертит.
– Буквы учат целый год. Это непростое дело.
– У нас папа с мамой уехали далеко, а Сережа, мой брат, сильно скучает. Он просил бабушку, чтобы она написала им от него письмо, а у нее все нет свободного времени. А я ему сказала: вот пойду в школу, выучу буквы, и напишем маме и папе письмо. А он мальчикам во дворе рассказал. А мы сегодня весь день палки писали.
Сейчас она должна была заплакать.
– Палки, – говорю, – это хорошо, это замечательно! Из палок можно сложить буквы. – Я подошел к доске и написал букву «А». Печатную. – Это буква «А». Она из трех палок. Буква-шалашик.
Вот уж никогда не думал, что буду учителем. Но надо было отвлечь ее, чтобы не заплакала.
– А теперь, – говорю, – пойдем к твоему брату, и я ему все объясню.
Мы вышли во двор и направились к ее брату.
Шли, как маленькие, за руки. Она сунула мне свою ладошку в руку. Мягкая у нее ладошка, пальцы подушечками, и теплая.
Вот, думаю, если кто-нибудь из ребят увидит – засмеют. Но не бросишь же ее руку – человек ведь…
А этот печальный рыцарь Сережа сидит и болтает ногами. Делает вид, что нас не видит.
– Слушай, – говорю, – старина. Как бы тебе это объяснить. Ну, в общем, чтобы выучить всю азбуку, нужно учиться целый год. Это не такое легкое дело.
– Значит, не выучила? – Он вызывающе посмотрел на сестру. – Нечего было обещать.
– Мы писали палки весь день, – с отчаянием сказала девочка. – А из палок складываются буквы.
Но он не стал ее слушать. Сполз со скамейки, низко опустил голову и поплелся утиной походочкой.
Меня он просто не замечал. И мне надоело. Вечно я впутывался в чужие дела.
– Я выучила букву «А». Она пишется шалашиком! – крикнула девочка в спину брату.
Но он даже не оглянулся.
Тогда я догнал его.
– Слушай, – говорю, – ну чем она виновата? Наука – сложное дело. Пойдешь в школу, сам узнаешь. Думаешь, Гагарин или Титов в один день всю азбуку одолели? Тоже ой-ой как попотели. А у тебя и руки опустились.
– Я весь день на память письмо маме сочинял, – сказал он.
У него было такое печальное лицо, и я подумал, что зря родители не взяли его, раз он так скучает. Собрались ехать в Сибирь, бери и детей с собой. Они не испугаются далеких расстояний или злых морозов.
– Боже мой, какая трагедия, – говорю. – Я сегодня приду к вам после обеда и все изображу на бумаге под твою диктовку в лучшем виде.
– Вот хорошо! – сказала девочка. – Мы живем в этом доме, за железной изгородью. Правда, Сережа, хорошо?
– Ладно, – ответил Сережа. – Я буду ждать.
Я видел, как они вошли во двор и их фигурки замелькали между железными прутьями забора и кустами зелени. И тут я услышал громкий, ехидный такой мальчишеский голос:
– Сережка, ну что, выучила твоя сестра все буквы?
Я видел, что Сережа остановился, а сестра его вбежала в подъезд.
– Выучить азбуку, знаешь сколько надо учиться? – сказал Сережа. – Надо учиться целый год.
– Значит, плакали ваши письма, – сказал мальчишка. – И плакала ваша Сибирь.
– Ничего не плакала, – ответил Сережа. – У меня есть друг, он уже давно учится не в первом классе; он сегодня придет к нам и напишет письмо.
– Все ты врешь, – сказал мальчишка. – Ох, и силен ты заливать! Ну, как зовут твоего друга, как?
Наступило молчание.
Еще минута, и должен был раздаться победный, торжествующий возглас ехидного мальчишки, но я не позволил этому случиться. Нет, это было не в моем характере.
Я влез на каменный фундамент забора и просунул голову между прутьями.
– Между прочим, его зовут Юркой, – сказал я. – Есть такое всемирно известное имя.
У этого мальчишки от неожиданности открылся рот, как у гончей, когда она упускает зайца. А Сережка ничего не сказал. Он был не из тех, кто бил лежачих.
А я спрыгнул на землю и пошел домой.
Не знаю почему, но настроение у меня было хорошее. Весело на душе, и все. Отличное было настроение. Даже петь хотелось.
Дневник «П. М. М.»
Новичок
5 октября
Составил окончательный план экспедиции на Новую Гвинею. Пойду по следам Миклухо-Маклая. Каждый день стараюсь узнать что-нибудь новое об этом острове. Сегодня, например, прочитал, что там, в зарослях манговых деревьев, на болотах, водятся моллюски побольше килограмма! Они забираются в ил и живут семьями.
Удивительное дело! Говорят, папуасы безграмотные и даже не имеют своей азбуки. Это в наше-то время! Решил изучить их язык и составить алфавит. Раз никто до сих пор не занялся папуасской азбукой, то теперь это должен сделать советский человек.
Все записи буду подписывать тремя буквами: «П. М. М.», что значит «Потомок Миклухо-Маклая». По-моему, здорово придумано!.. «П. М. М.».
Михаил Платонович что-то последнее время часто болеет. Если бы не моя страсть к путешествиям, обязательно стал бы врачом, чтобы открыть лекарство от всех болезней.
П. М. М.
17 октября
У нас в классе новичок. Его зовут Гога Иглицкпй. А приехал он из южного города Туапсе. И, главное, он живёт в нашем доме. Хорошо бы с ним подружиться!
П. М. М.
21 октября
На последнем уроке географии Михаил Платонович рассказывал про самую высокую гору в мире – Эверест. Она находится в Индии. Только двое людей побывали на её вершине – шерп Тенцинг и англичанин Хиллари.
Шерпы – маленькая народность в Индии, прирождённые альпинисты, а Тенцинг даже среди них самый ловкий и выносливый. Он носит почётное звание индийских альпинистов – «тигр снегов».
Нужно будет обязательно написать письмо Тенцингу. Мне очень нравится, что он шерп и что он «тигр снегов».
П. М. М.
28 октября
Шли из школы втроём: Михаил Платонович, Гога и я. По-моему, Михаилу Платоновичу Гога тоже нравится. Да и как может быть иначе, когда он такой умный и сильный.
Будем дружить втроём.
П. М. М.
* * *
Димка прочёл свои старые записи и написал:
3 ноября
Мы с Гогой неразлучные друзья. Сегодня обменялись пионерскими галстуками. Хочу дать ему почитать свой дневник. Вдруг он тоже собирается в путешествие. Вот бы поехать куда-нибудь вместе!»
Тут Димка вспомнил, что должен сходить в магазин для Михаила Платоновича, и осторожно вышел, чтобы мама не услышала, а то заставит надеть калоши.
В магазине Димка купил масло и сыр. Придирчиво расспросив, какой хлеб самый свежий, взял несколько ситников. На обратном пути два раза призывно свистнул у Гогиного окна и закричал:
– Пошли к Михаилу Платоновичу!
Через несколько минут они уже влетели к старому учителю. Тот лежал на диване, положив ноги на высокий табурет, чтобы отдыхали.
– Я не один, – смущённо сказал Димка.
– Ты так говоришь, точно привёл ко мне уссурийского медведя.
– Да нет, – рассмеялся Димка, – привёл товарища.
А в комнату уже протиснулся Гога.
– Это ты, Иглицкий? – узнал Михаил Платонович новичка, тяжело засопел и поднялся. – Заходи!
В комнате сразу стало тесно, потому что Михаил Платонович был высокий, широкоплечий и толстый. Он взял сумку с продуктами у Димки и сказал:
– Ну, я пойду на кухню, займусь хозяйством, а вы здесь действуйте согласно настроению.
– Нравится? – спросил Димка. – Стол, понимаешь, без скатертей, которые вечно пачкаются. На кровать можно садиться, как в корабельном кубрике.
Гога только успевал оглядываться по сторонам. Комната учителя была необычная.
Простая железная кровать покрыта шерстяным одеялом. Па стенах висели географические карты и рисунки фрегатов, каравелл и парусных яхт.
Михаил Платонович поставил на стол пузатый алюминиевый чайник, хлеб, нарезанный крупными кусками, открытую банку со сгущёнными сливками.
– Эй, на вахте! – вдруг оглушительно крикнул Михаил Платонович мальчикам, которые прилепились к картинкам на стене. – Не хотите ли отведать горя чего рома?
– С удовольствием, капитан! – ответил Димка.
И ребята уселись пить чай.
Гога и Димка
Прошло несколько недель. Гога чувствовал себя в классе так, словно проучился здесь много лет. На переменах он громко разговаривал и даже любил прихвастнуть.
Один раз сказал, что видел в Чёрном море кита. Когда он такое заявил, Димка отошёл в сторону, чтобы никто не догадался по его лицу, что Гога врёт. А в другой раз выхватил у Михаила Платоновича портфель, а потом хвастался перед ребятами, что учитель его самый первый друг.
Тут уж Димка, который действительно давно дружил с Михаилом Платоновичем, не вытерпел и возмутился:
– Чего ты выхваляешься: «я да я», «мы с Михаилом Платоновичем»! Похвальбушка, вот ты кто!
– А тебе что, завидно? – ехидно сказал Гога. – Мне дал понести, а тебе нет?
«И правда, – подумал Димка. – Видно, я от зависти злюсь. Михаил Платонович ни разу не предложил мне понести портфель, а Гоге дал».
В этот день Димка пришёл домой и написал в дневнике:
26 ноября
Обозвал Гогу «похвальбушкой». Как потом выяснилось, сделал это от зависти.
Никогда раньше не думал, что я такой. Я спросил у Михаила Платоновича, что делать, если человек завидует (конечно, я не назвал себя). Он ответил: «С этим надо бороться».
Буду бороться. Только ещё не знаю как, потому что ведь холодное обтирание и утренняя гимнастика здесь не помогут.
Я узнал, что на Новой Гвинее можно охотиться на кабанов ночью с фонарём. Кабаны там любопытные, сами выходят на свет фонаря.
П. М. М.
Михаил Платонович заболел…
Михаил Платонович чувствовал себя с утра неважно. Покалывало сердце и отдавало в левую руку. Всё же он пришёл на урок, уселся за учительским столом и вызвал Иглицкого.
Михаил Платонович недавно спрашивал Гогу, и тот к уроку не готовился. Он путался, сбивался, а когда заметил, что учитель слушает с закрытыми глазами, начал напропалую врать.
Димка сидел красный и делал Гоге предостерегающие жесты, но тот увлёкся и стал дурачиться. В классе уже все посмеивались.
Но вот Михаил Платонович открыл глаза и посмотрел на Гогу.
– Садись, – сказал он. – Урока ты не выучил.
Михаил Платонович глубоко вздохнул, подошёл к окну и долго стоял спиной к классу. Он прислушивался к ноющей боли в сердце и. смотрел, как школьный дворник поджигал большие кучи опавших листьев. Листья были сырые, горели плохо, и только маленький, едва заметный дымок тянулся кверху.
Все думали, учитель заругает Гогу, но он даже не поставил ему отметки, дождался звонка и молча ушёл.
Димка встретился с Гогой в раздевалке. Тот стоял в своём новеньком тёмно-сером пальто с пушистым воротником.
– Ты что, Михаила Платоновича не будешь дожидаться?
– Нужно очень! Я про него всё узнал, он теперь уже не учитель географии, а пенсионер, бывший учитель… И мне начхать на него. Счастливо оставаться! – И Гога убежал.
Димка хотел броситься за ним. Ему обязательно надо было объясниться с Гогой, но оглянулся и увидел Михаила Платоновича.
– Дядя Миша, вы… – он говорил заикаясь, – вы ничего не слышали? Правда ведь, ничего?
Больше всего на свете Димке хотелось получить отрицательный ответ, но учитель кивнул головой:
– Слышал.
– Это он пошутил, понимаете, он горячий, дядя Миша. Я живо его догоню. Он извинится перед вами! И за урок и вот за эти слова. А, хотите?..
– Не надо, Димка. И потом, я в самом деле ухожу на пенсию.
Никогда ещё их возвращение с Михаилом Платоновичем домой не было таким печальным. Шли они медленно. Михаил Платонович быстро уставал и задыхался. Димка проводил его до квартиры и пошёл домой. Не побежал, как всегда, а пошёл, потому что не разбежишься, когда такие нелёгкие мысли в голове.
На следующий день у Михаила Платоновича случился инфаркт – тяжёлая болезнь сердечных сосудов. Димка впервые слышал это слово. Он принёс в класс весть о болезни учителя. Его стали расспрашивать, как да что, и только один Гога не подошёл. Потом затрезвонил звонок, и ребята побежали на урок, чтобы встретиться с новым учителем географии.
Это оказалась молоденькая женщина с коротко остриженными волосами. Она была красивая, и Димку это неприятно поразило. Но скоро он догадался, почему она была такая красивая: у неё были синие-синие глаза, чёрные волосы, а кофточка под цвет глаз, тоже синяя. «От кофточки», – подумал Димка и успокоился.
Учительница не сидела на месте, как Михаил Платонович, а неслышно расхаживала между рядами, заложив руки за спину.
На перемене Гога шептал в коридоре:
– Вот это учительница! Не то что наш старикан: «вы перепутали вулкан Этну с Везувием», «достопочтенный рыцарь», точно мы англичане из средневековья.
Ребята тоже хвалили её, и Димке вдруг стало одиноко-одиноко. Ему было жалко Михаила Платоновича.
«Ну и пускай все забыли дядю Мишу, мы и без них проживём».
Из школы в этот день Димка шёл следом за Гогой. Он смотрел ему в спину и думал:
«Пальто с хлястиком носит, задавала!» Ему почему-то захотелось догнать Гогу, наскочить и оторвать этот хлястик. Точно от этого стало бы легче. И он догнал Гогу и грубо толкнул его плечом:
– Зайдём во двор. Дело есть!
Димка свернул во двор, не оглядываясь, чувствуя, что Гога идёт за ним без охоты.
– Ну, чего? – насторожённо спросил Гога.
Димка расстегнул пальто и снял галстук.
– Давай мой галстук назад. Разошлись наши дорожки. Я бы тебя, такого, из пионеров выгнал!
– За что, интересно?
– За твою подлую натуру.
Гога тоже снял галстук.
– Ну, ещё чего скажешь?
– А вот чего! – И Димка неожиданно ударил его по щеке.
Гога схватился за щеку и закричал тонким, девчоночьим голосом:
– Ты что дерёшься? Я всем расскажу! Заманил и нападаешь на безоружных!
– Ах, заманил? – сказал Димка. – Тогда снимай пальто, будем драться.
Он вдруг почувствовал приступ ярости. Дрожащими от волнения руками Димка стал снимать пальто, но Гога повернулся и стремительно пустился наутёк. Он бежал, поминутно оглядываясь, а когда увидел, что Димка за ним не гонится, остановился и помахал кулаком:
– Ничего, мы ещё с тобой посчитаемся.
История с дневником
2 декабря
Сегодня у нас на уроке географии был балет. Новая географичка всё время расхаживала, пританцовывая, между партами. А наши растаяли и улыбались ей.
Забыли Михаила Платоновича.
Димка подумал, что бы ещё написать, и вдруг нарисовал во весь тетрадный лист пляшущего человечка и подписал:
Ах, я вам расскажу, как надо танцевать по континентам и островам!
К Михаилу Платоновичу не пускают. Продолжаю изучать Новую Гвинею. Слова Миклухо-Маклая: «Даже падая в пропасть, не теряй присутствия духа», – я взял себе на вооружение.
Через несколько дней мама снова уходит в экспедицию. Но на этот раз недалеко. На поезде ехать всего одну ночь, а потом ещё на санях, к таёжной деревне. Там у них основная база. Моя мама геодезист.
Геологи ищут нефть, алмазы, золото, а потом приходят геодезисты и наносят эту местность на карту.
Обычно, когда мама раньше уходила в тайгу, то оставляла меня на Михаила Платоновича, а теперь я останусь один. Она сказала: «Дмитрий, я надеюсь на твою сознательность», – и почему-то тяжело вздохнула.
П. М. М.
* * *
Димка посмотрел на часы, увидел, что опаздывает в школу, и, торопясь, вместе с тетрадями сунул в портфель дневник.
В этот день дежурным был Гога. На перемене он остался в классе один и вдруг увидел под димкиной партой толстую тетрадь в коричневом переплёте с белой наклейкой и надписью: «Дневник «П. М. М.»
«Димкины записки», – решил Гога. Он помедлил, не зная, что делать. Но любопытство взяло верх. Воровато оглядевшись, наугад раскрыл тетрадь. И сразу увидал пляшущего человечка с подписью: «Ах, я вам расскажу, как надо танцевать по континентам и островам», а ещё пониже, в скобках: «Портрет новой географички».
Гога оглянулся на дверь. Никого. Тогда он подошёл к учительскому столу, положил на него димкин дневник и вышел.
Наталья Валентиновна вошла в класс. На столе лежала развёрнутая тетрадь. Она взяла её, прочла и залилась краской. Димка посмотрел на тетрадь в руках учительницы, и ему показалось, что это его дневник. На всякий случай он запустил руку в портфель – дневника там не было. Кто-то, значит, подложил его учительнице.
Наталья Валентиновна полистала дневник, потом отложила, хотела пройтись, по привычке, между партами, но вспомнила фразу из дневника: «Географичка расхаживала между партами», остановилась.
– Ребята, кто забыл на столе свой дневник?
Все промолчали, толком ещё не понимая, какой дневник. А у Димки от неожиданности всё перепуталось в голове.
– Что ж, – сказала учительница, – тогда я возьму его домой, прочту и, может быть, на досуге догадаюсь, кто этот таинственный «П. М. М.» – Она внимательно обвела ребят глазами, но так и не догадалась, чей это дневник.
– Иванов, иди отвечать.
Она вызвала Димку просто так, а тот решил, что она всё знает.
Он встал, помялся и бросил со злостью:
– А я урок отвечать не буду, я его не выучил!
Наталья Валентиновна удивлённо посмотрела на Димку. Она отлично помнила по отметкам в журнале, что этот мальчик – один из лучших учеников.
– Что с тобой, Иванов? Может быть, ты заболел?
– Ничего я не заболел, а отвечать не буду, я не запомнил…
– Вот как, – сказала Наталья Валентиновна, взяла ручку, отыскала димкину фамилию в списке и помедлила, чтобы успокоиться от всех сегодняшних неожиданностей. – Я тебе ставлю двойку, а после уроков мы ещё поговорим. Но поговорить после уроков не удалось. Когда за учительницей захлопнулась дверь, и классе поднялся шум.
– Видали, герой! – кричал Гога. Отмечать не хочет! А класс должен страдать, да?
Ребята поддержали Гогу. Даже Юра Новиков, смешной долговязый мальчик, самый тихий во всём классе, вдруг заметил:
– Конечно, нехорошо. Зачем ты обидел Наталью Валентиновну? – Он густо покраснел и, чтобы как-то сгладить свои слова, перевёл разговор: – А дневник, интересно, чей?
– Не мой, – усмехнулся Гога и так выразительно посмотрел на Димку, что всем стало ясно, кто его владелец.
«Так это, значит, Гога всё устроил», – догадался Димка. У него тоскливо заныло сердце. Молча отвернувшись, он быстро пошёл по коридору. Он боялся, что если, кто-нибудь догонит, то он не выдержит и заплачет. Но его никто не догнал.
Один
После всех историй Димка в школу больше не ходил. Он просидел два дня дома, а на третий его заела такая смертельная тоска, что он вдруг решил поехать к маме.
«Она, конечно, заругается, но потом всё равно простит». Правда, лучше бы податься к морю и поступить в юнги, но маму жалко. Он ведь у неё на всём свете один, и она у него одна на всём свете. Раньше Димка не понимал, как это: «одна на всём свете», а сейчас понял. И так ему захотелось побыть с мамой, что он тут же стал собираться в дорогу.
Прежде всего Димка пошёл к Михаилу Платоновичу, чтобы узнать, когда его можно будет повидать. Оказалось, только через две-три недели. Тогда он вернулся домой, достал рюкзак, обстоятельно, как это делала мама перед отъездом, составил список всех вещей, которые он собирался взять с собой, и стал укладываться.
На станцию Димка пришёл за два часа до отхода поезда и долго толкался среди мешков и пассажиров, которые спали, укутанные в платки и полушубки, и сами были похожи на мешки с поклажей, пока не пристал к шумной группе молодых парней и девчат.
Оказалось, что они ехали тем же поездом, что и Димка, только дальше. Эти парни и девчата ехали строить новый химический комбинат. С ними Димке стало немного повеселей и как-то храбрости прибавилось.
В вагоне один из парней, которого звали Костя, самый шумный и весёлый, спросил Димку:
– А ты куда едешь?
– К маме, – ответил Димка.
– Сосунок ты, смотрю. Кто же в такое время к маме едет? Давай с нами. Построим комбинат. На доске почёта будешь висеть, большие деньги заработаешь. Тебя как звать?
– Димка Иванов. – …Дмитрий Иванов. Можно сказать, исторической личностью станешь. Это я тебе обещаю. Ну, поедем?
Димка покраснел:
– А оттуда можно маме написать, чтобы не беспокоилась?
Все ребята засмеялись. Димка понял, что над ним шутят, залез на вторую полку и скоро заснул.
Когда Димка открыл глаза, уже светало, но все ещё спали. Только Костя на соседней полке смотрел в потолок и курил.
– А, Димка, проснулся? Ты за вчерашнее на меня не сердишься?
Димка мотнул головой.
– Ну и правильно. И потом, подумаешь, комбинат! Мы лучше с тобой будем новый город рядом с комбинатом строить. Правда, пока об этом ещё никто не знает, только ты да я. Но я ребят уговорю. А уж вместе мы чего хочешь добьёмся. А город будет необыкновенный! Одна улица – голубого цвета, другая – зелёная. Представляешь, все-все дома зелёного цвета. А потом… потом Античная улица, со скульптурами героев древнегреческих мифов: Геркулес там или Прометей, прикованный цепями к скале за то, что он добыл людям огонь. Здорово?
В это время проводник крикнул на весь вагон:
– Станция Сугробы!
Димка соскочил с полки.
– Приехал? – спросил Костя. – Жаль, не дали поговорить. Значит, встретимся в новом городе, на Античной улице, у памятника поэту Гомеру. Запомнил? Ну, дай твою лапу!
Димка пожал Косте руку и, мягко ступая в валенках, побежал к выходу.
Встреча
Димка долго и трудно добирался до маминой базы. Только к вечеру старик, деревенский почтальон, высадил его из саней у избы, где остановилась мама. Да и то её не оказалось дома, потому что, как сообщила хозяйка, она вечерами сидит у начальника экспедиции. И Димка, замёрзший, на негнущихся, затёкших от долгого сидения ногах, пошёл искать маму.
Он шагнул в сени, долго шарил в темноте, больно шибанулся ногой о ступеньку и наконец нашёл дверную ручку.
Он открыл дверь, и клубы пара так заслонили его. что мама даже не узнала Димку.
И тот её не сразу рассмотрел, только услышал её смех и ещё низкий мужской голос.
Когда пар улетучился, мама увидела Димку.
– Димка? – спросила она удивлённо и как-то очень испуганно. – Димка, что случилось?
Но Димка ничего не ответил, он только бросился навстречу маме и, обдавая морозом, тёрся лицом о её толстую, мохнатую кофточку.
– Димка! Ну что случилось? – снова спросила мама.
Димка хотел тут же начать рассказ про Михаила Платоновича, и про Гогу, и про дневник, но вспомнил, что они в комнате не одни.
– Просто я соскучился, – сказал он.
– Нет, ты правду говоришь? Хорошенькое дело! Бросить школу, потому что он соскучился! Ты хоть не обморозился?
– Что я, маленький, что ли? – Димка обиделся, что мама так отчитывает его перед чужим, понуро замолчал и стал смотреть с тоской в сторону.
Это даже заметил тот, который стоял и всё это время молчал.
Он неслышно подошёл к Димке и протянул руку.
– Давай знакомиться. Север Иванович Гаргонов, начальник приисковой группы.
Димка протянул руку, и его озябшие пальцы легли в большую тёплую ладонь Севера Ивановича. А тот не выпускал руку мальчика, грел её, и скоро по димкиным пальцам побежали мурашки, и он впервые за эти дни засмеялся.
– Ты чего? – спросил Север Иванович.
– Да так, смешно, – ответил Димка, – станция «Сугробы», начальник «Север».
– А ты, я вижу, смешняк-человек. Раздевайся.
– Нет, – вмешалась в разговор мама, – мы пойдём домой.
Мама надела короткий полушубок и стала у дверей. Лицо у неё было строгое и от этого чуть жестковатое.
Димка тяжело вздохнул, а Север Иванович печально сказал:
– Ну что ж, идите, только зря. Мы бы сейчас вместе поужинали.
Мама шла впереди, а Димка сзади, стараясь ста вить ноги в мамины следы. Мама ни разу не оглянулась, и Димка вспомнил, как несколько минут назад мама весело смеялась. Димка почему-то вдруг подумал, что он помешал маминому веселью.
Разговор
Но, когда они пришли в мамину комнату, у Димки это настроение прошло. Мама стала такой, какой была всегда. Она раздела Димку, накормила его. Всё она делала быстро, споро. Димка сидел на кровати, укутанный в одеяло, и следил за ней. А потом мама прилегла с ним рядом, и Димка всё ей рассказал. Мама не стала его ругать, а сказала, что у него нет никакой выдержки.
В комнате было уже давно темно, но, сколько Димка ни прислушивался, маминого дыхания не было слышно. «Значит, не спит», – подумал он и тихонько спросил:
– Мама, а тебе здесь хорошо?
Мама долго ему не отвечала. Димке даже надоело ждать. Он решил, что, видно, мама всё-таки спит, но тут раздался её голос:
– Как ты, Димка, странно спрашиваешь. Хорошо! Ведь здесь моя работа.
– Но тебе здесь хорошо? – Он закрыл глаза, чтобы не видеть темноты, и ещё тише добавил: – Или тебе со мной лучше?
Мама опять помолчала, и уже сквозь сон Димка услышал:
– Конечно, мне здесь плохо без тебя.
Утром, пока мама готовила завтрак, Димка вышел во двор, чтобы осмотреться. Когда он вернулся, за столом сидел Север Иванович. Он курил трубку и внимательно слушал маму. Димка не видел его лица, а только широкую спину, обтянутую свитером, чёрный с проседью затылок и загорелую шею.
Мама обернулась к Димке и сказала ему:
– Вот позвала Севера Ивановича. – Она немного смешалась и добавила: – Посоветуемся с ним, как нам с тобой быть. Не возражаешь?
– Ну, начнём военный совет. – Север Иванович посмотрел на Димку. – Хотя, в общем, разговаривать долго не о чем, обстановка ясна. Школу ты, брат, бросил зря!..
Димка вдруг обозлился:
– А вам какое дело, чтобы советовать!..
Север Иванович помолчал, потом встал, его весёлые глаза потухли, а толстоватые, добродушные губы сжались в твёрдую прямую линию.
– Значит, не желаешь принять совет? А я хотел тебе по-дружески.
Мама взволнованно перевела глаза с Димки на Севера Ивановича и сказала с мягким укором:
– Ну как тебе не совестно, Димка! Ведёшь себя, как пятилетний.
И тогда вдруг Димка сказал то, что нужно было, то, что они хотели, наверно, от него услышать:
– Я поеду домой и пойду в школу.
– Вот это мужской разговор! – Север Иванович снова сел на табуретку. – А если наберёшься духа, то ещё и перед учительницей извинишься.
В обратный путь
На следующий день Димку собирали в обратный путь. Север Иванович подарил ему новенькие унты и полевой двенадцатикратный бинокль, чтобы мальчику было не так грустно уезжать. И Димка теперь щеголял в унтах и с биноклем, как полярный исследователь.
На станцию поехали в аэросанях. Дорога, которая показалась Димке такой длинной, когда он добирался к маме, теперь промелькнула незаметно.
Весь путь Димка и мама молчали, а Север Иванович старался их развеселить. Но веселья всё равно никакого не получалось.
Поезд стоял недолго. Мама обняла Димку, и он почувствовал, что она готова вот-вот заплакать.
– Если ты завтра не вернёшься в школу, – сказал Север Иванович, – я перестану тебя уважать.
Димка кивнул, и поезд тронулся.
Димка бросился в вагон, подбежал к окну, нашёл в замороженном стекле маленькую дырочку, сильно подул на неё и увидел маму и Севера Ивановича.
Они смотрели вслед поезду, хотя Димку, конечно, не видели. Они были такие маленькие в этом большом снежном просторе, с высокими сугробами, которые стояли, точно стадо заснувших белых медведей.
На следующее утро к Димке прибежал Юра Новиков.
– Ты откуда узнал, что я приехал? – мрачновато спросил Димка.
Шёл в школу, вижу – у тебя свет, значит, приехал.
А с каких это пор ты в школу стал ходить мимо нашего дома?
Юра покраснел.
– А знаешь, что я, Димка, тебе скажу? Ты гордый одиночка, как лермонтовский Демон. Ничего никому не сказал и сам в дураках остался.
– Это почему же? Уж не потому ли, что я не забыл Михаила Платоновича, а вы забыли?
– А мы тоже не забыли, это во-первых. А во-вторых, Михаил Платонович сам сюда выписал Наталью Валентиновну, потому что она его ученица. Она нам сама рассказала.
Они помолчали.
– В школу пойдёшь? – спросил Юра.
– Пойду, только могу и без провожатых.
Юре стало неловко, что Димка так его выживает, но он всё же остался стоять. Он посмотрел на свои ноги в валенках и сказал:
– Эх, как я наследил! Я тебя подожду в подъезде.
– Ничего, – примирительно ответил Димка.
Он оделся. Они вместе вышли из дому и пошли в школу.
Снова в школе
Наталья Валентиновна вошла в класс и сразу увидела Димку. Он сидел на своём месте, низко склонив голову, и рассматривал что-то на карте.
Хлопнула дверь, и Димка поднял голову. Одну минуту они молча смотрели друг на друга.
Наталья Валентиновна заметила, что Димка немного похудел и глаза у него стали чуть-чуть взрослые. Она заложила руки за спину и прошлась между партами…
После звонка, когда ребята гурьбой собрались возле Димки, Наталья Валентиновна сказала:
– Иванов, пойдём, пожалуйста, со мной в учительскую.
Димка пошёл за Натальей Валентиновной и почему-то вспомнил маму, как он позавчера точно так же шёл за ней по заснежённой улице, и вспомнил Севера Ивановича. И подумал, хорошо или плохо, что на свете есть Север Иванович?
В учительской никого не было. Наталья Валентиновна обрадовалась этому, потому что она чувствовала какую-то неуверенность перед мальчиком.
– Так, – сказала она и провела рукой по волосам. – Сегодня ты можешь зайти к Михаилу Платоновичу. Он тебя ждёт. И потом… – Наталья Валентиновна покопалась в своём портфеле. – Вот возьми. Она протянула ему его дневник.
Димка не знал, что ему делать, и понуро сказал:
– Хорошо. Я зайду.
Он взял дневник и пошёл. Ему хотелось что-нибудь ещё сказать учительнице, он чувствовал себя виноватым перед ней. Димка остановился, но никаких слов не придумал и сказал: