Ваше Сиятельство 10

Сила божественных статуй

– Я тебе позже скажу, что я думаю, – Ольга, задержавшись у люка в тех отсек, хитренько улыбнулась. – Давай сначала доберемся до нашей каюты.

– Она здесь, ваше сиятельство! Сразу за люком во второй технический! – с готовностью отозвался мичман Ленский. – Прошу сюда.

Пол под нами вздрогнул, тело налилось незначительной тяжестью. Лязгнули замки выдвижных опор. Я услышал нарастающий вой генераторов вихревого поля. Скоро он перешел в негромкий визг – корвет взлетал, быстро набирая высоту.

– Ранее утро, а у нас уже важные гости! Здравия вам, госпожа Ковалевская… – сказал мужчина в синей форме капитан-лейтенанта. Взгляд карих, внимательных глаз от Ольги перенесся ко мне: – …господин Елецкий, добро пожаловать на борт «Ориса»! Столь уважаемых персон доставим в пункт назначения за два часа пятьдесят минут. Уже легли на расчетный курс. Извиняюсь, не смог встретить вас лично – пришло сообщение с базы.

– А вы… – я с интересом разглядывал невысокого, седоватого висками мужчину, приветствовавшего нас.

– А я еще раз извиняюсь, не представился сразу: капитан-лейтенант военно-воздушного флота Лосев. Он же командир корвета «Орис». Он же виконт Лосев Тихон Семенович. Кстати, Александр Петрович, я хорошо знал вашего отца. Он часто заглядывал в нашу эскадру. Вмесите с инженерами Старцева сделал много полезнейших улучшений для наших виман. А вас помню еще мальчишкой, и я очень рад, что вы пошли по стопам Петра Александровича. Прошу, господа, вот ваша каюта, – проводив нас вперед, Лосев указал на дверь с небольшой табличкой с имперским гербом и двумя буквами жирными буквами «ВГ». Нажав на ручку, виконт открыл дверь и сказал: – Прошу, располагайтесь. Моя каюта слева ровно через дверь от вашей. Если в каюте меня нет, ищите в рубке – она прямо по коридору. Кают-компания тоже рядом, левее. Буду рад видеть вас шесть тридцать к завтраку. И… – его карие внимательные глаза остановились на мне. – Александр Петрович, очень бы хотелось пообщаться с вами по этой хитрой системе «Одиссей». Работает она великолепно, но у меня накопилось много вопросов, большей частью продиктованных любопытством и некоторыми наблюдениями. Кстати, благодаря «Одиссею» наша вимана самая быстра в имперском флоте.

– И, полагаю, во всем мире, – не без удовольствия заметил я, пропуская Ольгу в каюту. – Насколько я знаю, «Одиссей» ставили еще на четыре корвета, фрегаты и крейсер. Разве ни один из этих боевых красавцев не сравнялся с вашим «Орисом»?

– А вот так вышло, что мы по-прежнему самый быстрый корвет. Фрегаты и крейсер – пока там идут технические работы, но и не могут они сравниться с нашим «Орисом», – отозвался Лосев, жестом руки отослав мичмана и следовавшего за ним квартирмейстера. – Вы располагайтесь, я не буду мешать. Если угодно, завтрак можем подать позже. Можно прямо в сюда.

– Нет, нас все устраивает, – я мельком глянул на княгиню, та кивнула, оглядывая небольшую каюту с тесноватой кроватью и диваном, стенами, убранными деревянными панелями, местами с незатейливой резьбой. – Насчет системы «Одиссей» обязательно поговорим, – заверил я любезного командира «Ориса». – Смею заверить, для меня это очень важно и интересно.

Хотя я читал отчеты о тестах боевых виман на моем устройстве сквозного согласования, вникал в них и имел понимание, как работает «Одиссей» в реальных условиях, для меня интереснее сухих справок было мнение пилотов и самого Лосева.

Когда мы остались с Ольгой наедине, я бросил рюкзак возле тумбочки, подошел к иллюминатору, отодвинув шторку, поглядывая на проплывавший внизу поселок и изгиб реки, красной от утреннего солнца. Затем повернулся к Ольге и сказал:

– Ну, говори. Что ты такое хотела сказать про Ленскую?

– Не терпится, да? – Ольга Борисовна, открыла дверь, рядом со шкафом – она вела в санузел.

– Оль, ну говори. Ты же знаешь, мне это важно, – не сводя с нее глаз, я сел в кресло.

– Ой, Елецкий, извини, тебе это, конечно, важно! А я, наверное, неосторожно задела твои чувства! Чувства к другой женщине! Ведь я всего лишь какая-то там твоя невеста!

– Оль… – я вскочил и подошел к ней. – Ну, Оль… – обнял ее, стараясь улыбнуться. – Ты же знаешь, тебя я люблю больше всех. Ты же у меня самая добрая, самая заботливая, самая всепонимающая.

– Да, да! В том-то и дело, что я всепонимающая, всепрощающая, и стерпеть я могу все, лишь бы тебе было хорошо. Такой же ты меня хочешь видеть? – княгиня не сопротивлялась моим ласкам и позволяла себя целовать.

– И еще ты бываешь капризной и вредной, – заметил я, завершая нарисованный Ольгой образ.

– И это моя единственная слабость против сотни твоих! – заметила Ольга. – Хорошо. Если так интересно по Ленской, то расслабься – я не открою тебе никаких новых фактов. Так что ты зря начал слишком волноваться и что-то додумывать. Но поделюсь своим пониманием госпожи актрисы. По моему мнению, для Светы все что происходит вокруг – это игра. Продолжение игры в театре, которой она во многом живет. Знаю, что и к учебе в школе она относилась как к игре. Для нее понимание таких вещей как «надо», «важно», были смазаны или вовсе не существовали. Ленской гораздо важнее другие категории. Например, «мне нравится», «хочу». Понимаешь меня?

– Вполне. Я тоже ее вижу такой, – согласился я, отпустив Ольгу.

– Да ты сам такой, Саш. Вы вообще с ней во многом похожи. Вот теперь мучайся, столкнувшись со своим отражением. Хотя для нее все вокруг игра, к игре она относится очень серьезно, – продолжила Ковалевская. – В моем понимании, она тебя на самом деле любит. Нет в этом ни капли притворства. Но как бы тебе объяснить яснее… Для нее это все равно игра, очень серьезная с самыми настоящими чувствами. Вот как настоящая актриса может вживаться в образ и со всей глубиной переживать происходящее на сцене, так она со всей глубиной переживает свой спектакль отношений с тобой. И все бы хорошо, только есть одна возможная неприятность для тебя: в один день без всяких видимых причин она может решить, что этот спектакль закончился. Закончился лишь потому, что она решила, что так хочет. И ты будешь недоумевать, что с ней случилось, почему она себя так ведет. Я не говорю, что это произошло, но это может случиться очень неожиданно для тебя. И ей может захотеться играть в каком-то другом, выдуманном спектакле. Она воспринимает это все, не так как большинство людей. Вот, например, я: если мое отношение к тебе когда-то поменяется, то это не может случиться без веских на то причин. Чтобы я к тебе стала относиться прохладнее мне нужны веские основания. А у Ленской может это случится сразу и без явных причин.

Я пару минут молча думал над ее словами. В общем, Ольга мне ничего нового не открыла. Она любит ковыряться во всякой психологии, и просто по-своему показала то, что я и так видел. При этом неспециально, но очень неприятно нажала на том, что Светлана может остыть ко мне. В чем безусловно Ольга Борисовна права, так это в том, что я с Ленской во многом похож. Ведь для меня эта жизнь в самом широком смысле – игра. Очень большая игра. Но при этом я так же, как Светлана, отдаюсь этой игре целиком. Неужели я тоже актер? Актер, для которого сценой и декорациями стал весь мир. Множество миров! Такая мысль мне раньше не приходила, но вот благодаря моей невесте…

– Расстроился? – вывела меня из задумчивости Ольга. – Не переживай слишком. Я лишь сказала о возможном неприятном, чтобы ты был к такому готов, но этого может не случиться за всю нашу долгую жизнь.

Боги! Она меня, Астерия, уговаривала как неразумного мальчишку! Ольга Борисовна в самом деле золотой человек! Когда я говорю ей, что она для меня самая-самая и я ее люблю больше всех, то я ни капли не кривлю душой. Я люблю Ковалевскую!

– Нет. Но переживаю, – я даже тихо рассмеялся. – Пойдешь на экскурсию по корвету?

– Сам сходи. Я разберу свои вещи. Взяла кое-что из одежды, хотя, наверное, зря. Мы же там не задержимся больше чем на день-два. А потом, – она подняла рюкзак, – потом можешь меня проводить к пункту управления ракетным вооружением.

– Это еще зачем? – не понял я.

– Затем, Елецкий. Не только ты такой весь полезный и занятый. Мне профессор Белкин на днях скинул первое задание: продумать как можно усовершенствовать логическую систему наведения ракет. У меня уже есть кое-какие мысли, но сначала я хочу видеть своими глазами, как это устроено на боевом корабле, а не на экране коммуникатора. Да, кстати… насчет экрана коммуникатора. Вчера под вечер я видела кое-что на нем. И это касается твоих божественных подруг.

– Да, ты же хотела об этом сказать что-то важное, – вспомнил я. – Что там с моими небесными девочками?

– Чтобы проверить что, нужен коммуникатор. Я от папы слышала, что возле статуи Артемиды собралось много людей. Как я поняла, из-за того, что закрыли ее храмы, народ начал собираться у статуй и открытых алтарей. Потом, уже перед сном я включила коммуникатор и посмотрела новости по этой теме. Видела несколько фотографий, где сквер Небесной Охотницы и площадь возле Восточных Механиков заполнены людьми, – пояснила Ковалевская.

– Отлично! Мы же этого и добивались! Значит, наши статьи в газетах работают! – возрадовался я, теперь еще более ясно понимая силу волнений Перуна. Великий метатель молний сам виноват: сглупил – принял непопулярное решение. На его месте куда разумнее было не наказывать Арти, а поддержать ее, выразить сожаление, что не помог ей в сражении на острове ацтеков.

– Знаешь, что мне в тебе, Елецкий, нравится? – спросила Ольга, прищурив левый глаз, и заняв дразнящую позу – это она делать умела.

– Ну-ка открой. А то гораздо чаще приходится слышать, что тебе не нравится во мне, – я, подражая ей, тоже прищурился.

– Нравится то, что ты сейчас сказал «наши» статьи, хотя они почти целиком твои. Я в их написании почти не участвовала. И так ты делаешь часто: на словах и в делах прочно связываешь меня с собой. Мне это приятно, – сказала княгиня, вернувшись к открытому рюкзаку.

Коммуникатор нам любезно предоставил виконт Лосев Тихон Семенович, и я еще раз убедился, что наши статьи точно попали в цель: статуи Артемиды, как и ее алтари стали объектами поклонений и местом выражения благодарности Небесной Охотнице. Мне захотелось ментально обратиться к Арти, узнать, как у нее теперь складываются отношения с Перуном, этот вопрос я решил отложить до возвращения в Москву. Уже вернувшись домой, в нашем родовом зале богов, я обязательно обращусь к ней, попрошу явиться и попытаюсь уговорить мою возлюбленную остаться у меня на ночь. Вряд ли она согласится на всю ночь прервать божественную связь, но я попробую. Потому как знаю: все эти божественные связи, которыми так дорожат боги, на самом деле не имеют большого практического смысла. Все это – просто ритуальные шаблоны, и их значение излишне переоценено самими богами. Как люди порою слишком связаны всякими верованиями, которые не имеют реальной силы, так и боги страдают подобными глупостями, только на ином, более высоком уровне. Именно это не дает им в достатке свободы и заставляет скорее спешить в свой мир, едва появившись в нашем.

Перед завтраком я вместе с мичманом Ленским прошелся по «Орису», оглядев и даже пощупав все интересующее меня устройство корвета. Поделился с мичманом впечатлениями о вимане, а потом невзначай спросил, не является ли он отпрыском рода виконтов Ленских. Назвал имена отца и матери своей возлюбленной актрисы. Однако, мичман оказался всего лишь однофамильцем и даже не дворянином. Предки его служили в имперском военно-морском флоте, а вот он пожелал подняться повыше – подался во флот воздушный.

После завтрака, когда мы уже подлетали к Тюмени, Ольга вновь вернулась к разговору о Глории. Случилось это неожиданно, когда мы вернулись в нашу каюту и стали возле иллюминатора. Ковалевская делилась своими соображениями по системе наведения ракет, которую ей показывал капитан-лейтенант Лосев, говорила о том, что эффективность ее можно повысить раза в полтора, если задействовать дискретно-когнитивный подход, а потом этак неожиданно, повернулась ко мне и спросила:

– Так что у тебя с Глорией? Давай, рассказывай. Я – догадливая девочка, Саш. И знаю, что ты не просто так к ней ходишь. И не просто так стараешься уйти от этого разговора.

* * *

Если бы господин Терри начал бы говорить это чуть раньше, то он, возможно, успел бы в полной мере насладиться игрой эмоций на лице Майкла. А так, у него просто не хватило на это времени. Все же столь важные слова Брайн успел сказать:

– Обмена не будет, барон! Потому, что вы сегодня умрете! – после этого он точно посланник сил зла выпустил изо рта густые клубы табачного дыма. Пыхнул сигаретой, несколько мгновений любуясь, как бледнеет, вытягивается в изумлении лицо Майкла Милтона.

А следующий миг упал на пол от сильного удара бронзового светильника по затылку.

– Синди, ты убила его! – бледнея проговорил Майкл, совершенно не понимая происходящего. Слова, сказанные господином Брайном Терри, еще не дошли до него в полной мере. Возможно, он даже не слышал их, глядя, как мисс Стефанс вместо того, чтобы взять мусорную корзину, подняла высоко над головой тяжелый светильник и потом обрушила его на голову Брайна, стоявшего к ней спиной.

– Надеюсь, что да! Потому, что он хотел убить тебя! – с недоброй ухмылкой отозвалась Синди. – Майкл, дорогой, не стой так! Там подъехал негодяй Эндрю, он как раз и должен был лишить тебя жизни! Я слышала разговор этого негодяя. Давай, бери ключи! Нужно бежать отсюда!

– Но как, Синди?.. – Майкл так и стоял неподвижно с открытым ртом, не в силах так быстро оценить сказанное мисс Стефанс.

– Ключи, Майкл! – сжав кулачки, пискнула Синди. Тут же поняла, что барон Милтон сейчас ей не помощник. Сама наклонилась, перевернула тяжелое тело Брайна на бок.

Связка ключей, должна быть прикреплена к ремню Терри кожаным шнуром – это мисс Стефанс точно знала, наблюдая за ним, когда он открывал двери. А то, что кожаный шнурок так просто не порвать – для этого надо было приготовить нож – Синди не подумала. Ей ничего не оставалось, как схватиться за связку с ключами и изо всех сил потянуть.

– Майк, помоги! Дорогой, скорее! Скорее! Скорее же! – взмолилась она, понимая, что счет идет на секунды. Если Эндрю поднимется сюда раньше, чем они сбегут, то он убьет вовсе не Майкла, а ее.

– Да, мисс Стефанс. Чем я могу помочь? – Майкл никак не мог справиться с потрясением.

– Ну, Майкл! – пискнула Синди и, упираясь каблучком правой ноги в полный живот Брайна, потянула изо всех сил связку ключей.

Тонкая полоска кожи лопнула или вырвалась из крепления. Теперь ключи были в руках Синди.

Однако добавилась новая неприятность: оказалось, что Брайн еще жив. Открыв глаза, он оторвал от пола мокрую от крови голову, зарычал и успел схватить Синди за ногу. Сдавив ее с остервенением, господин Терри зарычал. Одновременно со стороны столовой послышались тяжелые удары в дверь – ломились Мишель и Джозеф. Синди заперла дверь в столовую и подперла ее тумбочкой, затем еще закрыла дверь в коридор, сунув в ручки швабру. Но такое препятствие вряд ли бы задержало их на долго.

– Майкл! – тоненьким голоском пропищала мисс Стефанс, понимая, что ее сейчас просто убьют. И для этого даже не нужен Эндрю: Брайн Терри задушит ее, как только дотянется до ее горла.

Брайн дернул уборщицу на себя. Тонкая кость ее голени едва не сломалась в его сильных пальцах. Второй рукой он успел схватить Синди за юбку, потянул, разрывая ее. Платье треснуло по шву, так что худенькая грудь мисс Стефанс оказалась на свободе.

Синди от ужаса даже забыла о бароне Милтоне, но он наконец вышел из оцепенения. Подбежал к ней, схватил ее, стараясь вырвать и рук господина Терри. Между тем удары в дверь столовой стали сокрушительными. Послышалась гневная ругань Джозефа.

– Ударь его! Ударь! – взмолилась Синди, подумав, что Майкл делает сейчас совсем не то, что требовалось. Вместо того чтобы ей помочь, он скорее помогает Брайну разорвать ее на куски.

– Чем, мисс Стефанс? – спросил барон Милтон. Не дожидаясь ответа, схватил со стола бутылку виски и ударил ей Брайна по голове вскрикнув: – Немедленно отпустите ее, негодяй!

– Табуреткой! – подсказала Синди, видя, что разлетевшаяся о лоб бутылка виски, лишь поцарапала крепкую голову Брайна, который, к счастью, не имел сил встать.

– Но, мисс!.. – попытался возразить барон Милтон. Однако, то ли увидев в глазах Синди холодный, беспощадный блеск, то ли услышав звук ломающейся двери и матерную ругань Джозефа, схватил табурет и опустил его на голову Брайна.

Вместе со звуком удара, послышался хруст черепа или досок табурета.

– Я убил его! – испуганно вскрикнул Майкл.

– Очень на это надеюсь! – Синди вцепилась в его руку и поволокла за собой.

Для нее оставалось загадкой, почему в дом до сих пор не зашел Эндрю. Да, он говорил с кем-то на улице возле своего эрмимобиля, но он же должен был услышать шум и крики в доме.

– Сюда! – мисс Стефанс, не стесняясь разорванного платья, потянула барона к выходу во двор. То, что он был захламлен и там давно перегорела лампочка, это было им на руку. Синди каждый день выносила мусор через эту дверь, которую открывал Брайн или Мишель, но теперь ей предстояло открыть ее самой.

Вот только мисс Стефанс могла не успеть это сделать: в тяжелой связке ключей имелось не менее десятка – попробуй, подбери нужный сразу! А дверь в столовую уже вынесли. Послышался грохот упавшей тумбочки.

Синди поняла, что не успеет найти нужный ключ. Даже если бы боги сами вложили ей этот ключ в руку, Синди бы просто не успела вставить его в замочную скважину.

Вопросы от женщин

Боги, как я не люблю некоторые вопросы от женщин!

Тем более своих, самых любимых женщин! Уж тем более вопросы заданные невовремя! Полагаю, я не один такой, и со мной в этом солидарны почти все мужчины.

Итак, Ольга Борисовна меня прижала. Она долго ходила вокруг да около, и вот спросила почти напрямую.

– Оль, дорогая, ну что за вопрос? Конечно, я хожу к ней не просто так – она же императрица. К ней никто не ходит просто так, чайку попить, – ответил я, бросив взгляд на часы и подумав, что мы подлетаем. Скорая посадка могла бы спасти меня от разговора – разговора ненужного ни мне, ни самой Ковалевской. Ну зачем мой невесте неприятные эмоции?

– Елецкий, не валяй дурака! Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. У тебя с ней уже сложились тепленькие отношения? Или очень-очень тепленькие? Знаешь, как выдают тебя глаза, когда речь заходит о Глории? – княгиня с хитроватым и в то же время недобрым прищуром смотрела на меня. Этакий пронзительный, испытывающий взгляд. Мне даже вспомнилось: в одной из детективных историй подозреваемому светили в глаза синим туэрлиновым светильником, пытаясь узнать правду.

– Мне даже интересно было наблюдать за тобой, – продолжила Ольга. – Спрошу о ней и смотрю, как ты пытаешься замять разговор, а глазки твои сразу становятся беспокойными и виноватыми. Ты ведь прекрасно понимаешь, что герцогиня Ричмонд вовсе не миссис Барнс, отношения с которой меня не слишком волнуют. Может даже хорошо, что Элизабет есть с тобой. Глория это совсем другое. Она – злая волшебница из моего детства! Тогда я очень переживала за своего папу и за всю нашу семью, пока за нас не вступился сам император! А теперь оказывается, что эта злая волшебница может завладеть сердцем моего жениха. Или уже завладела? Ты понимаешь, что для меня это значит?

– Очень понимаю. Оль, – я взял ее руку, сразу пуская «Капли Дождя» – насылая на княгиню покой и налаживая ментальный контакт. Ковалевская не сопротивлялась, и это было добрым знаком: она не встала в капризную позу, как иногда это бывало, а была готова к пониманию. – Пожалуйста, взгляни на все сказанное по-другому. Ведь ты сейчас сама сказала, что Глория для тебя злая волшебница из твоего детства. Но ты давно повзрослела и теперь прекрасно понимаешь, те детские сказки – не важно добрые или злые – детские страхи и фантазии – все это давно осталось в прошлом. Настоящая жизнь – она другая, не такая, как раньше казалась. И люди в ней другие. Я тебе рассказывал о другой Глории, у которой тоже есть правда, своя правда. И ты это поняла, просто не желаешь принять. Ты упорно держишься за то понимание, оставшееся с детства, будто она – заклятый враг или вовсе злая волшебница, которая только и думает, как всех погубить. Заметь, цесаревич, у которого отношения с Глорией в прошлом были намного острее чем твои, готов принять примирение с ней и даже очень рад такому повороту. И твой отец счел это полезным для всех нас, для нашей империи. И Денис Филофеевич, и Борис Егорович лучше тебя помнят и знают то время, потому как ты тогда была совсем девчонкой. А значит их выводы более верные. Просто перестань видеть в Глории заклятого врага на все времена! – призвал я, продолжая мягко сживать руку моей возлюбленной.

Ольга успокаивалась, но вряд ли в ее сознании могло поменяться что-то так быстро и основательно, как мне того хотелось. Я видел напряжение и несогласие на ее лице.

– Такой пример, – продолжил я, – Родерик изначально был моим врагом, выполнявшим заказ банды Лешего и готовым меня убить. Теперь друг мне и возлюбленный Талии, в судьбе которой едва ли не сыграл роковую роль. О примере с Сухровым я уже говорил. Ты прекрасно знаешь, насколько недобрые отношения у меня с ним были и знаешь, как поменялся этот человек и его отношение ко мне. Оль, прошу, не надо цепляться за прошлое. Тем более за его темную сторону. Ты хотя бы просто попробуй понять Глорию – поставь себя на ее место. Место юной жены императора, прибывшую из другой страны, которая одинока во дворце и которую многие не любят и даже ненавидят.

– Хватит, Елецкий, меня уговаривать! Я бы никогда не оказалась на ее месте! И никогда бы не поступила так, как поступала она – уже говорила об этом! Я бы не окружила себя такими негодяями, как князь Козельский и подобными ему! – ответила Ольга Борисовна, но по ее взгляду я догадался, что в княгине больше нет прежнего яростного сопротивления по примирению с Глорией хотя бы в мыслях. – Зачем ты пытаешься меня уговорить? Хочешь, чтоб я позволила тебе сделать еще одной твоей женщиной? Говори прямо!

Прямо я предпочел не говорить. Во-первых, я сам пока не понимал, какие сложатся отношения между мной и императрицей. А во-вторых, не хотел делать Ольге больно своей прямотой. Пусть она сначала свыкнется с мыслью, что Глория больше не враг. Пусть Ковалевская поймет, что все то, что она вынесла из детства относительно образа Глории, во многом плод детских фантазий и страхов. Я сказал:

– Оль, как она может стать еще одной моей женщиной? Подумай сама. Она императрица, да еще при живом муже! Мои женщины – это Ленская и Стрельцова. И в самую первую очередь – ты. С вами я провожу время так часто, как только могу. Поэтому не досаждай себе этой мыслью. Не скрою, Глория, несмотря на возраст, меня привлекает. И у меня с ней действительно теплые отношения. Как-то вышло так, что мы с ней сблизились. Явление Геры многое поменяло между нами. И ты, пожалуйста, пойми, что иметь с Глорией личные отношения мне очень полезно. Полезно не для меня: а для нашего общего дела. Ведь именно так мы можем снять и уже сняли напряжение в самом верху имперской власти, – конечно, говоря это, я несколько кривил душой. Ведь всего названного можно было добиться вовсе не переступая порог спальни императрицы.

– Еще что важно: у Глории очень тесные отношения с маркизом Луисом Этвудом, – продолжил я. – Я уже говорил, что она, после смерти Филофея, может переехать в Британию, где разворачивается борьба за престол. У Этвуда неплохие шансы стать императором, и Глория может стать его женой. Оль, подумай сама, разве нам не нужны добрые и тем более личные отношения с императрицей Британии? Я говорю о всей России.

– Ты целовался с ней? Отвечай, Елецкий! И не пытайся меня увести в сторону! – неожиданно вспыхнула Ольга Борисовна.

– Да… – нехотя признал я, ожидая еще более тяжкого вопроса.

– Саша, сука! Проститутка! Если угодно, политическая блядь! – она ударила меня кулачком в грудь, потом прижалась к тому же самому месту щекой и заплакала.

– Оль, ну, пожалуйста… Не плачь, – я обнял княгиню, глядя ее золотистые, самые роскошные в этом мире волосы.

– Ненавижу тебя! – всхлипывая произнесла она. – И люблю! Как же трудно с тобой!.. Как ты меня злишь!.. Ты меня просто убиваешь!

Я молчал, позволяя ей все это пережить и хоть как-то смягчить своим теплом.

– Моей лицензии уже все, да?! Новую хочешь?! Во имя интересов Отечества?! – Ковалевская вскинула голову, глядя мокрыми, синими глазами на меня. И, не дожидаясь моего ответа, сердито продолжила: – Как ты мог?! Она старше тебя в два раза! Она просто старая сука! Ее сын даже старше тебя! Боги, ну почему ты такая шлюха?! Надеюсь, тебя Артемида за это накажет!

– Оль, дорогая, ничего же плохого не случилось, – произнес я, понимая, как глупо звучат мои слова.

– Пусти! Пойду умоюсь. Уже скоро посадка, – она вырвалась из моих рук и направилась санузел.

* * *

«Орис» приземлился примерно на том месте, где прошлый раз сажал виману Борис Егорович, и выходя из корвета вместе с Ковалевской я вспомнил, как нас здесь же у изгиба дороги атаковал боевой робот «Кребб-20–14». Тогда нам довелось пережить несколько сумасшедших по нервному напряжению минут. Ольга, наверное, тоже вспомнила именно этот случай – ее пальцы вцепились в меня в тот момент, когда княгиня смотрела на проплешину в траве, оставшуюся после той схватки. А я подумал, что до настоящей минуты тот случай как-то забылся, и мне даже неизвестна причина столь необычного поведения машины. Докопались ли инженеры до проблемы или она осталась нерешенной, я не знал.

Когда мы сошли по трапу, я смог осмотреть край посадочной площадки, примыкавший к тайге и отделенный от нее лишь заграждениями из бетонных столбиков и колючей проволоки. Там по-прежнему несли патрулирование «Креббы», но более новой модели. И там же, тускло поблескивая броней стояло два корвета и эсминец имперских военно-воздушных сил. Я был почти уверен, что все они оборудованы моей системой «Одиссей». Такие виманы в первую очередь передавали в «Сириус». Скорее всего, только в «Сириус», где помимо наземных сил создавался боевой воздушный кулак.

– Ваше сиятельство! Здравия вам! – раздался добрый басок со стороны темно-зеленых армейских эрмимобилей.

Я тут же обернулся, узнавая голос полковника Стародолцева, того самого, который встречал нас, когда мы прилетали сюда с Ольгиным отцом.

– Вам здравия, Сергей Семенович! – отозвался я. – Чего так скучно сегодня? Ваши «Креббы» бегают в сторонке и даже не пытаются нас убить. Я-то надеялся проявить хоть немного героизма перед моей невестой, а вот нет никакой возможности.

– Ольга Борисовна… – Стародольцев слегка коснулся руки княгини. При его огромном росте и немалой силе в теле, скованной полевой формой, Ольга казалась вовсе маленькой и хрупкой. – Вам очень рад. Вы точно богиня и свет в нашем слишком мужском месте.

– Я видела у вас немало светлейших красавиц, – отозвалась Ковалевская. – Вот, к примеру, кое-то из «Грифона». Мне даже боязно передавать вам Александра Петровича.

– Насколько я слышал… – полковник Стародольцев, поздоровавшись с Лосевым, отвел нас в сторону, – нам Александра Петровича никто не отдает. По этому случаю весьма возмущался Бердский и даже сам генерал. Или что-то поменялось? – он вопросительно глянул на меня.

– Я – человек подневольный. Как решили в самых верхах, так тому и быть, – отозвался я, намекая на решение цесаревича. – Но насколько мне известно, я все равно ваш. Сюда приписан.

– Формально! – заметил Стародольцев погрозив мне пальцем. – Ладно, раз сегодня «Креббы» не желают буянить, давайте я вас сразу до штаба. Или есть желание сразу в расположение Бердского? Да, кстати, – спохватился он, – та комната во втором доме спец состава по-прежнему за вами, граф. Могу и туда подбросить, – он кивнул на армейский эрмик с огромными ребристыми колесами. Такие называли «болотниками», потому как они вполне ходили по таежному бездорожью и даже по местным болотам, что тянулись перед Ирстимским кряжем.

– Если насчет нас никаких распоряжений свыше нет, то давайте туда, – согласился я, только сейчас догадавшись забрать у Ковалевской ее рюкзак.

– Распоряжение одно: организовать вашу явку к одиннадцати на штабную площадь. Именно вашу явку, Александр Петрович. И это обязательно, – уже строго сказал Стародольцев, дав знак поручику и несколькими бойцами, грузиться во второй эрмимобиль. Повернувшись ко мне, добавил: – Вы тоже располагайтесь. Ольгу Борисовну на мягкое – он указал на кресло рядом с местом извозчика, – Я минутку переговорю с Лосевым.

– Так из-за кого тебе боязно передавать меня в «Грифон»? – полюбопытствовал я у Ковалевской, когда Стародольцев отошел к команде корвета.

* * *

– Сюда! – решила мисс Стефанс, открывая дверку в старый, объемистый шкаф без полок, где она хранила поломойные принадлежности и тряпье.

– Но мисс Стефанс!.. – воспротивился Майкл, не совсем понимая, что она от него хочет. Если эта взбалмошная дама действительно желала, чтобы он залез в шкаф, то… Это же просто глупо! Его все равно найдут люди господина Терри. И тогда они его наверняка убьют. И еще вопрос: сама Синди что собирается делать? Где спрячется она?

– Сюда! – теряя терпение, прошипела уборщица. – Нет времени на споры!

Синди, хотя и была дамой хрупкой, но вдруг воспряла силами и едва ли не затолкала барона Милтона в шкаф. Затем, каким-то невероятным образом поместилась там же сама. Поймала пальцем шнурок, свисавший с ручки двери, и притянула ее, плотно закрыв шкаф. Они вдвоем с Майклом остались в полной темноте, тесно прижавшись друг к другу.

– Нас убьют. Двоих… – обреченно прошептал барон Милтон. – Эти страшные люди такого не простят!

– Помолчи! – прошептала в ответ Синди, касаясь губами его подбородка.

В следующий миг Майкл почувствовал ее поцелуй. Тоже в подбородок. Потом в щеку и в губы. Барон Милтон хотел было возразить, но гнусавый голос Джозефа зазвучал рядом, шагах в десяти. Ему ответил Мишель. Послышались торопливые шаги на лестнице. Звук распахнувшейся двери и изумленный вскрик Мишеля. Позже к нему добавился голос Эндрю, переходящий на возмущенный крик.

– Жалкие ублюдки! Сопляки! Где были вы! – орал Эндрю Аддерди.

Оправдания Мишеля были почти не слышны. Послышался грохот чего-то тяжелого и звон разбитой посуды.

– Все хорошо, дорогой! Не бойся! Я спасу тебя! Немного потерпи, мы убежим отсюда, – прошептала Синди снова целуя Майкла в губы.

– Мисс Синди… – простонал Майкл. – Это все бессмысленно… – он не сазу понял, что его рука лежит на талии уборщицы, при чем на оголенном участке тела, каким-то образом проникнув под разорванную ткань платья.

Именно в этот момент, когда мысли разрывали голову Майкла от страха за собственную жизнь; Синди вдруг сказала:

– Я тебя люблю, Майкл! С первого дня, как только увидела! Я люблю тебя!

То ли Майклу показалось, то ли на самом деле она сказала это слишком громко. Настолько, что барон Милтон содрогнулся. От людей Брайна Терри она ни раз слышал, что мисс Стефанс – дама с большими странностями, и сейчас он в этом убедился сполна. Оба они были обречены, оставался лишь вопрос, как быстро их найдут в старом шкафу, а она спрашивает такие крайние глупости!

– А ты любишь меня? – прошептала мисс Стефанс, прижимаясь к нему своей маленькой, но твердой грудью.

Из-за ее вопроса, из-за страха, сковавшего так, что Майкл не мог даже пошевелить рукой на ее голом боку. Эндрю Аддерли, продолжал орать на Мишеля и Джозефа, барон Милтон уже не слышал его слов. Крики, ругань сместились в коридор, ведущий к столовой, затем к лестнице на третий этаж.

– Он не мог уйти! Я стоял у входа, говорил с Крысенышем! – негодовал Аддерли. – Не хотите ли вы сказать, что я идиот и он проскользнул мимо меня?!

– Может ему помогла эта шлюха Синди? – предположил Джозеф. Его шаги раздались рядом со шкафом, где прятался барон Милтон и мисс Стефанс. – Она могла открыть черный ход! Кстати, где она?!

– Конечно бежала с ним! – решил Мишель, додумывая картину произошедшего. – Сука! Уж не подослали ли ее? Может ее наняли русские? Ее вообще проверял кто-то? Кто эта сука на самом деле?!

– Дверь закрыта! – прорычал Аддерли из-за всей силы рванув ручку двери, ведущую во двор.

– Они могли ее закрыть с той стороны! – предположил Джозеф. Тут же послышался грохот перевернутого ведра и звучные маты.

– Бегом на улицу! Может они еще во дворе! – распорядился Эндрю Аддерли. – Бегом! Я сообщу Батлеру и гляну третий этаж!

Когда шаги стихли, Майкл, почти не дышавший, позволил себе один глубокий вдох, и снова задержал дыхание.

– Не бойся, дорогой, – прошептала мисс Стефанс. – Я же сказала, спасу тебя! Эти негодяи собирались сегодня убить тебя – я подслушала.

– Спасибо, – еле слышно произнес барон Милтон. Его ладонь, неясно каким образом пробравшаяся в разрыв платья, сползла почти на ягодицу Синди.

– Ты не сказал мне, – прошептала уборщица, настаивая на недавнем вопросе. – Мне это очень важно знать! Говори!

– Что сказать? – не понял барон.

– Ну как же? Ты меня любишь? – прошептала мисс Стефанс, слегка потираясь о него.

– Да, – отозвался Милтон.

Он сам не знал, почему так сказал. Наверное, потому что не хотел обидеть ее в этот момент. Еще потому, что не задумывался над ответом. Ведь смерть по-прежнему грозила им. Даже казалась неотвратимой. Разве не глупо ли в такие минуты говорить о любви?

– Я знала, Майкл! Я видела, как ты смотришь на меня! Ведь я каждый день убирала твою комнату, хотя Брайн запрещал мне это делать. Я так рада, что мы убили его! Этого негодяя! Жирного ублюдка! Теперь от его крови полы будет трудно отмыть! – она тихонько хохотнула. – Дорогой мой, сейчас мы выберемся отсюда. Пока не вернулся Джозеф с Мишелем… – Синди осторожно приоткрыла дверь шкафа и зазвенела ключами, которые сжимала в кулачке.

– Здесь же Эндрю! – испуганным до хрипоты шепотом произнес Майкл. – Он сейчас спустится с третьего этажа!

– Ничего. Надеюсь, успею открыть! – отозвалась Синди, еще громче зазвенев связкой ключей и сделав шаг в темноту.

«А если не успеешь?», – пронеслось в голове Майкла, и от этой мысли на сердце стало холодно, словно его сжала ледяная лапа смерти. – «Даже если она успеет, то дальше что?», – лихорадочно рассуждал барон Милтон. – «Мне некуда бежать! Люди Уэйна очень быстро найдут меня в Лондоне! Говорят, у них даже есть такие маги, которые находят людей быстрее, чем сотня собак-ищеек!».

Синди звенела ключами все громче и громче, словно собираясь убить барона Милтона одним этим звоном. Через минуту-другую послышались решительные шаги – Андрю спускался по лестнице с третьего этажа. И хотя здесь, перед дверью в черный ход, был густой полумрак, господин Аддерли должен был сразу заметить Синди, пытавшуюся подобрать ключ от замка.

Раны и ордена

– Синди, тише! Тише! – сдавленно, шепотом взмолился Майкл.

Замок щелкнул, и дверь с жутким скрипом приоткрылась.

– Бежим, дорогой! – взвизгнула Синди так громко, что ее наверняка слышал не только Эндрю, но и Джозеф с Мишелем, выбежавшие на улицу.

Майкл замер в нерешительности. Он бы предпочел затаиться и молиться богам. Молиться, в надежде, что его жизнь не оборвется сегодня! Но мисс Стефанс уже выдала их своим визгом. Она же и вывела барона Милтона из оцепенения, схватив за руку и выдернув из шкафа.

Едва они вбежали в темный коридорчик, Синди щелкнула задвижкой. Она успела запереть дверь перед самым носом Андрю Аддерли. Спасительный лязг железа, продолжили громовые удары в дверь и маты. Удары были такой силы, что Майкл побоялся, что дверь не продержится и минуты.

– Сюда! Бегом! – не отпуская руки Майкла, Синди поспешила к лестнице. Крутые, выщербленные ступени сходили к выходу во двор. Он должен был заперт на задвижку. Обычно было так, но иногда Брайн использовал навесной замок. Замок мог стать серьезным препятствием, цена которому, возможно будет равна их жизням.

В темноте, едва разбавленной светом крошечного окна, барон Милтон налетел на фанерный ящик с хламом. Отскочил к стене, его ноги запутались в тряпье. В этот момент удары в дверь прекратились, тут же раздались пистолетные выстрелы.

Две пули выбили штукатурку левее головы Майкла. А вот третья… От боли, обжегшей плечо, Майкл вскрикнул и упал, едва не скатившись вниз по ступеням.

– В меня попали, мисс! Бегите! Бегите без меня! – простонал барон Милтон. – Все это было зря! Плохая затея!

– Вставай, дорогой! Вставай! – Синди снова вцепилась в его руку. Если бы она только могла, то понесла бы его на руках, но для этого слишком малы были ее силы. – Пожалуйста!

Грянуло еще два выстрела и снова раздались удары в дверь. За ней раздались чьи-то голоса. Возможно, вернулся Мишель и Джозеф. Сидни понимала, что сейчас решали все минуты или даже секунды. Все зависело только от Майкла: найдет ли он в себе волю встать и как можно скорее переставлять ноги. Ведь пройти-то до выхода во двор нужно всего шагов тридцать!

– Умоляю, вставай! – изо всех сил она потянула его за руку. Как раз ту, которую прошил выстрел Эндрю Аддерли. Вскрик Майкла слился с громовым ударом в дверь – отлетела доска.

Барон Милтон все-таки встал и поспешил за Синди. Через несколько секунд они выбежали во двор, общий для особнячка, где держали Майкла и двух соседних домов.

– Сюда! – мисс Стефанс побежала к мусорным контейнерам. Она знала, что там, за не слишком густыми зарослями есть дыра в заборе и за ней имеется узкий проход на Клинтон стрит и оттуда между сараями можно пробежать аж до Мэйсон-авеню – там много людей, и там их уже никто не догонит.

Слава богам, ее возлюбленный больше не сопротивлялся собственному спасению: безропотно, даже довольно быстро следовал за ней. Правда, прихрамывал и постанывал от боли в руке. Синди успела мельком оглядеть его рану. Скорее всего пуля лишь задела плечо, порвав кожу и слой мышц.

– Терпи, мой герой! – приговаривала Синди. – Больше ничего не бойся! Больше никто не обидит тебя!

Майкл снова вскрикнул, когда спасительница потянула его через кусты. Заорал так, что кошки, сидевшие возле мусорника, с диким шипением бросились в рассыпную.

Беглецы пробрались к пролому в заборе как раз вовремя: в этот момент Мишель выбежал во двор и, ни на миг не задумываясь, бросился к подворотне, что вела на Хэрш-стрит. Если бы он не спешил и был чуть внимательнее, то успел бы заметить фигуру Майкла Милтона, мелькнувшую за густой листвой. Следом за Мишелем во двор выбежал Джозеф, с озверелым видом озираясь по сторонам и сжимая рукоять остробоя. Бежать за Мишелем он не спешил, некоторое время прислушивался, потом тоже направился к подворотне.

– Мисс Стефанс, я больше не могу! Прошу, оставьте меня, не рискуйте собой! – простонал Майкл не в силах бежать за ней по длинному, узкому проходу, замусоренному и жутко вонявшему. Перед глазами барона Милтона то и дело расходились черные круги. Голова кружилась так, что он едва держал равновесие, даже дважды падал, оступившись на битом кирпиче. Там он разодрал руку и сильно ударился коленом. Вдобавок рана в плече – она болела так, что хотелось выть. Рубашка прилипла к телу от крови. Если в этом мире существовал ад, как считали последователи некоторых религий, то, наверное, мучения в нем были именно такими.

– Майкл! Ты должен! Ради меня! Ради нашей любви! – Синди остановилась, повернулась к нему, заглядывая в безумно красивые дымчато-голубые глаза своего возлюбленного. Ей показалось, что в страдании они еще очаровательнее, чем казались прежде. – Майкл… – Синди с нежностью погладила его по щеке, затем прижалась к нему, обняла худенькими, но сильными руками.

Майкл снова вскрикнул – уж слишком неосторожна была мисс Стефанс.

– Плохая Синди сделала тебе больно? Прости, мой дорогой! – она разжала руки и, приподнявшись на цыпочках, принялась покрывать его лицо поцелуями.

Барон Милтон очередной раз убедился, что госпожа Стефанс – дама с большими странностями. С чего она вообще взяла, что между ними существует какая-то любовь? Да, он проявлял к ней внимание, когда она заходила убирать комнату, где его содержали. Он отпускал ей частые комплименты, надо заметить комплименты незаслуженные. Но все это было не более, чем появления этакого дежурного внимания по отношению к женщине, которым отличается джентльмен от человека невоспитанного. И еще: золотое кольцо с крупным изумрудом и колье с непростыми камешками – в этих украшениях Синди приходила вчера… Откуда они у обычной поломойки? Как справедливо заметил Брайн Терри, если бы она продала свои побрякушки, то могла бы жить безбедно много лет и не заниматься столь непочетной работой.

– Что с тобой, Майкл? – Синди показалось, что ее возлюбленный как-то странно смотрит на нее. – Разве тебе неприятны мои поцелуи?

– Приятны, мисс Стефанс, – нехотя отозвался барон Милтон. И мысленно добавил: «Все-таки это намного приятнее чем пули из пистолета господина Аддерли. Может быть в самом деле, она спасет меня, и я смогу затеряться где-нибудь так, что эти опасные люди меня не найдут. Но это имеет смысл только в том случае, если они действительно хотели меня убить. А если господин Терри пошутил? Ведь он смеялся, когда произносил, будто минуты моей жизни сочтены!».

Больше всего на свете Майкл Милтон хотел, чтобы все это стало сном. Очень дурным сном, за которым наступит пробуждение. И он, Майкл, снова окажется на диване, рядом с журналами «Historical chronicles of Lodoss» и собственной недописанной статьей, в той самой комнате, где он убил табуреткой Брайна Терри. И ради всех богов, пусть господин Терри окажется жив и невредим! И пусть поскорее передаст его в качестве обмена графу Елецкому! Но теперь все это стало невозможной сказкой. Реальность была слишком жестока: перед ним стояла Синди; сам он едва держался на ногах; вероятно, он был тяжело ранен; а вокруг были мусорные кучи, полные крыс.

– Идем, мой дорогой! Здесь совсем рядом выход на Мэйсон-авеню. Сядем там на эрмидилижанс и поедем ко мне! – Синди потянула его дальше, к забору, где была оторвана доска. Сама она ни раз пользовалась этим проходом.

Меньше, чем через пять минут они выбрались на Мэйсон-авеню, пройдя через задний двор какого-то старого кафе.

– Здесь недалеко, – приободрила возлюбленного Синди. – Нам на Чиксан-стрит, – шепнула ему на ухо. – Там у меня уютная квартирка.

Барон Милтон не ответил ничего, но воззвал к богам. Чиксан-стрит – это же в Уайтчепеле – самом гадком районе этого гадкого города! Уайтчепеле даже Элизабет не выдержала двух месяцев, хотя снимала хорошую квартиру и поначалу радовалась, что близко ходить в колледж. В этом районе, где полно пришлых ацтеков, индийцев и египтян Майкла трижды грабили и избивали. Однажды, под угрозой изнасилования раздели догола и заставили в таком виде идти через сквер Геры! Боги, какой это был позор! Боль от унижения была сильнее боли от синяков!

– Синди, дорогая… – последнее слово барон Милтон произнес с необычной нежностью. Вовсе не потому, что он был полон этим чувством к мисс Стефанс, но потому, что очень не хотел снова оказаться в месте своих юношеских кошмаров, – нас же будут искать люди Уэйна! – продолжил он. – Без сомнений уже ищут. Ищет полиция и головорезы Батлера. Ты же понимаешь, что в первую очередь они нагрянут в твою квартиру? Нам ни в коем случае нельзя Уайтчепеле!

– Нам обязательно надо в Уайтчепеле! Я не глупа, господин Милтон. У меня две квартиры. Об одной в Ньюхэме господин Батлер знает. Но об этой никто не может знать. Не переживай, нас там никто не найдет. Дилижанс! – неожиданно взвизгнула Синди. И потянула Майкла за руку с таким рвением, что он снова едва не заорал от боли.

Прохожие, которых здесь, к счастью, сейчас было немного, смотрели на них опаской. Странного вида молодой человек в рубашке, пропитанной кровью, и необычно крикливая девица могли насторожить кого угодно.

Откуда ни возьмись так некстати появился констебль. Сурово глядя из-под опущенной до бровей фуражки, сказал:

– Эй, господин, с вами явно не все хорошо! Следуйте за мной!

* * *

Возможно, все прошло вполне пристойно, но, как говорится, осадочек остался. Я терпеть не могу подобные церемонии. Примерно минут пятнадцать мне пришлось стоять на штабной площади перед строем подразделения «Грифон» в то время, как капитан Гаврилов зачитывал перечень моих заслуг. Причем не по-военному сухо, а этак подробно, живописно, что я иной раз удивлялся и думал: «А правда ли это про меня? Неужели все это сделал я?! Охуеть, какой я молодец!». При чем последнее я уже говорил себе со стебом, от которого не было весело.

Признаюсь, когда меня в одной из самых первых жизней стыдили за непристойное поведение и нерадивое отношение к учебе, за прогулы и прочие вольности, я чувствовал себя с куда приятнее. Вот так неожиданно вспомнилось давнее. Все это происходило на площади магической школы «Эрсант Ту Рао» – это в Лемурии, в эпоху третьей династии Алмазных Тигров. Я даже улыбался и подмигивал приятелям, тогда меня за мои прегрешения даже тешила некая гордость, а здесь… В общем, улыбку пришлось натянуть, бледненькую, чисто дежурную. И мысли при этом были не во всем приятные. Ведь многие на базе «Сириус» понимают, что все это устроено вовсе не по величине моих заслуг, а по негласному распоряжению цесаревича. Наверное, многие недовольны, что мне, выскочке, служащему пока только на бумаге, дают сразу звание корнета, в то время как каждый дворянин до первого повышения в звании должен отходить не менее трех месяцев рядовым, лишь потом жалуют приказного или при определенных заслугах фельдфебеля. А я, извините за наглость, уже офицер, с двумя сверкающими перунами* на погоне.

(*Перуны – в данном случае знаки различия в виде маленьких серебряных молний).

И три ордена мне вручили в коробочках со всей мыслимой торжественностью Ах, да еще медальку. Но ладно, об орденах речь шла давно. Первыми ее начал еще граф Голицын за мое радикальное улучшение скоростных характеристик виман хлопотал для меня об ордене «Святого Озарения». Потом князь Ковалевские решил, что мне не лишним будет «Звезда Имперского Мага». К ней за наши с Ольгой шалости на землях ацтеков решили добавить орден «Небесный Ратник» первой степени – это уже было решение самого цесаревича.

Теперь я не просто корнет, а трижды высоконагражденный, что важный шаг, чтобы получить титул князя. Только я не хотел, чтобы все это произошло при построении на штабной площади с торжественными речами и оркестром. Было бы достаточно, если бы в кабинете у Трубецкого или полковника Бердского просто с теплым рукопожатием и желательно шутками – я никогда не относился к наградам серьезно.

– Елецкий, ну ты чего?! Ну-ка посмотри на меня! – Ольга дернула меня за рукав в коридоре, когда шел вместе с ней возвращался в свою комнату.

– Давай, ты еще меня похвали, – я остановился.

– Саш, тебе форма очень идет! Правда. Ты в ней такой… – Ольга Борисовна мечтательно подкатила глаза к потолку и шепнула: – Привлекательный. Статный. И совсем взрослый.

Вот последнее для Астерия как бы не слишком комплимент. Но сейчас на мои губы вернулась самая искренняя улыбка. Ольга перестала злиться после нашего разговора о Глории. Высказала мне еще немного неприятного, когда Стародольцев подвез нас ко второму дому спецсостава и оставил наедине. Когда же принесли парадную форму, Ольга Борисовна мигом преобразилась, заставила меня поскорее ее примерять, разглаживала на мне ладонью небольшие примятости, поправляла аксельбанты, прилаживала погоны. Проявила себя не как капризная княгиня, а точно заботливая и любящая жена – вот это было очень душевно.

– Тебе виднее, Оль. Если я тебе таким нравлюсь, то мне это особо приятно. Неприятно было лишь награждение. Перед толпой народа, на еще с такими речами, шумихой. С оркестром! Это вообще нахрена было нужно?! – возмутился я, снова переживая недавние эмоции.

– Елецкий, с каких пор ты стал скромником? Ну-ка смотри на меня! Ты шутишь или в самом деле этим расстроен? – Ковалевская нахмурилась, при этом губы ее по-прежнему улыбались.

– Не шучу. Ты же знаешь, я не люблю быть на виду. Только и всего. И еще неловко как-то, что сразу корнета. Ведь я рядовым успел побывать лишь несколько дней и то лишь в табеле. Я не люблю, когда кто-то свыше двигает так называемых своих людей. В данном случае меня двигает твой отец и сам цесаревич, – я сделал шаг к нашей комнате. Хотя она была моей. Ольги здесь по распорядку не должно быть, но мы, отмахиваясь от распорядков, эту комнату считали нашей.

– Все в порядке, Саш. Ты же знаешь, в отношении тебя я скупа на похвалы, но ты все это действительно заслужил. Это, во-первых. А во-вторых, тебя не должно смущать, что церемония была по распоряжению Дениса. Ведь ты служишь теперь непосредственно ему, поэтому для начала корнет, что вовсе не высоко для человека, который в личном распоряжении его императорского высочества. И еще… – Ольга остановилась, ожидая, пока я открою дверь.

– Что еще? – я протянул ей коробки с орденами, тубус с грамотами и распоряжением: они мне мешали справиться с моей вечной проблемой – дверным замком.

– Я люблю тебя независимо от титула, звания, наград. Но если все это будет выше и больше, то мне от этого вдвойне приятно. Ты же знаешь, княгиня Ковалевская немного тщеславна. Возвышение своего жениха я принимаю как свое собственное, – она прижала к груди коробочки с наградами.

– Повтори самое первое, что ты сказала, – я щелкнул замком.

– Я тебя люблю, – тихо сказала княгиня.

– Докажешь? – я открыл дверь. – Сейчас! В постели!

Ольга Борисовна молчала, хитро поглядывая на меня.

– Оля! – я ждал ответа. Хотя знал, что будет дальше, мне хотелось, чтобы она сказала «да». Всякий раз она говорила это слово по-разному, иногда не говорила вовсе, но меня всегда безумно дразнило как ее молчание, так и ее ответ. – Оля! – повторил я и задрал ее юбку, просовывая ладонь между бедер, таких нежных, трепетных от моих прикосновений.

Ковалевская упорно молчала, закрыв глаза и прижимая к груди коробочки с орденами. Лишь когда я подхватил ее на руки, она сказала:

– Не забудь, тебе к половине третьего в «Грифон». Тебе ждет не только Бердский, но и сама госпожа Бондарева. Ты же с нее на построении глаз не сводил, чертов бабник!

* * *

Несмотря на то, что кровать в моей комнате была узенькой, вплотную придвинутой к стене, Ольга Борисовна свою любовь доказала мне сполна. Я шепнул ей, когда она кончила и обессиленно уронила голову мне на грудь:

– Зачет…

– Что? – не поняла Ковалевская.

– Зачет, Оль. Прочувствовал, проникся. Ты меня на самом деле любишь, – посмеиваясь отозвался.

– Елецкий! Ты вообще совесть потерял?! – она набросилась на меня. Сдавила горло, пытаясь задушить самого корнета спец подразделения «Грифон». Имеющего, между прочим, три высоких имперских ордена и медаль.

В этой беспощадной борьбе снова победил я. Перевернул ее ничком и притянул к себе так, что ее румяные ягодицы прижались к моему животу. Скоро княгиня жалобно застонала, раскаиваясь за ничтожную попытку свести со мной счеты.

На обед мы не попали: когда мы с Ольгой вышли из душа, исполнилось четырнадцать ноль семь, а до расположения «Грифона» было не так близко и надевать форму за уставных сорок пять секунд я еще не приловчился.

– Саш, я буду у инженеров Белкина, – сказала Ковалевская. – Есть идеи насчет управления новой схемой наведения ракет. Нужна консультация по механологике. Зайдешь за мной, как освободишься?

– Да. Ключи тогда не сдавай, пусть будут у тебя, – решил я, застегивая китель перед зеркалом, маленьким и мутным.

Ольга повернула меня к себе, поправила воротник и сказала:

– Бегом. Уже восемнадцать минут. Опаздывать нехорошо даже важным корнетам.

Когда я открыл дверь, она добавила:

– И имей в виду, шатабс-капитан Бондарева замужем. Причем за очень непростым человеком. Не наделай с ней глупостей!

Моя мила носильщица

Мне хотелось обернуться и спросить: «А за каким таким непростым человеком она замужем?». Оля, она книжки по психологии читает и в управления мной весьма умна, но здесь Ольга Борисовна допустила большой просчет. Ее предостережение лишь подогрело мой интерес. О Бондаревой Наталье Петровне я ни раз вспоминал, после первого посещения базы «Сириуса». Все-таки она – мой непосредственный командир, штабс-капитан и просто красивая женщина, кажется, двадцати семи лет.

Иногда у меня возникали сожаления, что я никак не могу вернуться в расположение подразделения, к которому приписан. Вернуться и от души предаться службе. Если угодно, это шутка. Службой очень серьезно грезил прежний Елецкий. Поскольку он в значительной мере часть меня, то такой настрой нет-нет возникал и у меня. Но я как Астерий, человек очень далекий от служебного усердия, и всякое начальство, казармы и уставы – это для меня как игра в солдатиков. Когда это перестает быть игрой, то мигом навевает на скуку. Только это вовсе не значит, что мне в один миг все надоест и я выйду из игры. Начатое я всегда довожу до конца, если это только возможно, и очень стараюсь не разочаровать доверившихся мне людей.

Обо всем этом я размышлял, направляясь к казарме «Грифона». Там же располагалась большая тренировочная площадка, полоса препятствий и сооружения для практических занятий магов – бетонные блоки с различными типами мишеней. По пути меня обогнали два эрмимобиля-болотника. Из одного кто-то в полевой форме приветливо помахал рукой. Вот так, я теперь узнаваем, популярен даже в сибирской глуши.

На лавочке перед входом в казарму сидел сам полковник Бердский и двое неизвестных мне старших офицеров. Еще издали завидев меня, Платон Захарович встал, направился мне навстречу. Я было отдал ему честь, попытался приветствовать по уставу, который я толком не знал, но Бердский махнул рукой, мол, не дури. Заулыбался и, поравнявшись со мной, спросил:

– Александр Петрович, как службу будем нести?

– Не знаю, Платон Захарович, – чистосердечно признал я. – Я же…

– Вот именно. Ты же как бы наш, но не наш, – прервал он меня. – И знаешь, я не люблю неопределенности. Да никто ее здесь особо не любит. Но тебе малость завидую. Потому как твоя неопределенность замешана на свободе вместе с очень интересным будущим. Может я заблуждаюсь, но пока это представляю себе так. Кстати, хоть ты и не совсем наш человек, жалование будешь получать у нас. Это я на таком настоял. Чтобы была у тебя причина хотя бы раз в месяц нас навещать. Вообще, жалко, что так вышло. Я планировал тебя с нашими в Луксор. Там обещает быть жарко, не столько от южного солнышка, сколько от бритишей.

– Если жарко, то цесаревич для такого дела меня к вам откомандирует, – предположил я, направляясь следом за Бердским к тренировочной площадке. – Вы, Платон Захарович, если от меня что-то нужно, уж не стеснитесь запрашивать мою важную персону через Трубецкого. Не грех и к самому Денису Филофеевичу обратиться. Он – человек на редкость внимательный, отнесется с пониманием.

– Я вот что хотел попросить, – полковник расстегнул нагрудный карман кителя и достал сложенный вчетверо листок. – Трубецкой сказал, чтоб я посодействовал тебе при выборе людей под британскую миссию. Самое забавное, что мы все толком не знаем какие стоят задачи и какого характера миссия. Слух прошел, мол, там тоже будет очень жарко. Так это… – Платон Захарович завернул листок. – Вот этих попрошу не трогай, – он провел пальцем по списку из семи фамилий. – Эти люди мне важны здесь, заняты они в важной спецподготовкой для эффективных действий при некоторых условий. Можешь взять этих, – он стукнул пальцем по ряду других фамилий. – А вот эти трое с тобой особо готовы и даже очень просились, – он опустил палец, указывая на три фамилии, обведенный карандашом.

Список был исполнен неразборчивым почерком, и мне как бы неважно было кто есть в этом списке, ведь я не хотел брать с собой в Лондон никого кроме Элизабет. Явился в «Грифон» по этому вопросу лишь по настоянию цесаревичу, не совсем понимая, зачем ему это нужно. Однако одну из фамилий я разобрал сразу и на мое лицо накатилась довольная улыбка.

– Видишь в этом что-то забавное, Александр Петрович? – поглядывая на меня, спросил Бердский. – Догадываюсь. Шатабс-капитан Бондарева, командир отделения, в котором ты пока еще числишься. Да, представь себе, она сама попросилась. Если интересны причины, то у нее уточнишь сам. Я думаю, дело в Египте. Список на миссию в Луксор утвердили без нее, вот это что-то вроде выражения протеста. И если честно, Бондарева – барышня непоседливая и строптивая. Не любит сидеть на одном месте, может повозмущаться. Как-то выражала мне сожаление, что работы мало и приходится долго сидеть на базе.

– Понимаете, Платон Захарович, идея насчет того, что в Лондон я должен подобрать себе команду вовсе не моя – цесаревич так пожелал. Он страхуется, опасается, что малыми силами мы не справимся. Я не стал с ним спорить. Но по моему мнению, в этой миссии, чем меньше будет задействовано людей, тем лучше. Я делаю ставку на незаметность и неожиданность. Вы лучше меня понимаете: на территории врага не стоит играть мышцами без особых причин. Правильнее бить точно, в цель и без лишнего шума. Поэтому… – я задумался, все еще глядя на список Бердского, в котором для меня была лишь одна знакомая фамилия.

– Ну так, бери этих троих, – он ткнул пальцем в строки, обведенные карандашом. – и Обязательно Бондареву. Она – очень хороший маг-менталист. В дополнение учится первой базе атакующей магии.

– Платон Захарович, без обид, но я вообще-то никого не собирался брать, – мне захотелось курить, и я, все еще �