День Учителя

Размер шрифта: 13

ISBN 978-5-0065-0821-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВНИМАНИЕ!

Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны

Минувшее лето хоть и не порадовало Качмарека правонарушениями достойными величайшего в Восточной Европе ума, но зато оказалось весьма успешным в плане личного обогащения. То ли зачастившие магнитные бури, то ли природная грубость жителей Быдгоща вынуждали собак и кошек навсегда покидать уютные квартиры и без дела слоняться по городским площадям и паркам. А их, так называемые хозяева, готовы были платить любые деньги в пределах сотни злотых, любому, кто согласится вернуть их как можно скорее.

Пообещав инспектору сорок процентов от выручки, Влодьзимеж получил доступ к городской системе видеонаблюдения, и как только искомое животное попадалось ему на глаза, неприлично отъевшемуся Мулярчику на телефон поступали координаты и команда действовать согласно ранее разработанному плану. План этот, подразумевавший хорошую физическую форму исполнителя и знание им приёмов айкидо, старика Яцека, понятное дело, не устраивал – уж слишком давно он был не в том возрасте, чтобы прыгать по веткам за мейн-кунами и паковать пуделей с доберманами. Наплевав на спущенные сверху регламенты и директивы, неприлично отъевшийся Мулярчик облегчил себе жизнь, припомнив всё, что он знал о методах борьбы вьетконговцев с американской военщиной.

Методы оказались настолько эффективны, что хозяева пушистых дезертиров не только отказывались выплачивать обещанные суммы (далеко не такими они любили и помнили своих питомцев), но и грозились писать заявления в прокуратуру на предмет жестокого обращения с животными. Кое-как пану Яцеку удалось убедить бившегося в истериках Качмарека, что собаки и кошки нужны не только их хозяевам, но и другим хорошим людям! Например: владельцам многочисленных предприятий общественного питания, а также директору одной меховой фабрики. А если учесть, что отпадала необходимость делиться со Смыком (кому какое дело как выглядит, где бегает и кому принадлежит животина?), то, утверди Влодьзимеж предложенный Мулярчиком план, деньги в их карманы польются бурной рекою. И они полились. И пусть предприятие выдохлось синхронно с последней шатавшейся по городу дворнягой, но зато за эти три месяца юный детектив заработал в сотню раз больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Около трети вырученных с живодёрства злотых детектив потратил на покупку настольных игр, за которыми коротал вечера совместно с неприлично отъевшимся Мулярчиком, пани Плужек и инспектором Смыком, испытывавшим симпатию к полным грудям бывшей учительницы. Около восьми вечера первого октября, в тот самый момент, когда Качмарек исхитрился проиграть в преферанс оставшиеся две трети капитала, на пороге офиса показался престарелый дедушка Ежи с информацией о том, что внизу в прихожей, аудиенции с детективом дожидается парочка исключительно подозрительных субъектов – истинных головорезов.

– Чья бы корова мычала… – независимо друг от друга подумали игроки и независимо друг от друга промолчали, дабы в лишний раз не травмировать психику старика.

Качмарек великодушно велел впустить гостей и на всякий случай встал со стула, и, делая вид, что разминает затёкшие от долгого сидения ноги, забрёл за массивную спину пана Яцека и стал поглядывать из-за неё на входную дверь. Инспектор Смык незаметно для других расстегнул кобуру и снял с предохранителя пистолет. Полногрудая пани Плужек и неприлично отъевшийся Мулярчик взволнованно переглянулись и мысленно друг с другом попрощались. На лестнице послышались глухие шаги. Сердце Влодьзимежа забилось так, будто ему в глотку влили ведро крепчайшего кофе.

Дверь медленно и со скрипом (чего ранее за ней не наблюдалось) отворилась. Полногрудая пани Плужек тут же узнала одного из посетителей и невольно вскрикнула. От этого крика натянутые как струна нервы Смыка дрогнули, и его палец самопроизвольно нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел, от внезапности которого опешили все собравшиеся, включая инспектора. Пуля калибром девять миллиметров продырявила кобуру и лакированный паркет. В комнате воцарилась суровая тишина.

– Да какое вы имели право явиться сюда, подонок?! – Заорала полногрудая секретарша, раньше всех вышедшая из ступора.

Директор школы Тадеуш Фабисяк, по злой воле которого Качмарек, Мулярчик и пани Плужек больше года назад оказались не у дел, стоял на полусогнутых, разместив по швам гладко выглаженных брюк слегка дрожащие руки, и виновато улыбался. К его стройному длинному телу прижималась молодая, лет двадцати трёх, девушка, по выражению лица которой, можно было подумать, что ей только что, при двадцати свидетелях, сообщили, что с её заболеванием надо не к терапевту, а к венерологу.

– Прошу простить. – Промычал Фабисяк, как-то сразу догадавшийся, что здесь ему не рады и спиной вперёд направился к выходу.

Молодая особа, разгадав манёвр спутника, зарыдала, мёртвой хваткой вцепилась в руку директора, и истерично завопила следующее:

– Я пришла сюда не для того, чтобы спорить с кем-то о наличии у пана Тадеуша высоких моральных качеств! Я здесь только потому, что попала в беду и нуждаюсь в помощи! Да, мне не понаслышке известно, что Фабисяк – общеизвестный мерзавец…

– Я бы попросил… – Огрызнулся директор.

– Не перебивайте меня, пан Тадеуш! Хоть я вас и всецело уважаю, но всё же знаю о чём говорю! И говорю, обратите внимание, не только я, но и практически все. Так вот, Фабисяк общеизвестный мерзавец, но при этом единственный, кто поддержал меня в трудную минуту и привёл сюда! И ведь наверняка догадывался, как его здесь встретят!

Больно стало бы тому, кто в эту минуту бросил взгляд в сторону инспектора Смыка. Мужчину корёжило от одной только мысли, что попавшая в беду гражданка не пошла за помощью в полицию, а собирается доверить судьбу одиннадцатилетнему недоучке. Пан Людвик встал и рассказал, что думает и о девушке, и о директоре Фабисяке и о «так называемом» детективе Качмареке.

– Как вы меня назвали, пан Людвик? – Влодьзимеж даже покраснел от возмущения.

– Недоучкой. Кем ты, Володенька, по сути и являешься.

Последнее высказанное Смыком привело Качмарека в состояние лютейшей ярости и лишь наличие у этого сорокалетнего мужлана огнестрельного оружия спасло его от многочисленных ссадин и ушибов.

– Я могу объяснить, почему мы не пошли в полицию… – Попыталась объяснить гостья, но Влодьзимеж жестом попросил её временно воздержаться.

Детектив отвёл Смыка в сторону, чтобы на ухо спросить следующее:

– Пан Людвик, не пора ли вам домой?

– Нет! Не пора! – Громко, чтобы слышно было даже в соседнем доме ответил инспектор. – А даже если бы была и пора, я бы всё равно никуда б не пошёл!

– Мне кажется, что вы забыли выдернуть из розетки утюг.

– Вы будете смеяться, но я даже не знаю, как он в неё втыкается. – Парировал полицейский, отлично понимавший, на что ему намекают.

– Хорошо оставайтесь, но только с одним условием – что бы вы здесь не услышали, будет воспринято вами как частным лицом, никакого отношения к полиции не имеющим.

– Это почему же? – Теперь Смык шептал детективу на ухо. – А что, если вскоре выяснится, что эта девица прихлопнула сорок человек?

– К частным детективам ходят не только маньяки. Я бы даже сказал, что маньяки вообще никуда, кроме как в злачные места, не ходят. Тут что-то другое. И либо вы обещаете мне быть мужчиной и молчать, чтобы вы тут не услышали, либо я выдаю вас гостям, и тогда никто из нас не узнает ничего.

– Я согласен. – Помявшись заявил инспектор и протянул детективу руку, что тут же была некрепко пожата.

– Вот теперь вы можете объяснить нам, почему не стали обращаться в полицию. – Сказал Влодьзимеж, вернувшись к гостям.

– А я ждала этого вопроса и ответ подготовила заранее. Видите ли, поход в здешнее гестапо…

– Что?! – Смыка мелко затрясло.

– Пан Тадеуш так называет нашу полицию, – поспешила разъяснить терминологию девушка, – и говорит, что подобный поход наших проблем…

– Твоих. – Вставил Фабисяк.

– Нет – наших! – Твёрдо и безапелляционно повторила гостья. – И опять вы перебиваете! И из-за этого мне приходится повторно ловить мысль и без конца повторяться! Так вот поход в полицию наших проблем не только не решит, но и скорее всего усугубит и углубит.

Только теперь Качмарек обнаружил, что до сих пор не предложил посетителям присесть и сейчас же исправил ситуацию. И усевшись на продавленный неприлично отъевшимся Мулярчиком диван, до сих пор не представившаяся девушка открыла, было, рот, но пан Фабисяк лёгким движением руки дал понять, что сейчас будет говорить именно он, ибо настала его очередь.

И из его рассказа следовало следующее: каждый год, четырнадцатого октября, в возглавляемой им школе учителя с особым размахом отмечают свой профессиональный праздник – состоящий, как правило, из двух частей – официальной и неофициальной.

– То есть вначале перед педагогами рвут глотки песнями и бьют ноги плясками ученики…

На этом месте Качмарек понимающе кивнул – он и сам когда-то принимал участие в подобной оргии и вряд ли когда забудет, как старшеклассник по фамилии Коциняк, исполнявший роль Герасима, под гомерический хохот рассевшихся в зале наставников, пятнадцать минут топил его в ванне с холодной водой и, что характерно, утопил бы, не догадайся Влодьзимеж выдернуть пробку.

– …Неофициальная же часть, как не трудно догадаться, ничем не отличалась от празднования того же Нового года, и представляла собой заурядную пьянку. – Продолжил повествование Фабисяк. – Но в виду того, что алкоголь забава не самая дешёвая, а профессия педагога к несметным богатствам не располагающая, довольствоваться торжествующим приходилось самогоном, производством которого последние пятьдесят лет заведовала преподаватель химии Малгожата Форемняк.

При этом единственной трудностью, с которой приходилось сталкиваться заключалось в объяснении многочисленным комиссиям природы характерных запахов разливающихся по школьным коридорам, но установкой вытяжки вопрос удалось закрыть. Но, время и самогон не щадят никого. Не пощадили они и пани Форемняк.

– И в мае сего года произошло непоправимое. – Директор, дабы подчеркнуть трагичность произошедшего, артистично закрыл руками лицо и покачал головой.

– Может вы продолжите? – Нервно поинтересовался Влодьзимеж, которому вдруг показалось, что пауза затянулась.

– Ну, как бы вам сказать. Я не очень разбираюсь в химических процессах…

– Позвольте мне. – Вмешалась спутница Фабисяка, и, не дождавшись разрешения, заговорила. – В мае этого года, демонстрируя десятиклассникам некий любопытный эксперимент, выжившая к своим восьмидесяти годам из ума Малгожата, перепутала перекись марганца с сернистой сурьмой и растолкла последнюю с бертолевой солью.

– Ну, а что было дальше вы, наверное, слышали? – Спросил пан Тадеуш.

– Ещё бы. – Подтвердил инспектор Смык. – Даже в Слупске, говорят, слышали.

После того случая, продолжал свой рассказ Фабисяк, пани Форемняк не уволили только потому, что и увольнять, собственно, было некого. И хоть министерство образования и потратило кругленькую сумму на ремонт школы и психологическую реабилитацию школьников, но зато знатно сэкономило на похоронах ветерана педагогики, ограничившись памятной доской на стене образовательного учреждения. Помимо доски учительница удостоилась медали «За самопожертвование и отвагу». Посмертно.

– Свято место пусто не бывает и взамен почившей в бозе Малгожаты, в школу была прислана совсем юная Людгарда Бузек. – И пан Тадеуш указал раскрытой ладонью на свою спутницу.

Услыхав свои имя и фамилию девушка горько расплакалась и Фабисяку пришлось значительно повысить голос, чтобы последующее повествование не утонуло в душераздирающем рёве.

Эта самая Бузек, ознакомленная с дополнительными обязанностями учителя химии, бессовестно пользуясь очарованием молодости, убедила педагогический состав в архаичности самогоноварения, и в целесообразности замены алкоголя таким веществом как первитин, способный в купе с соответствующей музыкой (ноты которой были незамедлительно переданы учителю музыки тромбонисту Нагурскому) создать настоль праздничную атмосферу, что не снилась даже завсегдатаям «этой ихней Ибицы».

На этом месте пан Фабисяк принял решение передать слово пани Людгарде. Молодая учительница осушила стакан воды, подсунутый Качмареком, смахнула слёзы и дрожащим голосом изложила собравшимся следующее:

– Компоненты для первитина долго искать не пришлось – часть их в достаточных количествах присутствовала в школьной лаборатории, а недостающие элементы были куплены мною у годами проверенного барыги. Он подрабатывает, кстати, заместителем начальника отдела по борьбе с распространением незаконных веществ быдгощского полицейского управления.

– Думаю, я знаю, о ком идёт речь. – Снова к неудовольствию Качмарека свой рот открыл пан Людвик. – У него полгорода отоваривается.

– И ведь оказалось куда выгоднее, чем покупать те же дрожжи и сахар. – Будто оправдывая себя и подопечную, не поленился вставить в разговор свои пять грошей пан Фабисяк.

Пани Людгарда чуточку подумала и решила не отвечать ни Смыку, ни тем более пану Тадеушу на их ценные замечания и продолжила дачу показаний. В отличие от теперь уж навсегда восьмидесятилетней Малгожаты Форемняк, у молодой учительницы помимо работы были и другие не менее важные дела, о которых она, конечно же, рассказывать не будет, потому как, во-первых, со случившемся они никоим образом не пересекаются, а во-вторых, ей, по-женски, непонятно, почему в Польше до сих пор не легализовали проституцию.

– Так вот, чтобы не сорвать коллегам праздник, я, втайне от руководства, подключила к работе учеников…

– Что вы сделали?! – Хором спросили Смык, Качмарек и пан директор.

– Да!!! – Людгарда сопроводила ответ кивком головы. – Но меня оправдывает то, что им были поставлены пятёрки в четверти. А ещё они считали, что синтезируют аспирин. А ещё я могла бы умолчать об участии в процессе детей, но, боюсь, это обстоятельство может быть как-то связано с тем, что произошло дальше.

Руками тех же мальчишек и девчонок полученный порошок прессовался в таблетки под неусыпным контролем трудовика Бартика. Правда, там всё ограничилось тройками по поведению – наглотавшись поднявшейся пыли, детишки развеселились, преисполнились и разобрали на мелкие детали пятитонный токарно-винторезный станок. Трудовик Бартик не мог им помешать, так как и ему самому в тот момент было очень весело.

– Многое становится понятным. Я уже сообщил Бартику, что он будет уволен, если не соберёт станок обратно. – Вмешался в рассказ пан Фабисяк. – И по дошедшей до меня информации, он уже подыскивает новое место работы.

– Это что же такое получается?! – Возмутился неприлично отъевшийся Мулярчик. – И за безобидный сон на рабочем месте и за стотысячные убытки у вас предусмотрены одинаковые наказания?

– Ну, да. – Спокойно ответил ему пан Тадеуш. – Будь иначе, я бы расстрелял вас прямо на месте… Спящего.

– Можно я продолжу? – Вмешалась пани Бузек, помешав тем самым пану Яцеку возмутиться ещё раз. – Пакет с таблетками был заперт мною в старом сейфе в химлаборатории. Ключ, как меня заверили, существующий в единственном экземпляре, я, вопреки правилам, не сдала охраннику, а унесла домой, ибо посчитала, что так будет намного надёжнее. А придя на работу вчера утром, то есть в среду, и открыв сейф, с ужасом обнаружила, что первитин пропал!

– Пропал в том смысле, что испортился? – Уточнил Влодьзимеж, которому ещё предстояло выяснить, что это за вещество и чем оно так примечательно. Он мог бы спросить у Бузек прямо, но устрашился осмеяния.

– Нет! Пропал в том смысле, что его похитили. Стащили. Приватизировали. Уволокли. Умыкнули. Прикарманили. Приделали ноги. Аннексировали. Спи… онерили!

Как выяснилось далее, Бузек на всякий случай заперла сейф и со всех ног рванула к директору за советом и помощью. Пан Фабисяк орал и без продыху царапал ногтями казённую мебель около получаса, а затем, вероятно таки выбившись из сил, предложил учительнице сделать вид, будто бы ничего не произошло, а там глядишь, и всё само собой рассосётся. А спиртное для предстоящего праздника он, со свойственной ему щедростью, так уж и быть, купит за деньги вычтенные из людгардиной зарплаты.

– Идея пана директора мне казалась толковой, но не дольше минуты. Потом я подумала, что пакетом мог завладеть кто-нибудь из учеников. Они-то думают, что это аспирин – вещь во всех отношениях нужная и хорошая. Случай из тех, когда детская наивность может кому-то аукнуться расшатанной психикой.

– Это ещё что за новость?! – Удивлённо прокричал пан Тадеуш. – Меня вы почему-то о побочных эффектах этого препарата предупредить побрезговали! А я ведь, между прочим, лауреат…

– Я думала вам, как образованному человеку, это и так хорошо известно. – Удивилась в ответ Бузек.

– Да с чего бы это?! Я по специализации географ!

Качмарек жестом остановил на глазах зарождающийся скандал и велел пани Людгарде продолжить рассказ. Молодая учительница посетовала на то, что и продолжать, в общем-то, нечего. Она заявила Фабисяку о том, что без расследования это дело оставлять нельзя, и она прямиком из его кабинета отправится в полицию, чем бы это ей не грозило. Услыхав это, директор крайне непрофессионально сымитировал сердечный приступ, а когда его раскусили, упал на колени и попросил не губить.

– Прошу заметить, что просил я не за себя, а исключительно за честь возглавляемого мною учебного заведения. – Вставил реплику Фабисяк. – И вы поймите – я не против расследования, а очень даже за. Но, не понаслышке зная о повадках местной полиции, доверить ей это расследование и свою судьбу не мог никак. А потому и предложил пани Людгарде обратиться за помощью к самому уважаемому в городе частному сыщику.

Одному Богу известно сколько сил понадобилось инспектору Смыку, чтобы не взорваться и промолчать. Качмарек же наоборот заметно расцвёл, приосанился, а его небольшие щёчки чуточку налились розовым. Как бы невзначай пробежавшись по физиономиям коллег и товарищей, на предмет прочтения их реакции на столь патетичные речи, сказанные в его адрес целым директором, ничего кроме скепсиса и сарказма им, увы, на этих физиономиях замечено не было.

– Завидуют. – Подумал Влодьзимеж, вспомнив, как когда-то на собраниях именно с такими же сарказмом и скепсисом смотрел на звезду школы Эльжбету Тжебятовски, получавшую очередную почётную грамоту из трясущихся рук жирного похотливого чиновника из министерства образования.

Качмарек засыпал директора и учительницу уточняющими вопросами, чтобы затем подытожить:

– Итак, если я всё правильно понял, некто называемый далее злоумышленником и сходными по смыслу словами, под покровом ночи, незаметно для сторожа проник в здание школы, взобрался по лестнице на второй этаж, вскрыл отмычкой две двери – в класс химии и затем в лабораторию, взломал сейф, украл таблетки и опять же никем незамеченным убрался восвояси?

– Ну, лично мне так всё и представляется. – Согласился Фабисяк. – Только не забывайте, что и двери сейф не выглядят взломанными. Их открыли, а потом и закрыли, не повредив замки. Вот в чём загвоздка.

– Безо всяких следов взлома?

– Я, вроде бы, так и сказал. И ключ от сейфа существует в единственном экземпляре – это я тоже спешу напомнить.

– Пани, Людгарда, а у кого-нибудь из ваших домашних был доступ к ключу от сейфа?

– Исключено. Я живу в квартире одна.

– Ключ от сейфа у вас с собой?

– Да, вот он. – Бузек потянула вверх золотую цепочку, висевшую всё это время на её шее, и обнажила увесистый ключ, с бросавшимся в глаза множеством выступов и бороздок. – Я хотела на фоне всех этих событий сдать его на пункт охраны, но пан Тадеуш сказал, что теперь слишком поздно.

– Так, – продолжил допрос Качмарек, – а вы проводили беседу со сторожем? Может он чего-то видел, слышал или может даже принимал непосредственное участие?

– Нет! – Как отрезал директор Фабисяк. – Я, действительно, общался со сторожем, надеясь, что он сам чего-нибудь интересного расскажет, но ничего подобного не произошло. Одна пустая болтовня. И я даже подумал, что сейф ограбил именно он и теперь будет косить под дурака, либо кто-то другой, но сторожем при этом не замеченный. Сторож мог вскрыть замки в классы, но ключа от сейфа быть у него не могло. А может и могло. Всякое могло.

– Хм, более примитивного преступления и выдумать нельзя. – Недовольно буркнул себе под нос детектив.

– Примитивного?! – Возмутился Смык. – Незаметно проникнуть, а затем вскрыть – не взломать, две двери и аккуратно вскрыть сейф по-твоему примитивно?!

Качмарек пропустил замечание мимо ушей и продолжил:

– Главными подозреваемыми можно было считать лишь тех, кто знал о наличии в сейфе этого как его…

– Первитина. – Подсказала Бузек.

– Да. А это весь педагогический коллектив…

– Тридцать восемь человек. – Настала очередь пана Тадеуша подсказывать.

– Тридцать восемь и те ученики, что считали, будто синтезируют аспирин.

– Два десятых и один девятый классы. В общей сложности восемьдесят четыре человека. Список я, на всякий случай, составила. – Молодая химичка замахала бумагами.

– Какой кошмар. – Полногрудая пани Плужек покачала головой. – Пехотная рота подозреваемых.

– С виду и на первый взгляд ситуация, соглашусь, ужасна, – продолжил Влодьзимеж, – но только на первый взгляд. Число подозреваемых резко пойдёт на убыль, стоит нам применить на практике алгоритмы проливающие свет на те личностные характеристики, коими потенциальный преступник не может не обладать. Я ясно выразился?

Присутствующие хором и неуверенно угукнули.

– Преступник проник в школу незаметно для сторожа, что может указать на тот факт, что он – преступник, много лет учился в Японии на ниндзю.

– Бред. – Прокомментировала услышанное секретарша.

– У вас в школе таких нету, пан Тадеуш?

Директор недоумённо пожал плечами, а потом, сделав вид, что хорошенько обдумал, заявил, что очень в подобном сомневается. Инспектор Смык довольно ухмыльнулся.

– Тогда всё намного проще, – продолжил детектив, – ведь если немного подумать, то сторож, по сравнению со школой, настолько мал, что мог и не заметить проникновения, которое могло произойти в любом месте на любом этаже. При этом преступник был хорошо знаком с планом школы, обладал уникальными навыками взлома, любит красть и зачем-то ему понадобился первитин.

Качмарек вдруг подумал, что может ему наплевать на возможное осмеяние и пораспрашивать у Бузек о первитине, но затем решил, что пока будет достаточным знать, что вещество это по каким-то выдуманным властью причинам запрещено законом.

– Таким преступником может быть вообще кто угодно и даже сам сторож. – Хотел сказать пан Людвик, если бы директор Фабисяк не завопил вдруг, что у него, кажется, есть подозреваемый.

– И кто же он? – В голосе Качмарека послышался испуг – ему бы не хотелось, чтобы разгадка этого злодеяния оказалась чересчур простой.

– Завхоз Шпилька! – Выпалил пан Тадеуш. – Уникальный воровской талант. Вы даже не представляете, насколько я от него устал! В прошлом месяце этот разбойник среди бела дня вывез из школьного склада восемь тонн брюссельской капусты! И спасло его только заступничество поваров. Они, понимаете ли, не знают, что из такой капусты можно приготовить и кто её будет есть, а потому пропаже только порадовались. Как вам такая зацепка?

Качмарек слегка нахмурился. Завхоза Шпильку он прекрасно помнил. И завтра как следует прижмёт его к стенке и непременно заставит ответить и за брюссельскую капусту и за препараты, и за то, что пару лет назад оттаскал будущего детектива за ухо, не приняв отказа взять за задние ноги замороженную свиную тушу!

Утром следующего дня вороватый завхоз Шпилька сидел за столом в своём небольшом кабинете и выписывал из поваренной книги рецепты вкусных и сытных котлет без мяса, в существование которых упрямо отказывалась верить начальница столовой пани Сенюк. Приложив к уху трубку зазвонившего телефона, Шпилька услыхал грубый голос директора Фабисяка, требовавшего сейчас же явиться к нему на экстренное совещание.

В логово пана Тадеуша завхоз каждый раз ступал, трясясь всеми конечностями, что не удивительно – в прошлый раз экстренное совещание с его участием привело к инсульту поварихи Микульской, тщетно пытавшейся доказать, что к краже четырёхсот килограмм панировочных сухарей она никакого отношения не имеет. После того случая Шпилька понял, что подобное везение вряд ли повторится снова, а потому готовился к новым злоупотреблениям служебными полномочиями настолько тщательно, что теперь ему было не ясно где же он опростоволосился и на кого в этот раз предпочтительней свалить вину.

– Войдите. – Донёсся из-за двери детский голос, после того как завхоз в неё постучал.

Шпилька немного удивился и вошёл в кабинет. Первым на что он обратил внимание, была миниатюрная голова, едва возвышавшаяся над столешницей в том месте, где традиционно восседал пан Тадеуш. Справа у стены на стуле ютился неприлично отъевшийся мужчина. Самого директора видно не было.

– Рышард Шпилька? – Спросил Качмарек – та миниатюрная голова принадлежала именно ему.

Завхоз криво улыбнулся и зачем-то решил соврать, что он папа семиклассника Артура Валасека, явившийся потрясти за грудки пана директора, несправедливо поставившего его сыну двойку по физике. Но войдя в кабинет, вдруг понял, что опаздывает на важную встречу, а потому вынужден откланяться. Нахмурившийся Влодьзимеж ответил на это, что пан Фабисяк никак не мог поставить Валасеку столь низкую оценку по физике, хотя бы потому, что преподаёт географию, в которой, по заверению сталкивавшихся, ни черта не соображает, а потому, чтобы не оскандалиться, ни чьи знания кроме как на четыре и пять никогда не оценивает. Вмешавшийся в беседу неприлично отъевшийся Мулярчик посоветовал Шпильке прекратить отъюливать и присесть на стул, потому что склонность завхоза к вранью подразумевает разговор непростой и продолжительный.

– Где-то я его видел. – Подумал завхоз. – И этого малолетку и его упитанного товарища. Но где?

Рышард, помявшись для солидности, сел и стал ждать, что будет дальше.

– Итак, Шпилька, что вы делали на этой неделе в ночь со вторника на среду? – Задал вопрос Качмарек.

– А вы, собственно, кто?

– Здесь вопросы задаю я! – Проорал Качмарек. – И в ваших интересах не препятствовать и без железобетонной причины не кочевряжиться! Вам повторить вопрос?

– Нет, спасибо.

Лицо завхоза приняло задумчивый вид. Он прекрасно помнил, что в указанное этим борзым малолеткой время, находился в быдгощском порту, где выяснял отношения с капитаном сухогруза «Казимир Пулавский», отказывавшимся компенсировать потерю трёх тонн апельсинов, упокоившихся вместе с судном на дне Вислы. Моряк с пеной у рта доказывал Рышарду, что если бы не эти проклятые цитрусы, то никакого перегруза не было. Рышард же, указывал на патологическую жадность, как главную виновницу катастрофы. А так как жадность принадлежит капитану, то капитану за неё и расплачиваться. Дело даже дошло до драки, в которой Шпилька обязательно одержал бы верх, если б не инстинкт самосохранения, предательски подсказавший уносить ноги.

– Стало быть, Шпилька, будем играть в молчанку?! – Грозно спросил детектив, оторвав завхоза от неприятных воспоминаний. – Нам доподлинно известно, что в ночь со вторника на среду вы вскрывали сейф в кабинете химии!

От неожиданности завхоз закашлялся и удивлённо вытаращил глаза на Качмарека – такого поворота он явно не ожидал. Не ожидал потому, что в школе его не особо любили, и ни на какие праздники никогда не приглашали, и секретами не делились. И теперь ему было невдогад: что же такое могло пропасть из сейфа в кабинете химии, что ухитрилось затмить хищение трёх тонн апельсинов из склада школы? Одно было понятно – что-то настолько ценное, что Шпильке выгоднее было бы признаться в содеянном за последние четверть века, чего он, конечно же, по своей воле делать не станет, ибо наказание вырисовывалось самое что ни на есть расстрельное.

– Вилка. – Так бы выразился знаменитый шахматист Капабланка.

Но, к своему счастью, Рышард Шпилька обладал настолько изворотливым умом, какому позавидовал самый прославленный чемпион мира.

– В ночь со вторника на среду я был дома с женой. – С деланным спокойствием заявил Влодьзимежу завхоз.

– И вы можете это доказать?

– Я, может, и нет, но жена-то уж точно.

Качмарек тут же потребовал от Шпильки телефонный номер супруги и, не откладывая в долгий ящик, сделал звонок. Взявшая трубку женщина горячо поведала, что в интересующий следствие период её муж – трижды неладный Шпилька действительно был дома и будь по-другому, она с превеликим удовольствием переломала ему все ноги. А мужчина, пусть даже самый плохенький, обязан по ночам прикрывать спину родной супруге.

– И если уж быть до конца откровенной – уже десять лет я всем сердцем презираю этого подонка и кровопийцу, – призналась женщина, – и только и делаю, что ищу повод с ним жесточайше расправиться. Пусть только попробует выкинуть какой фортель и я заставлю его повеситься на собственных кишках. Он у меня знает, что выражение «ноги в руки» это никакой не фразеологизм. Я – женщина серьёзная. И мать моя была женщиной серьёзной. Хоть обе мы не годимся и в подмётки моей бабушке – матери моей матери. Уж по сравнению то с ней мы – две, прости господи, шаболды. А почему вы спрашиваете? Что натворил мой муж и куда мне подъехать?

– Никуда ехать не надо. – Поспешил заверить её Качмарек. – Если он и вправду был дома, то, следовательно, ничего и не натворил.

– У меня не забалуешь. – Согласилась женщина. – Но звонок ваш всё равно для меня странен. Такие вопросы просто так не задают. Думаю, сегодня вечером у моего мужа вместо ужина будет беседа. Спасибо вам за сигнал.

– Пожалуйста. – Выпалил детектив и поспешил бросить трубку.

Динамик телефона был настолько мощен, что неприлично отъевшийся Мулярчик, даже сидя в углу, услышал все детали и теперь смотрел на Шпильку не как на врага и потрошителя чужих сейфов, а с некоторой долей сочувствия. Что такое домашнее насилие пан Яцек знал не понаслышке – именно оно когда-то послужило поводом для самоубийства его первой красавицы-жены Ядвиги.

На Шпильку в эти минуты было больно смотреть – он весь осунулся, раскраснелся, лоб его покрылся холодной испариной, что совсем неудивительно – вторую половинку своего брата Богуслава Агненшку он боялся не меньше, чем сам Богуслав. И даже от звука её голоса, у никогда не бывшего женатым завхоза, возникало желание как можно скорее умереть от старости, в каком-нибудь забытом Богом Гонолулу.

– Значит, алиби у вас есть? – Спросил детектив Рыхарда.

– Ну, раз Агнешка говорит – значит есть. Она у меня женщина серьёзная. Мне с ней не разгуляться.

– Значит, вашу жену зовут Агнешка?

– Именно так её и зовут.

– Это очень хорошее имя.

– Я ей это передам. Она обрадуется.

– Вы свободны! – Торжественно произнёс Качмарек и сгорбленный Рышард, раскланиваясь, смущённо улыбаясь, и сердечно благодаря освободителей ослабевшим голосом, направился к выходу.

Как только дверь за Шпилькой захлопнулась, в кабинет ворвался директор Фабисяк и не терпящим возражений тоном, потребовал объяснить, с какой это стати, детектив ослобонил «этого мерзавца»? Качмарек гневно напомнил разгорячённому пану Тадеушу о том, кто тут вправе задавать вопросы, после чего, чуть поостыв, сообщил о подтверждённом алиби завхоза.

– И вообще, будь я на вашем месте, – Вмешался неприлично отъевшийся Мулярчик, – выписал Шпильке премию, потому как он глубоко несчастный человек.

Фабисяк со скепсисом посмотрел на пана Яцека, ибо никогда не понимал, как люди, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, могут называть несчастными закоренелых холостяков?

– Это Шпилька-то несчастный? Хм, интересно. Но даже если и так, то это вовсе не повод выписывать ему премии, ибо никакое несчастье не является поводом для систематических хищений. И у кого ворует?! У детишек! Я-то вас по-своему понимаю – Шпилька очень обаятельный и даже мне иногда тяжело даётся на него наорать, а уж тем более вызвать по его душу полицейских.

– Я вам повторяю, пан директор, – твёрдо ответил Качмарек, – непричастность Шпильки к краже из сейфа – доказанный факт, а не следствие чьего-то обаяния. И с тем, что ваш завхоз – вор, никто спорить не собирается, но расследуем мы не кражу капусты, а совершенно другое. То, к чему Шпилька непричастен. Я догадываюсь, что вам бы хотелось, чтобы виновным оказался именно он. И, может быть, того же что и вам хотелось бы и мне и даже пану Яцеку, но только факты – вещь упрямая. Понимаете?

Пан Тадеуш неуверенно кивнул и спросил Влодьзимежа, что будет дальше.

– Дальше будет то, что в нашей практике называется «следственными экспериментами». – Объяснил детектив, а неприлично отъевшийся Мулярчик, услыхав последнее словосочетание, непроизвольно содрогнулся. – Планирую с их помощью нарисовать полноценную картину преступления. Надеюсь, что вы, пан Тадеуш, этим вечером не слишком заняты.

Как только стемнело, Качмарек, пан Яцек и директор Фабисяк вошли во внутренний двор школы. Влодьзимеж пальцем указал на три светящихся окна на втором этаже и попросил помощника бросить в одно из них небольшой камешек. Искать небольшие камешки в кромешной мгле задача не из лёгких и помощник детектива, в очередной раз, пожелав облегчить себе жизнь, взял первое, что попалось под руку – кусок асфальта размером с беременную ворону. Послышался звон, неподалёку в парке залаяли собаки. В свежеразбитом окне показались головы Людгарды Бузек и престарелого дедушки Ежи. Пан Фабисяк взвыл и потребовал объяснить произошедшее, хоть и успел подумать, что жаль ему не разбитого стекла, а того, что у завхоза Шпильки вновь появится возможность ещё больше обогатиться за счёт учебного заведения.

Влодьзимеж хотел было отчитать неприлично отъевшегося Мулярчика за чрезмерное усердие, но не стал – ему давно казалось, что их с паном Яцеком тандему недостаёт некоторой брутальности. Перемен, требовало сердце героя: если уж и подзывать кого-то к окошку, то чем-то, что едва можешь добросить; не стучаться к подозреваемому в двери, а выносить их могучим ударом ноги; вести допрос свидетеля так, чтобы кровь по стенам; а уж если за кем следишь, то чтоб половина города была в курсе!

– Вы молодец, пан Яцек. – Заявил Качмарек.

– Хвалить за вандализм и хулиганство – не педагогично. – Сурово заметил директор школы.

– Но и мы-то с пан Яцеком далеко не педагоги. – Объяснил детектив. – Знаю только одно – рубят лес, летят щепки.

Далее Влодьзимеж приказал пани Бузек и престарелому дедушке Ежи действовать согласно разработанному плану и уже через минуту у ног детектива колыхался конец каната, карабкаясь по которому брутальный неприлично отъевшийся Мулярчик должен был проникнуть в школу через ранее выбитое окно. Пан Яцек, уровень тестостерона в крови которого уж лет так двадцать был на том же самом уровне, что и у женщин его возрастной категории, и брутальность которого была скорее наивно приписана ему размечтавшимся начальником, чем существовала на самом деле, запричитал, что собственными ушами слышал, как Качмарек говорил, что преступник проник на второй этаж школы по лестнице!

– Я и не отказывался от этой версии, но, глубокоуважаемый пан Яцек, четырёхметровой штурмовки у меня для вас нет, а потому придётся довольствоваться тем, что пока ещё не украдено из спортзала завхозом Шпилькой.

– Вы игнорируете тот факт, – взял слово директор Фабисяк, – что злоумышленник никаких стёкол не бил. Стёкла были целыми во всей школе, пока за дело не принялись вы. И даже если выдать, как вы выразились, вашему помощнику штурмовку, по которой он без труда доберётся до окна на втором этаже – дальше ему не проникнуть, если он, конечно, не умеет проходить сквозь твёрдые предметы.

– А ему и не нужно обладать таким умением. Достаточно того, что окно уже разбито.

– Вами! Вами разбито, а не преступником! Ваш, так называемый, следственный эксперимент – профанация! Искажение фактов! Очевидно, что вор проник в школу не тем способом, что представляется вам! Ну, это же очевидно! Как и то, что не разбилось бы окно, брось пан Яцек камешек поменьше, как его и просили вначале! И почему вы, детектив, из сотен школьных окон выбрали именно это? – Не унимался пан директор.

Взбешённый выпадами в свой адрес, Влодьзимеж упрекнул Тадеуша в кретинизме и тотальном дефиците логики: да – злоумышленник не бил окон, как правильно было замечено, но ведь и неприлично отъевшийся Мулярчик бить их не был должен, как, опять же, отмечено было!

– Небольшим камнем, брошенным в стекло только лишь привлекалось внимание соучастника, дежурившего на заранее условленном месте, в обязанности коего и входило открытие окон! – Принялся объяснять детектив, – И, да – окно могло быть любым, в зависимости от того, какому предмету обучал школоту так называемый приспешник. Мною было выбрано то, за которым обычно заседает зоолог Журавский, но не потому, что я подозреваю только Журавского – на его месте мог оказаться любой, а потому, что Журавский когда-то прилюдно посмеялся над генетикой близкого мне человека.

– Молодца, внучок! – Заорал сверху престарелый дедушка Ежи, необходимость присутствия которого на следственном эксперименте для всех кроме Влодьзимежа была загадкой. – Души этих сволочей аргументацией!

– Насколько я помню, до этого момента ни о каких приспешниках речи не велось. – Нервно выдавил пан Тадеуш. – Появились они только сейчас и при этом чересчур внезапно. По странному совпадению в тот момент, когда стало ясно, что этот ваш эксперимент – полнейшая ерунда. Хоть и слово «профанация» мне нравится больше.

Качмарек не успел почувствовать себя униженным, потому что этот укол предвидел и стремительно придумал ответ:

– Не нужно считать себя, пан Тадеуш, умнее других. Если вам чего-то не говорили ранее, то и не были должны. Уже хотя бы потому, что вы такой же подозреваемый, как и многие другие.

– Что?! – Возмутился Фабисяк. – Как вы смеете и что себе позволяете?! Это немыслимо!

– Выкинуть вас из числа подозреваемых – крайняя степень непрофессионализма. Равно как и то, что я позволяю вам присутствовать внутри расследовательного процесса. Неужели вы и вправду решили, будто я сразу не подумал, что преступник был не один? А ведь на это очень многое указывает.

– Что именно?

– Многое.

– Тогда объясните, для чего мудрить с приставной лестницей и тем более с канатом, если злоумышленник с «приспешником» могли ждать ночи вдвоём в кабинете Журавского, по-человечьи поднявшись на второй этаж по лестнице внутренней накануне днём? А уже утром, когда школа вновь наполнится людом сделать вид, что они вот только-только пришли и, не вызывая ни у кого подозрений и вопросов, разбрестись по своим преступным делам. И нужен ли так злоумышленнику приспешник, если, как выясняется, никому никаких окон открывать не обязательно?

Наступила гробовая тишина. Вырачив на пана Тадеуша обезумевшие глаза, Качмарек шевелил губами в надежде выдавить из себя что-то, что выставит оппонента ничего не смыслящим глупцом, но похоже этим глупцом оказался сам Влодьзимеж.

– Ну, чего же ты молчишь, Володенька! – С обидой и болью в голосе прокричал сверху престарелый дедушка Ежи, не желавший признавать позор некогда любимого внука.

Но его некогда любимый внук будто впал в ступор. Будь у Качмарека чуть больше опыта в спорах, он, не найдя контраргументов, вывалил бы на директора миллионы тонн ничем необоснованного гнева, плевков в душу и прочей ерунды, а в конце указал на то, что объяснять что-либо таким как Фабисяк означает попусту терять время.

У неприлично отъевшегося Мулярчика сжало в груди, когда он увидел внезапно повлажневшие очи патрона и уголки плотно закрытого рта медленно сползающие вниз. А уж когда верхние передние зубы Влодьзимежа с частотой не менее чем девять раз в секунду принялись покусывать нижнюю губу, у пана Яцека не осталось сомнений: ещё немного и четыре человека, включая его самого, станут свидетелями бурной истерики. Примерно такой же, какая наблюдалась у Качмарека в тот день, когда полногрудая пани Плужек поведала ему об изломанной судьбе кота Шрёдингера.

И тут к неприлично отъевшемуся Мулярчику пришла мысль, что репутацию Влодьзимежа необходимо срочно спасать. Зачем? А затем, что вряд ли кому приятно сознавать, что в тебе видят лишь правую руку психически неуравновешенного абсолютного нуля.

– Могу сказать следующее, – заговорил пан Яцек, – я знаю Володю больше лет, чем ему на самом деле стукнуло. И знаю исключительно как выдающегося специалиста во всех областях, какие только известны человечеству, и если некоторые слова детектива и звучат, как откровенная дурь, то только потому, что он постоянно чего-то не договаривает, опасаясь, что его может услышать настоящий злодей. А с вас, пан Тадеуш, подозрения никто пока не снимал. Впрочем, как и с пани Бузек.

– Тогда, справедливости для, замечу, – спокойно ответил Фабисяк, – что она куда больше походит на преступницу, ведь именно у неё был всё это время ключ от сейфа!

Услыхавшая это пани Бузек взвизгнула, и сквозь рыдания заявила, что если бы с самого начала знала, что будет подозреваемой, то пошла бы в полицию.

– Вы, если хотите знать, два пожилых мерзавца! Думаете, я не знаю, что вы оба завидуете моей красоте и молодости, а потому сделаете всё, чтобы меня уничтожить! Скоты!

– Дура полоротая! – Крикнул ей снизу возмущённый подобными нападками пан Яцек. – Заткнись!

Учительница, мигом насупившись, и утерев слёзы, заметила, что неприлично отъевшийся Мулярчик геройствует только потому, что его «тучная физиономия» находится на безопасном расстоянии от её ногтей, а иначе бы он трусливо помалкивал в тряпочку.

– Ах, вот ты как, шалава, заговорила?! – Провопил пан Яцек. – Ожидай!

Помощник детектива, второпях поплевав на ладони, схватился за давно поджидавший его канат и решительно пополз вверх. Расстояние между ним и пани Людгардой стремительно сокращалось, что не могло не напрячь женщину, буквально вчера отвалившую половину нищенской учительской зарплаты на новёхонький маникюр.

– Да помогите же кто-нибудь! – Почему-то запричитал престарелый дедушка Ежи.

– Странно, что помощи просит именно он, а не эта дрянь. Ему, вроде бы, никто не угрожал. – Думал неприлично отъевшийся Мулярчик, не прекращая взбираться. – Или не странно?

До заветного окна оставалось каких-то пару метров, но неприлично отъевшийся Мулярчик замер, потому что ему показалось, что он понял – в крике престарелого дедушки Ежи была логика. До старости пан Яцек дожил только потому, что с молоком матери впитал: мужество и отвага только тогда и уместны, когда достоверно известно, что твоему существованию ничего не угрожает. И, похоже, сегодня гнев сыграл с ним недобрую шутку: разве б стал он в своём обычно расслабленном состоянии взбираться куда-либо по канату, не убедившись, что его конец как следует закреплён, а не находится в руках человека, которому ты, семидесятилетний боров, годишься в сыновья?

Вцепившись мёртвой хваткой в канат, пан Яцек панически размышлял, что же ему делать: возвращаться обратно к Качмареку и пану директору вниз или же совершить стремительный рывок вверх, сил на каковой у него практически не было. Они испарились. Мужчина почувствовал, как немеют пальцы и вот-вот перестанут обхватывать канат, а, значит, вниз он тоже не успевает. Ах, если бы Бузек помогла престарелому дедушке Ежи потянуть канат на себя, а заодно с ним и несчастного пана Яцека! Но нет,

она, вместо того, чтобы поднатужиться и спасти человека, который только что собирался смять её юную мордаху, целиком и полностью от всего отстранилась и, если пану Яцеку это не кажется, довольно при этом ухмыляется.

– Ах, добраться бы до тебя, гнида. – Подумал неприлично отъевшийся Мулярчик. – За всё бы ответила! Нужно каким-то образом её перехитрить. Жалобно закричать – помогите? Почему бы и нет? Бабы часто на это ведутся – помогают мужичкам и почти всегда об этом жалеют. И Людгарда, только бы помогла, исключением не станет.

Но прокричать душераздирающее «помогите» пану Яцеку не пришлось. Так как прекратило представляться чем-то нужным, ибо престарелый дедушка Ежи, так и не дождавшись помощи, громогласно объявил следующее:

– Мои полномочия на этом всё!

И посиневшие от напряжения пальцы отпустили канат. И на укатанную в асфальт дорожку, с четырёхметровой высоты рухнуло ста двадцати килограммовое тело. Все, кроме пана Яцека, ахнули. А Людгарда Бузек ахнула громче всех, чего пан Яцек не мог не отметить.

Склонившись над распластанным телом, Качмарек смотрел в широко открытые глаза помощника и умолял не умирать, не дождавшись скорой, которая приедет с минуты на минуту, правда, в том лишь случае, если у кого-то появится решимость её вызвать.

– Ну, чего же вы стоите! – Завопил Влодьзимеж стоявшему рядом пану директору в тот момент, когда глаза пана Яцека закрылись.

Но пан Фабисяк его не слышал: с ужасом глядя на раскрошившийся от удара асфальт, он думал о Шпильке.

– Прав был отец. – Тихим и слабым голосом пробормотал неприлично отъевшийся Мулярчик, чуть приоткрыв глаза.

– В чём именно? – Чуть не плача, спросил его Качмарек.

– Нет хуже проклятия, чем начальник дурак.

По идее, Влодьзимеж мог бы оскорбиться, но, в связи с тем, что с недавних пор считал себя исключительно одарённым человеком, решил, что данное утверждение, скорее всего, направлено в адрес пана Тадеуша, о чём последнего тут же и уведомил. Намерения обидеться у Фабисяка не появилось.

– Пан Яцек прав только отчасти.

– Отчасти? – Язвительно спросил Качмарек, не как будто, а по-настоящему позабывший о том, что у его ног до сих пор лежит тело верного соратника. Живое, тёплое и, наверное, нуждающееся в незамедлительной помощи.

– Отчасти. Ибо, как известно, в этом мире всё относительно. И начальник всегда глуп, но только не по отношению к подчинённому, как рискнул предположить ваш товарищ, а по отношению к другому начальнику или, другими словами, к вышестоящему руководителю. А подчинённый, следовательно, всегда глупее начальника, иначе начальствовал бы сам.

– Хм. – Влодьзимеж скорчил брезгливую рожицу. – Правильно я вас понял, пан Тадеуш, что самым умным человеком в Польше является президент Америки? Однако.

– Я этого не говорил. – Сурово парировал Фабисяк. – Потому что президент Америки не живёт в Польше, а потому и не может быть в ней самым умным.

– Допустим. Тогда другой вопрос: насколько умнее себя теперешнего станете вы, пан Тадеуш, если уже завтра утром вас назначат министром образования?

– Как же вы меня достали. – Прервал только-только разгоравшийся спор, неприлично отъевшийся Мулярчик и сдавленно закашлял, что помешало ему сказать нечто характеризующее и Качмарека и Фабисяка.

Поднявшись, кряхтя, на ноги и отряхнув одежду от пыли и асфальтной крошки, он напомнил дискутантам, что пока они упражняются в эристике, по городу разгуливает особо опасный злодей, обезвредить которого можно лишь отбросив разногласия и плотно сомкнув ряды.

– Как же я рад, что вы выжили! – Закричал Влодьзимеж и, насколько хватило длины рук, приобнял пана Яцека.

Вместо ответа пан Яцек лишь криво ухмылялся – и не только потому что у него болела спина. Уже давно его терзала мысль, что для начальника он не личность, а всего лишь инструмент для достижения целей, а, следовательно, эта его радость, нельзя сказать, что была фальшивой, но всё же отдавала нехорошим душком. От обиды на Качмарека неприлично отъевшемуся Мулярчику захотелось, сославшись на полученную травму, плюнуть на всё и отправиться восвояси, но он вдруг понял, что пожалеет о подобном решении – уж слишком адреналинозависимым он стал за время знакомства с этим парнем и уже не представлял достойной жизни без идиотских следственных экспериментов, нелепых засад, сбора улик и прочих прелестей детективного труда.

– Ну, что там у нас дальше по плану? – Спросил пан Яцек Влодьзимежа таким тоном, будто хотел выяснить, какие муки ему предстоит ещё сегодня пережить.

Вечер только-только начинался.

Качмарек, пан Фабисяк и неприлично отъевшийся Мулярчик решительно вошли в безлюдный вестибюль школы. Влодьзимеж тут же поинтересовался, в каком месте в данный момент пребывает сторож, на что пан Тадеуш лишь пожал плечами – единственно правильная версия у него была, но он побоялся рассердить пана Яцека, пострадавшего в своё время за куда меньшую провинность.

– На обходе. – Решил выдавить из себя директор, чтобы к нему не приставали.

И Фабисяк не соврал – сторож Михал Боньчак действительно был на обходе, но только не вверенной ему территории, а ликероводочного отдела близлежащего супермаркета. Однажды, пан Тадеуш попытался выяснить у Боньчака, почему для того принципиально осуществлять закупки именно в рабочее время и от полученного ответа впал в лёгкий ступор – оказалось, что Михал не собирался и не собирается тратить своё личное время на походы в магазин, да и охранники ближе к вечеру начинают терять бдительность, благодаря чему удаётся сэкономить целую кучу злотых.

Любого другого за подобные выходки пан Фабисяк отправил бы в отставку, но только не Боньчака, и на то у директора была пара убедительных причин: пан Михал был настоящим ветераном – благодаря недавнему триумфальному возвращёнию после пяти лет пенсии, в следующем году планировалось отметить пятидесятилетний юбилей его пребывания в стенах школы. А ещё, уж шесть месяцев как, этот старослужащий нёс вахту не только за себя, но и за тех парней, что приходились пану Тадеушу племянником и зятем. Фабисяк в шутку называл это халтуркой, потому что, как не сложно догадаться, получал Боньчак не три оклада, а всего один. Пана Михала это вполне устраивало – в школе, в отличие от родного дома, он своим присутствием никому не мешал, никто не запрещал ему приводить собутыльников и дурно пахнущих баб, да и самого его никто не заставлял принимать душ каждую вторую субботу месяца.

– Сторожем мы займёмся чуточку позже. – Сурово сообщил Качмарек и направил стопы к лестнице.

– У тебя и выбора-то нет. – Подумал Фабисяк и еле заметно ухмыльнулся.

Престарелого дедушку Ежи и Людгарду Бузек троица, как и ожидалось, обнаружила в кабинете зоолога Журавского. Молодая учительница, завидев пана Яцека, оторвала зад от стула и, имея вид испуганный и тревожный, попятилась в направлении разбитого окна. Неприлично отъевшийся Мулярчик ласково улыбнулся и махнул рукой так легко, непринуждённо и как-то по-девчачьи, что Людгарда не могла не понять – ей теперь ничего не угрожает. Таким уж человеком был пан Яцек – если он кого не зашиб в редкую секунду возбуждённости, то не зашибёт уже никогда.

– Знала бы об этой моей особенности моя вторая жена Гражинка. – Подумал Мулярчик и вспомнил какой красивой она была. Пожалуй, самой красивой из всех его жён и, пожалуй, не самой умной.

– Ну, куда же ты? – Обратился престарелый дедушка Ежи к Бузек. – Разве это вежливо с твоей стороны?

– Извините. – Смущённо произнесла девушка и вернулась на стул.

– Присаживайтесь и вы. Я как раз объяснял этой молодой особе свою личную теорию происхождения человека.

– Вашу личную? – Недоверчиво переспросил директор Фабисяк.

– Да. И перед тем, как ничем необоснованно усомниться в правильности, вы должны её выслушать. Я понимаю, что расследование и всё прочее, но раз уж мы оказались в кабинете зоологии, то не должны терять время.

– Но на выслушивание вашей теории мы-то его и потеряем.

– Вот, что я вам скажу: Бог, в существовании которого сомневаться не приходиться, по собственному образу и подобию создал инопланетян, а уже те, в свою очередь, развившись так, что дальше некуда, в секретных лабораториях и создали человека. И вот когда до них дошло, какой монстр у них получился, отправили его, от греха подальше, на Землю. Хотите верьте, хотите нет, но только обратного вы доказать не сможете.

– Никто и не собирался. – Пробурчал пан Тадеуш и у пана Яцека возникло желание вмазать ему оплеуху – меньше всего пану Яцеку нравились строящие из себя скептики.

– Много лет назад, – продолжал престарелый дедушка Ежи, – я собирался выступить с этой своей доктриной на крупном научном симпозиуме, но накануне вечером выболтал тему доклада одному коллеге-учёному. Откуда же мне было знать, что он окажется агентом польской секретной службы? Не помню, что мы с ним тем вечером пили и чем закусывали, но очнулся я только через два дня в каком-то грязном подвале. Прикованный наручниками к железной койке. На мне была какая-то нелепая пижама. И что бы у меня не чесалось, почесать этого я не мог.

Старик замолчал и тяжело протяжно выдохнул – видно было, что воспоминания давались ему нелегко.

– Что было дальше, дедушка. – Спросил Влодьзимеж, знавший, что театральные паузы предка могут длиться часами.

– Не знаю, сколько я провёл в одиночестве, но потом открылась дверь, и вошёл человек в белом и с маской на половину морды. Он подошёл ко мне и бесцеремонно ткнул в бок кончиком резиновой дубинки. Значит, слушай меня сюда, ублюдок, – сказал он, обращаясь ко мне. Из-за одного тебя, животного, перерисовывать все на свете иконы никто не будет! Понял? Так он мне сказал. Ну а даже если представить себе, что подобная операция увенчается успехом, никто, псина ты эдакая, не гарантирует, что среднестатистическая бабка Агнешка из Слупска согласится что-либо выпрашивать у седовласого рептилоида.

– Почему – рептилоида? – Не догадался сам пан Тадеуш.

– Объясните ему кто-нибудь, ибо мне противно размусоливать очевидное подобным великовозрастным лбам.

– Вам же в самом начале, Фабисяк, сказали, что Бог по своему образу и подобию создал не людей, а инопланетян – рептилоидов. – Возмущённо воскликнула Бузек.

– Ну, вы там поосторожнее. – Предупредил директор. – Что за фамильярность? Какой я вам Фабисяк.

– Обычный Фабисяк! Чем больше я вас узнаю, тем меньше мне хочется работать под вашим началом. Возьму и уволюсь.

– Как это? Натворили дел и дёру?

– Вы никому ничего не обязаны, Людгарда. – Нежно произнёс престарелый дедушка Ежи. – И уж тем более Фабисяку. А тот подвал я покинул через месяц, будучи тяжело больным человеком. Очнулся на каком-то тротуаре. Пьяным. Одетый в какую-то нелепую шубу. А в кармане шубы я нашёл вот это.

Старик протянул девушке лист бумаги.

– Справка о наличии у вас последней стадии шизофрении? – Удивлённо воскликнула Бузек. – Какие же они твари!

– И почему я не сомневался. – Не рискнул вслух произнести пан Тадеуш, а потому только подумал – думать всегда безопаснее.

Преисполненное сочувствием молчание прервал Влодьзимеж, указав на то, что каким бы страшным не было прошлое Польши, будущее может оказаться куда ужаснее, для чего и надо лишь предаться безустанной скорби и напрочь позабыть о преступнике разгуливающим по Быдгощу с крадеными препаратами. Эта короткая пронзительная речь не могла не вдохновить собравшихся на бурную деятельность.

Согласно поставленной Качмареком задаче, неприлично отъевшийся Мулярчик должен был осторожно покинуть кабинет Журавского и никем не замеченным прокрасться к классу химии, где его уже будет ждать престарелый дедушка Ежи с набором медвежатника – наконец всем стала понятна роль старейшего из Качмареков в этой пьесе. Безусловно, Влодьзимежу хотелось, чтобы замки в вотчину Бузек вскрывал пан Яцек, но было совершенно очевидно, что если подчинённый что и может сотворить с дверью, так это либо постучаться, либо вышибить могучим плечом, но ни то ни другое ни коим образом не вписывалось в картину произошедшего той кошмарной ночью. Об умении же престарелым дедушки Ежи проникать куда угодно, Влодьзимежу стало известно несколько лет назад, когда ему пришлась по душе выставленная на витрине игрушка, а магазин к тому времени был давно закрыт.

– За всю недолгую жизнь я взломал тысячи сейфов. – Гордо сообщил престарелый дедушка Ежи Людгарде Бузек.

– И вас ни разу не поймали? – Спросила восхищённая учительница.

– Да прям! Тысячи раз ловили. – Всё так же гордо ответил старик и вновь протянул женщине справку.

На то, чтобы вскрыть две двери – в собственно кабинет химии, а затем в лабораторию, старику понадобилось меньше минуты, а вот с сейфом пришлось повозиться. Огромный металлический ящик, небрежно выкрашенный белой масляной краской, страдал тотальным отсутствием каких-либо маркировок и обозначений, и располагал замком, в скважину коего пятилетний ребёнок без труда мог просунуть указательный палец. В голове пожилого медвежатника, когда он только увидел это чудовище, промелькнула мысль, что кроме ржавого гвоздя ему для успешного проведения операции ничего и не понадобится, но очень скоро пришло понимание ошибочности первоначальных суждений.

Даром тратил врем

Продолжить чтение