Галерен: мир без людей

Пролог

Только правдивый ум может справиться с ложью и иллюзиями; только правдивое сердце может справиться с ядом ненависти.

ATLA

Маски.

На городской площади Галерена кипела жизнь, будто в огромном котле, где каждое мгновение было наполнено событиями и случайностями. Торговцы наперебой выкрикивали хвалебные отзывы о своих товарах: кто-то расхваливал свежие фрукты, кто-то – дорогие ткани из шелка, а кто-то, прищурившись, предлагал что-то явно запретное, но невыносимо соблазнительное. Шум стоял такой, что казалось, он сотрясал воздух, усиливая гул сотен голосов и разрывая пространство.

Прохожие текли по площади в разных направлениях, спеша по своим делам. У кого-то был срочный заказ в кузнице, кто-то искал травы у знахарей, а другие просто бродили в поисках выгодной сделки. В этой легкой суете не ощущалось начала и конца – каждый шаг плелся в бесконечную симфонию города. Среди прохожих можно было заметить стариков, чьи глаза блестели от воспоминаний о временах, когда рынок был еще меньше: молодых женщин, обсуждающих последние сплетни и мужчин, с руками, покрытыми ожогами от работы в кузницах, где хозяева платили медяки за кровь и пот.

Дети, словно маленькие вихри, резво вились между прилавками. Их звонкий смех раздавался по площади, переплетаясь с ароматами свежеиспечённой выпечки, пряных специй и дымом уличных жаровен. Казалось, площадь была насыщена этими запахами, проникая в каждый дом и уголок Галерена. Мальчики с интересом наблюдали за торговцем, который сбагривал ядовитые корни под видом лечебных трав.

На окраине площади, рядом с узким переулком, где тени, будто оживая, сновали воры с глазами, полными жадного лукавства, готовые воспользоваться минутой невнимательности каждого проходящего мимо.

Периодически возле уличных актеров собиралась небольшая группа зрителей. Театралы разыгрывали сценки, притягивая взгляды прохожих. Наблюдатели замирали в ожидании чуда, желая на мгновение отвлечься от повседневной рутины.

Молодая женщина с корзиной, наполненной свежими фруктами и овощами, спокойно шла вдоль торговых рядов, крепко держа за руку своего маленького сына. Ему было около пяти лет, его большие глаза, полные любопытства, ловили каждое движение и каждую деталь окружающего.

Вдруг мальчик резко остановился, дернув мать за руку.

– Матушка, можно посмотреть? – спросил он с искренней мольбой в глазах, указывая пальцем в сторону небольшой деревянной сцены, окруженной толпой.

Она остановилась и оглядела импровизированную театральную площадку. На деревянной сцене уже готовились выступать актёры в ярких костюмах, а толпа вокруг замерла в ожидании. Уличные артисты часто устраивали подобные представления, воссоздавая истории о героях и битвах, которые передавались из поколения в поколение.

Женщина знала, что её сын обожает такие истории. Ей было ясно, что этот день может стать последним, когда они смогут позволить себе подобную роскошь, как театральное представление. Завтра ей предстояло продать остатки урожая, чтобы расплатиться с угрюмым ростовщиком, чьи глаза всегда светились жадностью. Задумавшись на мгновение, она кивнула.

Они пробрались ближе к сцене и, найдя подходящее место у каменного бордюра, присели. Мать аккуратно поставила корзину у своих ног, а мальчик, затаив дыхание, устремил взгляд на сцену. Актёры уже готовились к началу представления, их яркие костюмы переливались на солнце.

– Давным-давно, – начал актер с паузой, чтобы захватить внимание каждого зрителя, – в великом королевстве Галерен жил молодой хамен по имени Баэльран.

Толпа погрузилась в полную тишину, дети с широко раскрытыми глазами взирали на сцену. В центре появился актёр, изображающий Баэля, с гордо поднятой головой и мечом, покоящимся на его поясе. Его походка была размеренной, а лицо выражало решимость и спокойствие. На фоне яркого солнца его силуэт казался почти священным, будто сама судьба благоволила ему.

– Баэльран был простым ремесленником, – продолжал рассказчик, его голос звучал как древняя легенда, передаваемая из поколения в поколение. – Он жил вдали от двора, занимаясь кузнечным ремеслом и помогая изготавливать доспехи для Королевской хаменской гвардии. Однако однажды пробудился древний дракон, принеся разрушения и хаос в королевство…

На сцене появился актёр в костюме дракона – громоздкое одеяние, украшенное серебристыми чешуйками, сверкало на солнце, и чудовище взревело, подняв голову к небу. Толпа отреагировала испуганными вздохами, а дети крепче прижались к своим родителям.

– В те времена, – заговорил другой актёр, одетый как король, его голос был полон тревоги и отчаяния, – пробудился страшный дракон из земель вулкана Киизас. Жуткий зверь обрушил свой голод на земли Галерена, похитив принцессу королевства, прекрасную Аишалин.

И тогда король издал указ: "Кто спасёт мою дочь, станет королём Галерена".

Музыка заполнила площадь, когда началось представление. Небольшая группа уличных музыкантов, скрывшаяся в тени кулис, играла на духовых и ударных инструментах. Их мелодия наполнила воздух тревожными нотами, подчеркивая каждое движение актёров, изображавших гвардейцев и рыцарей, готовящихся к битве.

Когда герои один за другим падали, музыка становилась всё более зловещей, отражая их неизбежную гибель. Однако, когда на сцену вышли Баэльран и его верный друг Дайнфаэль, звучание преобразилось. Мелодия наполнилась решимостью и надеждой, передавая дух их опасного путешествия. Музыканты, почувствовав перемены, возвели звучание в величественные аккорды, приглашая зрителей присоединиться к этому захватывающему приключению.

Женщина заметила, как её сын сжал кулаки от волнения, его глаза не отрывались от сцены.

– Смотри, мама, это Баэльран! – восхищённо прошептал мальчик, когда актёр, изображающий героя, шагнул вперёд, обнажив деревянный меч. Его голос дрожал от возбуждения, а маленькие ладони вспотели от напряжения.

Сцена изменилась, и актёры начали изображать долгий путь двух друзей, что пересекали бурное море и поднимались к вулкану, где жил дракон. Когда они приблизились к кратеру, вспыхнуло пламя. Оно возникло не случайно: маги, стоявшие по бокам сцены, подняли свои амулеты, создавая огненные языки, которые осветили лица актёров. Один из них выглядел решительно и светлое, другой – напряжённо и тёмное. Толпа замерла, захваченная магией и зрелищем, которое развернулось перед ними.

В этот момент со сцены вновь послышался могучий голос, теперь принадлежавший дракону:

– Вы первые, кто смог дойти до меня, – грозно прорычал он, выпуская клубы дыма. – Но я голоден, и без боя не отдам вам пленницу.

Сцена наполнилась жуткими скелетами – бывшими воинами – хаменами и альвзаидами, павшими в битвах с драконом. Толпа зашепталась, а дети испуганно переглянулись, когда скелеты медленно начали окружать двух друзей. Актёры отчаянно сражались, скрещивая мечи с нежитью. Звон стали и крики боли заполнили воздух, заставляя зрителей вздрагивать.

Два лучших друга бились храбро, спиной к спине, не уступая никому, даже перед лицом смерти. Но дракон, видя их мужество, решил сыграть в жестокую игру.

– Ваша самоотверженность покорила меня, – раздался голос дракона. – Я дам вам выбор. Одному из вас достанется власть, другому же – сила. Решайте или умрите!

Толпа на площади затаила дыхание, когда Дайнфаэль сделал шаг вперёд. Его обычно спокойное и непроницаемое лицо исказила мерзкая усмешка. Он поклонился до земли, наслаждаясь каждым мгновением. Его темные глаза блестели от жадности, а руки дрожали от желания получить обещанную драконом силу. В отличие от Баэльрана, он выглядел совершенно другим существом – как будто вся его добрая воля вытекла из него.

– Я заберу и силу, и власть, – протянул он, с презрением глядя на друга. Его голос был холодным, как зимний ветер, и резким, как удар меча. – Вот чего я желаю больше всего. Власть над этим королевством, над каждым жалким созданием! Я заберу всё себе, и никто не посмеет меня остановить!

Толпа замерла, и женщины, прижимавшие к себе своих детей, недовольно зашептались. Образ Дайнфаеля, угрюмого, жадного и готового на все, перекликался с тем, что рассказывали легенды – он был не просто предателем, а подлым и низменным существом, презиравшим все, что было свято для его народа. Его поступки не знали чести.

– А что насчет твоего друга? – прогремел голос дракона, внезапно наполнив воздух тяжестью. – Ты предашь его ради власти?

– Его? – презрительно фыркнул Даинфаель, кивнув в сторону Баэльрана. Его лицо исказилось гримасой ненависти. – Он слаб. Он был тенью, таящейся за моей спиной всю свою жизнь. Разве ты не видишь этого, дракон? Я всегда был лидером. Я всегда был тем, кто толкал его вперед, кто давал ему силу. Он всего лишь инструмент в моих руках. Ему нет места на троне!

Баэльран сжал кулаки, его лицо побелело от гнева, но он молчал, наблюдая, как его некогда лучший друг окончательно погрузился во тьму. Дайнфаель не просто отвернулся от него, он выказывал презрение ко всему, что было для них священно: их дружбе, их чести, их королевству.

– Ты не заслуживаешь этого, – тихо, но с отчаянной яростью прошептал Баэльран, направив меч на предателя. Его голос был едва слышен, но в нем чувствовалась такая сила, что даже толпа замерла, ожидая следующего шага.

Дайнфаель засмеялся, его смех был холодным и злобным, у толпы смотрящих спектакль прошли мурашки по телу.

– Заслуживаю? – он с издевкой шагнул ближе. – Заслужить можно лишь через кровь и смерть. И если для этого нужно сразить друга… – он поднял руку, схватив остриё меча. – Я буду рад умыться твоей кровью.

Не задумываясь, он отбросил меч Баэльрана и ринулся вперед, крича от ненависти. Его атаки были яростными и неконтролируемыми, как у зверя, теряющего рассудок. В его глазах больше не было света, только пустота и желание разрушать. Баэльран отчаянно защищался, но каждый удар Дайнфаеля был наполнен убийственной ненавистью. Это было не просто желание власти, это было желание растоптать любого и каждого, кто встанет у него на пути.

– Ты – ничтожество, – шипел Дайнфаель сквозь зубы, когда их мечи вновь скрестились в последний раз. – Я уничтожу всё, что ты любишь. Твоя доблесть? Твоя честь? Они умрут вместе с тобой!

Но в последний момент вмешался дракон. Он увидел жестокость Дайнфаеля и остановил бой. На сцене это выглядело как чудо – дракон поднял лапу и заставил предателя остановиться.

– Ты слишком жалок, чтобы обрести власть, – зарычал дракон, обращаясь к Дайнфаелю. Его голос был полон презрения. – Ты погряз в своей ненависти. Тебя ждет не власть, а изгнание.

Сцена замерла. Баэльран, дрожа от усталости, стоял над своим павшим другом, который лежал на земле, весь в пыли и крови. Но вместо смерти, Дайнфаеля постигла еще худшая участь – его оставили в живых, чтобы мир узнал, каким жалким трусом и предателем он был.

– Наш доблестный король Баэльран пощадил его! – с торжественным пафосом завершил рассказчик. Его голос звенел, как колокол, возвещая победу добра над злом. – Но этот предатель должен был нести бремя своих преступлений, живя в позоре до конца своих дней.

Толпа громко вздохнула, с облегчением глядя на Баэльрана, который теперь был окружен светом славы и доблести. Зрители начали расходиться, оставляя площадь пустой и залитой вечерним светом. Мать, держа сына за руку, увела его с импровизированной сцены. Ребенок, по-видимому, все еще находился под впечатлением от увиденного, его глаза сияли от волнения.

– Мама, почему Дайнфаэль так поступил? – спросил мальчик, не в силах оторвать взгляд от сцены, где всего несколько минут назад разыгралась великая трагедия.

Мать слегка улыбнулась, глядя на сына сверху вниз, но в ее улыбке было что-то грустное. Она посмотрела на заходящее солнце, подбирая слова.

– Времена меняются, – тихо начала она. – Дайнфаэль был другом Баэльрана, но его жажда власти сделала его злым. Он хотел слишком многого и не видел, что теряет. Когда ты стремишься к власти любой ценой, ты начинаешь предавать тех, кто был близок тебе, и тогда в твоем сердце остается только тьма.

– Но Баэльран мог убить его… Почему он этого не сделал? – мальчик моргнул в замешательстве, пытаясь понять.

Мать остановилась, присела перед сыном и посмотрела ему в глаза.

– Потому что Баэльран знал, что сила правителя – это не только меч. Истинная сила – это умение прощать, даже когда прощать очень трудно, – она нежно погладила мальчика по голове. – И Дайнфаель, который думал только о себе, потерял всё.

Мальчик взглянул на вечернее небо.

– Значит, если ты хочешь быть сильным, ты должен думать не только о себе?

Мать снова улыбнулась, на этот раз более тепло, и кивнула.

– Именно так. Истинная сила – забота о других. Баэльран стал королем не потому, что боролся за трон, а потому, что смог сохранить свою честь и доброту. А Дайнфаель… – она посмотрела на сцену в последний раз. – он выбрал путь, где нет друзей и нет мира. И за это он был наказан.

Мальчик кивнул, запоминая сказанное. Они продолжили идти по площади, растворяясь в толпе, что постепенно расходилась по своим делам. Но в сердце ребенка теперь была история, и, возможно, когда-нибудь она станет для него важным уроком.

– Я хочу быть как Баэльран, – тихо сказал мальчик, прежде чем они окончательно скрылись за углом.

I. Оливер

Крик.

Пронзительный, животный, разорвавший ночь на части. Он ворвался в стены ветхого здания, заставив существ вжаться в пол, будто их могла спасти лишь неподвижность. Воздух густел от страха, пропитывал кожу, заполнял лёгкие.

Спустя время, в проёме, где раньше была дверь, показалась чья-то тень.

– Чей? – усталый голос разрушил тишину.

Молодой парень стоял на пороге, держа в руках свёрток. Из рваной ткани торчала крошечная ладонь, пальчики слабо подрагивали. По кольчуге мужчины стекали бордовые капли, гулко шлёпаясь об пол.

Никто не ответил. Никто не двинулся. В их глазах читалось лишь одно: мать младенца либо погибла, либо бросила его, пытаясь спасти саму себя.

Парень обвёл взглядом присутствующих и, скривившись, опустил свёрток на ближайший табурет.

– Молитесь, чтобы не заплакал, – бросил он через плечо.

Он вышел, а за ним снова осталась звенящая тишина. И младенец молчал. Будто понимал в какой ситуации находится.

– Малумы*, – выдохнул кто-то.

Слово, которое никто не хотел произносить вслух.

Мужчина у стены судорожно взвёл арбалет, вытащил стрелу с наконечником, покрытым маслянистой чёрной жидкостью. Глаза его нервно дёрнулись к окну.

– Эй, ты! – он кивнул юноше. – Стрелять умеешь?

Парень замер. Губы пересохли.

– Я, – голос предал его. Он сглотнул, в отчаянии соображая: сказать правду или солгать. – умею.

Солгал.

Мужчина сунул ему арбалет и подтолкнул вперёд.

Снаружи раздался скрежещущий рёв. В воздухе запахло кровью и сыростью. Существа съёжились ещё сильнее. Парень судорожно перехватил оружие, но пальцы были слишком слабы, слишком холодны.

– Сними капюшон, – приказал он, резко дёрнув ткань.

Когда капюшон соскользнул, на миг наступила полная, пугающая тишина.

Мужчина побледнел.

– Да что ты за тварь, Киизас тебя подери…

Парень вздрогнул, резко натянул капюшон и бросился вперёд, перешагивая через тела, сжавшихся в страхе. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Внезапно он замер: взгляд зацепился за девушку, лежавшую у стены. Её глаза, полные безмолвного ужаса, смотрели прямо на него.

Он поднял голову. И понял.

Они все смотрели на него. Десятки глаз – умоляющих, обречённых, ненавидящих.

– Спаси, – прошептал мальчик, схватившись за его ботинок.

– Помоги нам, Оливер, – донёсся дрожащий женский голос.

– Оливер! – эхом пронеслось по помещению.

Звук нарастал, превращаясь в гулкий хор, который давил на уши, вонзался в череп. Его имя звучало отовсюду. Всё громче. Всё ближе.

Он рухнул на колени, сжал голову руками, пытаясь заглушить этот зов. Но голоса прорвались сквозь пальцы. И тогда их сменил низкий, холодный смех.

– Оливер Браун, – раздался отстранённый голос.

Оливер открыл глаза.

Перед ним были не монстры, а школьный класс. Пыльные парты, потрёпанные учебники, чьи-то насмешливые взгляды. Учитель стоял у доски, сложив руки на груди.

– Если плохо себя чувствуешь, попроси маму, чтобы отпустила домой, – раздражённо сказал он.

Оливер медленно поднялся с пола, собрал раскиданные вещи и, не поднимая взгляда, направился к двери. В затылок ему ударил сдавленный смешок.

В коридоре стоял запах сырой одежды и хлорки. Он шёл, стараясь не думать ни о чём, затем постучал в кабинет с табличкой: «Школьная медсестра».

– Опять кошмары? – мать устало взглянула на него.

Оливер кивнул и сел в кресло у окна.

Мать Оливера, Хана, переехала в Марль* ещё до рождения детей – Оливера и его сестры Аделайн. Она сбежала из родной страны, пытаясь вырваться от гнёта диктатуры и найти место, где можно было бы начать новую жизнь. В поисках лучшего будущего она пересекла границу, надеясь, что в Германии ей удастся наладить своё благополучие.

Хана всегда верила, что сможет построить для себя и детей жизнь, о которой мечтала. Эти мысли поддерживали её в трудные моменты, несмотря на все неудачи. Через два года после переезда она познакомилась с Августом Брауном, который казался ей настоящим спасением. Он искренне заботился о ней, дарил ей внимание, сдувал пылинки с её плеч. Но их счастье оказалось коротким.

В день, когда выпал первый снег, у них родился Оливер. С этого момента жизнь Ханы кардинально изменилась. Ночь и день она проводила с плачущим ребёнком на руках, а вместе с тем пришли и финансовые трудности: Август потерял работу, которая приносила семье стабильный доход.

Скоро их жизнь превратилась в череду ссор и недовольства. От постоянных конфликтов Август всё чаще поднимал руку на свою жену. Хана не могла уйти – у неё не было ни сил, ни возможностей, да и ребёнок был на руках. Она прощала его, надеясь, что всё наладится и что такого больше не повторится.

– Держи, – Хана протянула болеутоляющее. – Выпей и иди домой. Учителей я поставлю в известность.

Оливер тяжело поднялся с кресла. Усталость сковывала его тело, и он направился к выходу. Школа была знакомым местом, но сегодня её коридоры казались особенно длинными. Он прошёл мимо класса, где ещё недавно был в центре внимания, и выбрался во двор. Дождь хлестал с серого неба, будто насмехаясь над ним.

У арки, ведущей к выходу, уже стояли ребята, которых Оливер старался избегать. Их фигуры тянулись вдоль стены, и в их взглядах он читал насмешку. Сердце Оливера сжалось от тревоги. Он натянул капюшон и постарался пройти мимо, избегая их, но что-то внутри подсказывало, что это невозможно.

– Эй, молчун, куда так спешишь? – раздался голос.

Оливер сделал вид, что не услышал, но пальцы сжались в кулаки.

– Смотри, он не отвечает, – засмеялся другой. – Ой, забыл, он же немой. Сломанный попугай. Чирикнуть не можешь, да?

– Может, тряхнём его? Вдруг звук из него выпадет, – предложил третий, преграждая дорогу.

Смех оглушительно разлетелся по школьному двору, больно ударив по ушам. С каждым разом они становились изобретательнее в своих издёвках. Их слова, жесты, даже взгляды напоминали Оливеру, кем он стал для окружающих: странным, «сломленным», непохожим на других.

Он попытался сделать шаг в сторону, но его схватили за ворот толстовки.

– Эй, немой, ты вообще живой? – парень наклонился ближе.

Оливер дёрнулся, но пальцы хулигана впились в ткань, не давая уйти.

Шум реки, шершавый бетон моста под ладонями. Он помнил тот день до мельчайших деталей: солнце слепило глаза, воздух был наполнен запахом воды и сырости.

Фауну города он знал почти наизусть: голуби на площади, утки в парке, но в тот день его внимание привлекла маленькая лягушка, прыгающая вдоль парапета. Она запрыгнула на край, задержалась на миг и, не колеблясь, спрыгнула вниз. Оливер потянулся за ней, перегнулся через перила, пытаясь разглядеть, куда она исчезла. И не удержался.

Холодная вода сомкнулась над головой, вырвав воздух из лёгких. Водовороты потянули вниз, звуки превратились в глухой шум. Он пытался закричать, позвать маму… но звук так и не прорвался наружу. Лишь безмолвные пузырьки воздуха всплыли к поверхности.

Когда его вытащили из реки, он уже не смог произнести ни звука. Голос остался там, на дне, вместе с чувством безопасности

– Ты чё завис? – голос одного из парней вернул его в реальность. – Немой, глухой… полный комплект!

Оливер дёрнулся, вырвался из хватки, споткнулся и бросился прочь. За спиной раздался взрыв хохота, но он больше не слушал.

Дождь лил, словно старался смыть с улиц остатки чужих насмешек. Пригород во время дождя всегда казался ему другим – отстранённым, почти забытым. Машины проезжали медленно, брызгая грязью, люди торопливо пробегали под зонтами, пряча лица. Стук капель по крышам, мокрый асфальт, запах сырости – всё это создавали иллюзию спокойствия. Но тревога внутри не исчезала.

Он шёл, не разбирая дороги, пока не увидел впереди согбенную фигуру. Женщина в тёмной робе стояла у перехода, прижимая к груди старый тканевый пакет. Странная. Дождь стекал по складкам её одежды, а она будто не замечала ни его, ни холода. Внезапно женщина пошатнулась, и пакет выскользнул из рук. Яблоки, гнилые, мягкие, с глухим стуком раскатились по тротуару.

– Ма́лум подери этот вечно мокрый проклятый город… – пробормотала она, опускаясь на колени.

Оливер замер. Это слово было ему незнакомо, но почему-то кольнуло в животе неприятным холодом. Он сделал шаг вперёд, поднял пару красных яблок и протянул их женщине.

– Спасибо, мальчик… – Она подняла голову, и Оливер отшатнулся.

Под капюшоном скрывалось лицо с болезненно бледной кожей, иссечённое глубокими морщинами. Белки глаз были темными, будто заполнили всё пространство вокруг зрачков. Но больше всего пугала её улыбка – широкая, будто нарисованная.

– Никто никогда мне не помогает… – прошептала она, сжимая яблоки в длинных пальцах. – Все шарахаются. А ты не стал. У тебя ведь и своих бед хватает, верно?

Оливер застыл

– Не переживай, – голос её стал тише, но от этого только сильнее проникал в сознание. – Ты справишься. Они не погибнут… не должны.

Он сжал плечи, не в силах отвести взгляд.

– Все трудности решаемы… но какой ценой? – Женщина откусила кусок гнилого яблока, и тёмный сок стекал по её подбородку.

Затем она засмеялась – хрипло, срываясь на кашель – развернулась и пошла прочь, оставляя за собой лёгкий запах сырости и чего-то прелого.

– "Жуть какая", – подумал он.

Дождь не унимался. Капли тяжело барабанили по асфальту, по капюшону, по нервам. Оливер брёл по пустым улицам, не разбирая пути, пока ноги сами не привели его к дому, обвитому серым кирпичом. Потрескавшийся забор, косо стоявший под весом времени, казался таким же уставшим, как он сам. Крыша, обросшая мхом, собирала воду, которая тонкими струйками стекала вниз, оставляя грязные следы на стенах.

Оливер постоял у двери, стряхнул грязь с ботинок, глубоко вдохнул и наконец открыл её.

В гостиной на диване дремал отец. Август лежал с открытым ртом, уткнувшись в старый телевизор, который трещал и искажал изображение, не в силах справиться с собственными функциями. Рядом валялись пустые бутылки из-под пива и смятые обёртки от чипсов.

– Ты чё так рано? – проворчал он, приподняв голову и криво зевнув. – Сваргань что-нибудь пожрать. С утра ещё ни крошки во рту.

Голос был сиплым, недовольным. Оливер молча кивнул и прошёл на кухню.

Взяв сковороду, он потянулся за лопаткой, но случайно задел стойку. Кастрюли со звоном полетела на пол, разлетаясь грохотом по квартире.

– Чёрт тебя дери, идиотище! – вздохнул Август из гостиной.

Оливер замер, сжав зубы. Он знал это тяжёлое дыхание, эту паузу перед вспышкой. Но через мгновение отец снова улёгся, решив не подниматься. Парень медленно собрал упавшую утварь и принялся жарить яичницу.

Он не ненавидел своего отца. Но если бы Август однажды просто исчез… Оливер бы не почувствовал особой утраты. Страх перед криками и оскорблениями давно притупился, осталась лишь усталость. Удары были не так страшны, как ледяное равнодушие, от которого становилось пусто внутри.

Мать всегда говорила: "Детям нужен отец, даже если он неидеален". Неидеален… Оливер скривился.

Когда яичница была готова, он поставил перед Августом тарелку. Тот молча взял вилку и принялся есть, не глядя на сына.

Оливер остался стоять рядом. Уйти раньше было нельзя – в семье Браунов действовало негласное правило: никто не встаёт из-за стола, пока отец не закончит.

Яичница исчезла с тарелки быстро. Август откинулся на спинку дивана, лениво отёр рот тыльной стороной ладони и махнул рукой, разрешая уходить.

Оливер выдохнул, развернулся и ушёл в свою комнату.

Небольшая спальня, которую он делил с младшей сестрой, была тесной и захламлённой. Половина комнаты принадлежала ей: игрушки, книжки, цветные карандаши. Его сторона была почти пустой. Старый письменный стол, узкая кровать у стены и потрескавшийся глобус на полке.

Оливер опустился на кровать, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнуло лицо странной женщины.

– "Они не погибнут… не должны".

Домашнее задание обычно помогало Оливеру отвлечься от тяжёлых мыслей. Но не сегодня. Всё валилось из рук, а концентрация ускользала, оставляя лишь глухую пустоту.

Когда он вытащил ручку из пенала, лезвие канцелярского ножа, лежавшего рядом, неожиданно скользнуло по коже. Резкая боль заставила его поморщиться. На пальце тут же выступила алая полоска.

Оливер вздохнул и, не теряя времени, достал из аптечки перекись водорода. Жидкость зашипела на ране, вызвав лёгкое жжение. Он уже начал бинтовать палец, когда почувствовал за спиной знакомое присутствие.

– Это Август сделал? – голос Аделайн прозвучал тихо, но в нём сквозила ярость.

Она редко называла его отцом. Для неё он был просто Августом – человеком, который приносил в их жизнь только страх и синяки.

Оливер покачал головой и указал на нож, лежащий на столе.

– Понятно, – вздохнула сестра и легонько щёлкнула его по лбу. – Недотёпа.

Он невольно улыбнулся. Он любил свою младшую сестру. Фактически она заменила ему друзей, которых у него не было. Трёхлетняя разница в возрасте позволяла им иметь много общих интересов и тем для общения. Аделайн выучила язык жестов ради него и могла понять с полувзгляда, даже без движений рук.

– Завтра с девчонками в кино идём. Пойдёшь с нами? – спросила она, убирая непослушную чёлку с лица.

Оливер кивнул. Ему было всё равно, куда идти, лишь бы быть рядом с ней.

– Супер! Жду не дождусь! – обрадовалась Аделайн и крепко обняла его.

Вскоре они вместе сели за уроки. Сестра быстро справилась с алгеброй, а Оливер помог ей с эссе по литературе. В комнате, несмотря на облупившиеся обои и старую мебель, царила уютная, почти хрупкая гармония.

Время пролетело незаметно, пока их не отвлёк тихий стук в дверь.

– Не помешала? – спросила мать, просунув голову в комнату.

– Нет, – ответила Аделайн, даже не глядя в её сторону.

– Ложитесь спать, завтра рано вставать, – сказала она, заходя внутрь, поцеловала обоих в макушки и также тихо ушла.

Комната была крошечной, кровати стояли так близко, что, чтобы пройти, приходилось ждать, пока кто-то уступит место.

Аделайн первой юркнула под потёртое одеяло.

– Оливер, мне страшно, – прошептала она, протягивая руку в темноте.

Он, не раздумывая, дотянулся до неё и сжал маленькую тёплую ладонь.

– Обещай, что не бросишь меня, – прошептала она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Что бы ни случилось.

Оливер стиснул её руку сильнее.

Обещаю.

Сестра поняла его без слов. Она всегда понимала.

***

– Оливер! – раздался знакомый голос, прорезая пелену тьмы. – Вставай! Нам нужно уходить!

Он с трудом разлепил веки. В глазах плыл туман, но перед собой он различил фигуру: бледно-голубая кожа, огненно-красные волосы, чёрные, бездонные глаза с серым, почти стеклянным отблеском.

– Да Малум тебя подери! – выругалась другая девушка, стоявшая чуть поодаль. Её серебристые волосы блестели в призрачном свете. – Не время впадать в ступор! Уходите! Мы их задержим!

Голова гудела. Оливер зажмурился и потряс её, но хаос вокруг не исчез. Бирюзовое пламя извивалось лентами, окрашивая поле боя в зловещие оттенки. Крики, звон металла, треск ломающихся веток. Существа метались: одни поднимали раненых, другие с отчаянием отбивались, третьи бросались прочь, ведомые животным страхом. Даже звери, которым в обычные дни не было дела до распрей разумных, участвовали в этой битве.

Только птицы безмолвно кружили над полем, безразличные к чужим страданиям.

Оливер не мог оторвать взгляд. Эта сцена казалась странно знакомой – пугающе близкой.

– Он не в себе, тащи его и беги, – бросил парень с длинными заострёнными ушами.

Существо рядом с Оливером кивнуло, схватило его за руку и потащило прочь. Они бежали через лес, спотыкаясь о корни, которые, казалось, намеренно пытались их остановить.

– Всё будет хорошо, – повторяла она. – Мы справимся. Я не дам им тебя забрать.

Оливер знал: те, кто остались позади, обречены. Её друзей, тех, кто сражались, уже не спасти. И он ничего не мог изменить. Горло сдавил ком, а в глазах застыли слёзы. Девушка, почувствовав его дрожь, сжала руку сильнее, и это принесло хоть каплю утешения.

Он хотел верить, но сзади всё ещё слышались лязг, рёв и тяжёлые шаги. Они прорвались к опушке. Там, среди голых деревьев, стояла покосившаяся хижина – тёмная, угрюмая, с обрушенной крышей и окнами, похожими на пустые глазницы.

– Нам туда! – Мириель дёрнула его за рукав.

Внутри пахло сыростью и гнилью. Полы скрипели под ногами, но это было лучше, чем оставаться снаружи. Они притаились, пытаясь отдышаться.

– Ты как? – девушка заглянула ему в глаза.

Оливер кивнул, хотя его трясло. Она приложила палец к губам, прислушалась… и побледнела ещё сильнее.

– Поздно, – прошептала она.

Дверь с треском сорвало с петель. В проёме выросли три фигуры: высокие, тонкие, с кожей, серой, как зола. Их глаза горели чёрным, как непроглядные дыры, в которых не было ничего живого.

– Тебе некуда бежать, Мириель, – раздался холодный голос. – Сдавайся, и, может быть, мы оставим твоего уродливого питомца в живых.

Из тени вышел мужчина в чёрном сюртуке с серебряной вышивкой. Чёрные волосы идеально зачёсаны назад, лицо – без следов эмоций. Лишь едва заметное движение губ, когда он говорил, выдавало, что он живой.

Мириель стояла, сжимая кулаки, но сразу же почувствовала, как сильный удар сбивает её с ног. Тело ушло в сторону, и она едва удержала равновесие. Из груди вырвался болезненный вздох, но боль не могла остановить её. Она быстро поднялась, глотая кровь, что заполнила её рот. Ничего, она не могла отступить. Оливер был рядом, и это значило, что она должна бороться до конца

– Только попробуйте его тронуть, – она прошипела, – от вашей крови мир не отмоется.

Она встретила взгляд мужчины с холодной яростью и, не теряя времени, плюнула, заставив его лицо скривиться от отвращения. Кровь и слюна смешались в её плевке, но она не позволила себе ослабить взгляд.

Мужчина с презрением глянул на пол и, не моргнув, холодно произнёс:

– Отрубите мальчишке руку.

Существа, стоявшие в тени, вытащили клинки, их острие блеснуло в темноте. Один из них схватил Оливера за руку, стиснул так, что пальцы не могли пошевелиться. Меч взметнулся.

Последнее, что он успел увидеть – это взгляд Мириель, её крик и её боль. И затем… невыносимая боль, пронзающая его правую руку.

– Оливер! – голос прозвучал снова, но уже где-то рядом. Он вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стояла Аделайн, трясущая его за плечи.

Он машинально глянул на свою руку. Она была цела. Но фантомная боль не отпускала, будто кошмар продолжался наяву. Сидя на кровати, Оливер пытался восстановить дыхание.

Аделайн смотрела на него с сочувствием.

– Завтрак готов. Мама ещё дома, можешь её застать. Август ушёл рано, я уже поела, так что бегу в школу. И не забудь – сегодня в кинотеатр.

Оливер кивнул и направился в ванную. Тесное пространство встретило его знакомыми деталями: чистым зеркалом, которое сестра ежедневно протирала, и лавандовым мылом на раковине. В стакане стояли две зубные щётки – его и Аделайн.

Прохладная вода освежила лицо, смывая остатки сна и тревоги. Оливер почувствовал себя собраннее. Спустившись на кухню, он увидел мать.

– Доброе утро, сынок, – произнесла она, входя в столовую. Её длинные тёмные волосы были аккуратно уложены.

Оливер сел за стол и начал есть. Вдруг раздался телефонный звонок. Хана подняла трубку, коротко поговорила и закатила глаза.

– Опять рекламщики… – пробормотала она, затем взглянула на часы и ахнула. – Аделайн уже в школе, а мне пора на работу. Деньги на билеты я оставила у двери. Увидимся вечером.

Мать ушла. Оливер закончил завтрак, собрался и вышел из дома. По пути он взял деньги с банкетки. До школы было недалеко, но он всегда предпочитал не спешить, наслаждаясь прогулкой. Город встречал его белёными домами, шорохом листьев и журчанием ручьёв.

Старый центр города, где он жил, был окружён зданиями, сохранившимися с далёких времён. Над улицами возвышалась готическая церковь, придавая городу вневременной облик.

Пройдя мимо рынка, напоминающего улей, Оливер добрался до школы.

Внутреннее убранство завораживало своей органичной архитектурой, но за этой красотой скрывалась давящая атмосфера. Часы тянулись бесконечно. Когда прозвенел звонок, Оливер быстро покинул класс.

Он шёл к кинотеатру, куда они договорились встретиться с Аделайн. Придя раньше времени, он решил осмотреть окрестности. Рядом находился мост через реку Липпе* – место, которое вызывало у него противоречивые чувства. Именно здесь, много лет назад, случилась трагедия, изменившая его жизнь.

Дойдя до середины моста, Оливер оперся на парапет и посмотрел вниз. Пасмурная погода делала течение реки бурным. Вода ударялась о камни, создавая тревожный гул. Он наблюдал за волнами, пока внезапное движение впереди не привлекло его внимание.

– Бу, – раздался тихий, насмешливый голос.

Оливер замер. Он узнал его сразу. Темноволосый парень лет девятнадцати – тот самый школьный задира, с которым он не раз сталкивался. За ним стояли двое его приятелей.

– О, да он даже не дёрнулся, – хмыкнул парень и толкнул Оливера в плечо.

Оливер отступил, упираясь спиной в холодные перила моста.

– Чего прижался? – ухмыльнулся второй, нагло заглядывая в рюкзак. – Чё, секретики?

Оливер вцепился в лямки. Но парень дёрнул, и рюкзак выскользнул из рук. Парень уже вывалил всё содержимое на землю: учебники, карандаши, альбом.

– Так-так… – он поднял альбом, листая страницы. – Чё за жуть? Смотри, Дэн, – ткнул пальцем в рисунок с фигурой с длинными, изломанными конечностями. – Ты больной, что ли?

– Псих, – хмыкнул тот.

Оливер шагнул вперёд, протянул руку, но тут же получил толчок в грудь. Его откинуло к перилам, холодный металл впился в спину.

– Не рыпайся, художник, – сказал тот, разрывая несколько листов.

Белые страницы, покачиваясь, полетели в реку. Бумага коснулась воды и медленно исчезла под ней.

Оливер смотрел, как растворяются его рисунки, и сжал кулаки. В груди разрасталась острая, беззвучная боль, а вместе с ней – глухая злость.

– Может, новый нарисуешь? – ухмыльнулся другой. – Типа… себя на дне.

Смех ударил в уши. Оливер почувствовал, как дыхание стало сбиваться.

– Эй! Вы, идиоты! – раздался злой голос сбоку. – Что, слабо кого-то своего размера найти?!

К ним быстро приближалась Аделайн, с растрёпанными волосами и горящими от ярости глазами. Щёки пылали, кулаки сжаты.

– О, да тут кто-то на взводе, – хмыкнул парень. – Слышь, ты чё, геройствовать пришла?

– Я пришла вам морды набить! – выплюнула она. – Вот что!

– Ого, – присвистнул второй. – Ничего себе!

– Да вас самих бы в воду скинуть! – продолжала она, не останавливаясь. – Сидите, как шакалы, стаей на одного! Весело, да?

– Мы так… прикалывались, – с издёвкой протянул рыжий. – Чё орёшь?

– Прикалывались? – она фыркнула. – Сожгите тогда свои вещи! А? Тоже смешно будет! Я так точно посмеюсь!

Парни переглянулись, усмехаясь, но не так уверенно, как раньше.

– Всё, иди, девочка, не мешайся, – буркнул первый и сделал шаг вперёд.

Пощечина.

Звук щелчка отразился от каменных перил. Парень замер, медленно повернул голову. Губа дёрнулась.

– Ах ты ш… – он занёс руку.

Оливер бросился вперёд, вцепился в запястье. Пальцы дрожали, ногти впивались в кожу, но он не разжимал хватку.

– Ты чё… – тот дёрнулся, пытаясь вырваться.

Рывок. Слишком резкий.

Опора исчезла.

Ноги соскользнули по скользкому камню. Перила словно растворились из рук. Сердце ударило в груди с такой силой, что отозвалось звоном в ушах. Мир перевернулся, замер, а потом рухнул вниз.

В последнюю секунду он увидел лица наверху: расширенные от ужаса глаза хулиганов, перекошенное от страха лицо Аделайн, её движение к краю.

– Оливер! – её голос пронзил воздух, раскрошился на осколки, врезался в сознание.

И тут пришла вода.

Холодная. Жёсткая.

Она ударила в спину, разрезала кожу тысячей ледяных игл, сомкнулась сверху тяжёлым куполом. Мир потемнел. Паника вспыхнула, разгораясь в груди вместе с отчаянным желанием вдохнуть. Руки дёрнулись вверх, но вода вязко обволокла их.

Оливер рванулся к поверхности. Или вниз? Он не понимал, где верх, где низ. Вокруг – только мутная серость и пузырьки воздуха, кружащиеся в хаотичном танце.

В голове билось: не дыши, не дыши, не дыши.

Но лёгкие горели, требовали вдоха.

Вспышка памяти: Аделайн, протягивающая ему карандаш и смеющаяся.

Он попытался выплыть вверх. Ещё одно движение – и опять пустота. Грудь сдавило. Воздуха не осталось.

Страх нарастал, сжимая сознание в тугую точку. Паника смяла все мысли, оставив одно отчаянное желание: дышать.

Вода хлынула в горло, ледяная, с запахом грязи и ржавчины. Он дёрнулся, кашлянул, вдохнул ещё. В голове вспыхнула боль, будто кто-то вонзил внутрь раскалённые гвозди.

В последний миг, перед тем как всё растворилось в темноте, он услышал наверху её голос.

– Оливер!

Он потянулся к этому звуку, но звук стал глухим, далёким, растворился в воде.

А потом осталась только тьма.

Галерен. Пятнадцать лет от коронации Баэльрана

Холодная земля дышала сыростью и гнилью. Тело лежало неподвижно, как выброшенная на берег рыба. Влажные комья травы липли к странной одежде, пропитанной речной водой. Издалека могло показаться, что это просто труп, брошенный капризом природы. Но природа не капризничает – она выживает.

Серебристые волосы скользнули вперёд, когда она наклонилась. Дыхание, обычно ровное, сбилось. В груди шевельнулся страх – терпкий, липкий, почти сладкий.

Он выглядел… неправильно.

Короткие, почти детские волосы липли к его лбу, а кожа имела болезненно-розовый оттенок. Ни хамен, ни альвзаид. Что-то чужое, неправильное. Даже лежащий он нарушал гармонию её мира. Всё вокруг будто вымерло, затихло.

И вдруг – движение. Тихий, сдавленный хрип прорезал тишину. Она отшатнулась, рука инстинктивно схватилась за первое, что попалось под руку – камень. Тело, которое она считала мёртвым, сотрясалось в судорогах, из горла хлынул поток воды. Оливер закашлялся и медленно начал приходить в себя.

Её пальцы сжали камень до боли, но она не сделала ни шага назад. Пронзительно-красные глаза смотрели на него пристально, ловя каждое движение. Она должна была бы испугаться. Бежать. Позвать кого-то. Но вместо этого она стояла, как зачарованная, не отводя взгляда.

Он приподнялся, облокотившись на локоть. Она видела, как он моргнул, будто впервые увидел свет, а затем уставился на неё. Её позвоночник украсила дорожка мурашек. Он смотрел на неё так, будто знал её. Но это было невозможно.

Горло обжигало, лёгкие судорожно хватали воздух. Он хотел бы остаться в этой тишине, в привычной глухоте без слов, но…

– Опять ты… – голос сорвался с губ, хриплый.

Оливер замер. Его сердце пропустило удар. Глаза расширились, пальцы дрожащей рукой коснулись губ. Он почувствовал их движение, ощутил вибрацию звука. Его звук. Его голос.

Я говорю.

Мысль пронзила сознание, и вместе с ней пришёл страх. Слишком много всего сразу: чужая девочка, незнакомое место, и он – говорящий. Он, который столько лет жил в тишине.

– Я… – губы снова шевельнулись, и звук вырвался наружу. Рваный, дрожащий, будто не принадлежащий ему. Горло содрогнулось, лёгкие сжались от паники. Он зажмурился, надеясь, что всё это исчезнет, что слова снова станут невозможными. Но они были здесь. Реальные.

– Ты понимаешь меня? – раздался осторожный голос.

Он медленно открыл глаза. Красные радужки напротив не отводили взгляда. Её страх смешивался с любопытством, но он почти не видел её. В голове звенел эхом собственный голос.

– П-понимаю, – выдохнул он.

Слово ударило в грудь тяжёлым камнем. Он замер, вслушиваясь в хрип, в чуждую, но всё же свою интонацию. Странное, липкое ощущение: будто внутри него что-то сдвинулось, ломая старые границы.

Она нахмурилась. Шагнула ближе.

– Что ты такое?

Что я такое?

Губы пересохли. Он провёл языком по ним, пытаясь проглотить ком в горле. Слова застревали, цеплялись друг за друга.

– Я… – он замялся. Хотел солгать. Хотел сказать что-то другое. Но слова были сильнее его. – Я не отсюда.

Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

– Человек, – прошептала она.

В голосе прозвучала недоверчивая догадка. Она наклонилась ближе, всматриваясь в него, будто могла найти в его лице объяснение этому невозможному слову. Округлые уши, короткие, спутанные волосы, болезненно-розовая кожа. Карие глаза с белыми склерами. Простые. Слишком простые.

– Ложь, – её голос дрогнул, но взгляд не отрывался от него.

Он не ответил. Он просто сидел, опустив взгляд, едва заметно дрожа.

Её дыхание стало прерывистым. Камень выпал из её рук, упал в грязь, но она этого даже не заметила.

– Это невозможно… – вновь прошептала она. Её пальцы сжались в кулак. Сердце стучало слишком громко, отдаваясь где-то в ушах.

Он сидел перед ней. Слабый. Настоящий.

Человек.

_{* Малумы – монстры, наполнявшие Галерен. Также используются в качестве эмоционального усиления в разговорной речи. Марль – Город в Германии.Липпе – Река, протекающая в районе Северный Рейн-Вестфалия на территории Германии, правый приток Рейн.}

II. Мириель

Сны.

Полная луна, взошедшая высоко в небе, проникала сквозь маленькое окно и рассеивала холодный свет по комнате. Стены, из темного, шершавого камня, покрытые глубокими трещинами, как будто пережили целую эпоху, и их мрак, поглощавший свет, придавал помещению странное, неподвижное спокойствие.

Мириель лежала в своей постели, завернутая в тонкое одеяло. Сон её был тревожным, а веки подрагивали, и её дыхание становилось прерывистым, как будто она пыталась убежать от чего-то, что не видела, но ощущала в каждой клетке тела.

– Нет… не трогайте… – тихо прошептала она, стиснув зубы. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а лицо исказилось от напряжения, которое было невозможно преодолеть.

Внезапно её глаза распахнулись, и в них вспыхнуло невообразимое отчаяние. Комната исчезла, пульсирующая и жуткая, полная теней, где скрывались призраки ночных кошмаров. Она замерла, задыхаясь, но, в одно мгновение осознав реальность, сделала глубокий вдох, и тьма рассеялась. Комната вернулась, как будто ничего не случилось, оставив лишь странное, неопределённое ощущение тревоги, будто вырванный кусочек сна всё ещё бродил где-то в её подсознании.

Мириель села на кровати, обняв колени, ощущая, как холодный страх, хотя и притуплённый, всё ещё пульсирует где-то в груди. На старом деревянном столе лежало маленькое зеркало, и она невольно взглянула в него, боясь найти в отражении что-то большее, чем просто себя. В зеркале встретила её измождённая, усталая версия самой себя: тёмные круги под глазами, влажные пряди красных волос, прилипшие к лбу. Она провела ладонью по лицу, пытаясь прогнать усталость, хотя понимала, что это не поможет.

Спустившись по скрипучей лестнице, Мириель оказалась на кухне, в которой царил уютный полумрак, а слабый свет едва заметного огня тлел в камине, согревая холодный воздух. Стены украшали её детские рисунки, сохранившиеся с тех времён, когда всё казалось проще. На полу – простой узор из глиняных плиток, не бросающийся в глаза, но сохраняющий тепло. Это было место, где не требовалось богатства, но в котором всегда царил мир и тишина. Несмотря на скромность, здесь было всё, что им нужно – уют, который не измерялся никакими деньгами.

Наполнив стакан холодной воды, Мириель сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как внутренняя напряжённость немного ослабевает. Затем она вышла во двор, и ночной воздух нежно коснулся её лица, унося прочь последние остатки страха. В этот момент мир, казалось, останавливался, поглощённый тишиной ночи. Постояв немного под звёздным небом, она вернулась обратно, чувствуя себя чуть легче.

– Сон ни в одном глазу, – прошептала она, зарывая лицо в подушку. Но память не позволяла отдохнуть, вновь возвращая её к воспоминаниям. Всплыла мелодия старой колыбельной, что мать пела ей в детстве. Мириель, чуть слышно, начала напевать:

"Малум тихонько крадётся в ночи,

С когтями, что алым сверкают в тиши.

Он лишь тень среди тёмных теней,

Но не коснётся он сладких снов твоих.

Не бойся, малышка, ведь свет нас хранит,

Над нами отвага, как щит, стоит.

Засыпай, утро грядёт без тревог,

И пройдёт всё, что тьма унесёт на восток."

Её голос был тих, но слова колыбельной оживали, вытесняя мрак, что очернял её сны. Постепенно тревога исчезла, и Мириель погрузилась в глубокий сон.

***

Когда её разбудили мягкие солнечные лучи, пробившиеся сквозь окно, в комнату уже постучала её мать, Мервена. Лёгкая улыбка мелькнула на её лице, когда она увидела, что дочь готова к новому дню.

– Доброе утро, – тихо сказала Мервена, остановившись в дверном проёме. – Сегодня будет мясное рагу.

– В честь чего пир? – Мириель с неохотой покинула объятия одеяла. Она потянулась, разминая затёкшие мышцы.

– Просто захотелось порадовать тебя, – улыбнулась мать. – Давай, я пока займусь мясом, а ты пойди на рынок, возьмешь для меня трав, немного соли и пряностей.

Мириель прищурилась, слегка раздраженная предложением, но не стала спорить. Она быстро умылась и, взяв корзинку, вышла из дома. В воздухе всё ещё висела утренняя прохлада, а город уже начинал наполняться голосами.

– Мириель! – крикнула Мервена, выходя из дома. – я же говорила – никогда не выходи без неё, – она прикрепила бордовую брошь на рубаху дочери и, поцеловав ее в макушку, вернулась в дом.

Она не могла точно сказать, что именно было особенного в этом украшении, но его блеск всегда таил в себе что-то загадочное. Мать часто повторяла, что эта брошь имеет большое значение, но сама Мириель так и не узнала, почему. Единственное, что она знала наверняка, – чтобы ей позволили выйти из дома одной, брошь должна быть на ней.

На рынке всегда толпился народ. Птицы шумно щебетали возле прилавков, торговцы громко зазывали покупателей, а воздух был пропитан ароматами свежих плодов, зелени и дымком от выпечки. Мириель медленно прошлась вдоль рядов, выбирая нужные травы для рагу, собирая всё, что просила мать. Она вспоминала, как часто раньше приходила сюда с ней, держась за руку и слушая её рассказы. Но теперь всё изменилось – она больше не была маленькой девочкой, хотя ей всё ещё казалось, что мама чрезмерно её опекает, несмотря на возраст Мириель.

После покупки зелени, Мириель зашла в лавку пряностей, дабы взять немного соли. Продавец сразу узнал её и, улыбнувшись, предложил скидку. Пока она рассчитывалась, её взгляд упал на заголовок газеты: "Беспорядки на севере, забастовки, малумы. Сможем ли мы переждать приближающуюся зиму?". Ей не особо было интересно, что пишут в газетах, но Мервена любила коротать время прочитыванием всего, что только можно. Поэтому Мириель прихватила газетку, прощаясь с продавцом и ушла с рынка.

Когда Мириель вернулась, дом наполнял аппетитный аромат жареного мяса. Мервена поставила на стол дымящийся котелок.

– Как раз вовремя, – сказала Мервена, сняв с рук прихватки и ставя их на стол. – Всё спокойно?

– Да, всё хорошо, – коротко ответила Мириель, снимая брошь с шеи и отложив её на стол.

Хотя это был обычный жест, в его простоте скрывался скрытый протест. Это украшение всегда было чем-то важным для её матери, а для Мириель оно стало символом лишений и подчинения.

– Оставь её, – спокойно сказала Мервена, продолжая нарезать травы для рагу, не взглянув на дочь. – Ты же сегодня к друзьям собираешься?

Мириель замерла. Она не ожидала, что мать даст разрешение. В голосе Мервены не было той привычной строгости, которой всегда сопровождались такие вопросы.

– А можно? – спросила она, не веря своим ушам. В её голосе скользнуло удивление, которое она тут же скрыла. Но если бы она прислушалась к себе, то почувствовала бы, как нарастающее напряжение начинает расползаться по всему телу.

Мервена, не поднимая глаз от работы, произнесла с лёгким недоверием:

– Сегодня хороший день. Да и ты всё время сидишь дома.

Слова матери немного развеяли туман раздражения, но на Мириель, вместо облегчения, это произвело странный эффект – чувство разочарования. Ожидание какой-то победы, даже если и не по-настоящему важной, не оправдалось.

– А если Алмор сегодня не сможет? Можно я сама пойду? – не удержалась она, перебирая пальцами края стола.

Этот вопрос был адресован скорее себе, чем матери. Она уже привыкла, что её решения часто принимались за неё, и сейчас было легче просто спросить, чем бороться.

Мервена не замедлила с ответом. Она не поднимала головы, а её голос стал ещё тверже.

– Ни в коем случае, – сказала она, не обращая внимания на Мириель, продолжающую делать свою работу. – Ты пойдёшь только с ним.

Мириель не смогла удержаться, её гнев вырвался наружу. Она встала, вцепившись в край стола, и выпалила:

– Почему? Почему ты всегда решаешь за меня? Ты не можешь хоть раз меня отпустить одну?

Мервена не сразу ответила. Она продолжала нарезать травы, будто бы ничего не произошло. И только когда она взглянула на дочь, увидела, как её глаза полны ярости и отчаяния.

– Я принимаю решения, потому что это моя обязанность, – сказала Мервена спокойно, как всегда, не торопясь с ответом. – Я всё это делаю ради твоей безопасности. Дом Алмора далеко, это тебе не рынок под боком.

Мириель не выдержала. В её глазах вспыхнул огонь, и она выдохнула:

– Я тебя ненавижу! – крикнула она, её слова эхом прокатились по комнате. Потом, осознав, что сделала, резко развернулась и побежала в свою комнату.

– Ускакала, аж след простыл, – тихо усмехнулась Мервена.

На самом деле, слова дочери её не задели. В детстве Мервена сама отличалась буйным нравом, поэтому понимала дочь и прощала ей подобные выходки, зная, что позже Мириель будет стыдиться своих слов.

Вернувшись в комнату, Мириель начала лихорадочно собирать вещи, твёрдо решив, что сегодняшний день станет последним, который она проведёт под материнской крышей. Однако, оглядев полки, поняла, что взять с собой практически нечего: пара вещей да обувь. Нужны были деньги, еда, а этого у неё, разумеется, не было. Решимость сменилась еще большим раздражением. Она пнула табуретку, которая жалобно скрипнула, и нехотя поплелась обратно на кухню.

– Успокоилась? – спросила Мервена, но ответа не последовало.

Трапеза началась в напряжённой тишине. Мервена ела неторопливо, сдержанно, стараясь не замечать, как Мириель поглощает еду так жадно, будто её собираются лишить последнего кусочка. Глядя на дочь, Мервена невольно задумалась: не допустила ли она ошибку в воспитании? Иногда казалось, что Мириель выросла не под её крылом, а в логове хищников.

– Мириель, – сдержанно начала она, но та уже почувствовала на себе этот укоризненный взгляд.

Мириель вздохнула, подавив раздражение, и попыталась придать своему поведению больше приличия. Она выпрямилась, замедлила движения и даже сделала паузу, прежде чем поднять ложку.

– Так лучше? – пробурчала она под нос, даже не посмотрев на мать.

Мервена лишь тихо выдохнула, больше ничего не сказав.

Когда тарелки опустели, Мириель быстро поднялась из-за стола.

– Пойду подышу свежим воздухом, – бросила она на ходу, не дожидаясь ответа.

– Когда-нибудь это должно было случиться, – пробормотала она себе под нос, взяв газету, но даже привычные заголовки не могли отвлечь её от гнетущих мыслей.

Мириель двигалась по улице быстро, словно хотела оставить город позади как можно скорее. Она пересекла массивный каменный мост, аркой нависший над мутной рекой, и, оказавшись на тропинке, устремилась к лесу. Лес казался ей родным. Каждый раз, когда она выбиралась за пределы города, эти прогулки превращались в своеобразный ритуал: запомнить каждую деталь, впитать в себя запахи хвои, влажного мха и шепот листвы. Она ловила все ощущения, будто боялась что-то упустить или забыть.

Скоро перед ней показался их тайник – заброшенный домик на самом краю леса. Друзья нашли его несколько месяцев назад и обустроили как место для встреч. Однако что-то было не так. Ещё на подходе её кольнуло странное чувство тревоги. Вместо привычного шума голосов и смеха, которые обычно слышались ещё издалека, её встретила настораживающая тишина. Из окна пробивался мягкий свет лампы, очерчивая на земле длинную, искажённую тень.

Затаив дыхание, Мириель остановилась у двери. Её пальцы скользнули по деревянной раме, проверяя, не оставил ли кто следов. Собравшись с духом, она осторожно вошла внутрь.

Она обвела взглядом помещение и заметила движение в глубине комнаты. Кто-то был здесь. Силуэт на кровати вырисовывался в полумраке – неподвижный, но явно не безжизненный. Шаг за шагом Мириель подошла ближе, пока наконец не смогла различить черты фигуры…

– Что ты, киизас тебя подери, такое? – еле слышно прошептала она, скользнув взглядом по силуэту, ожидая хотя бы малейшего движения в ответ.

Силуэт не сдвинулся. Уголки её глаз напряжённо сузились, пальцы потянулись к мотыгe, висевшей на стене. Мириель крепко сжала её, готовая к действию.

– Эй, это не приют для бродяг, – прорычала она, сдерживая ярость, которая клокотала в груди. – Ты кто такой, чтобы тут без спроса располагаться?

Ответа не последовало. Молчание лишь разожгло её гнев. С мотыгой в руках она шагнула вперёд, решимость горящая в глазах.

– Вставай, тварь! – раздалось её резкое, полное злости восклицание.

Силуэт на кровати вздрогнул. Глаза распахнулись, и в них читался испуг. Оливер, а это был именно он, сжался, не решаясь пошевелиться.

– М…Мириель? – его голос едва слышен, прерывается, но в нём безошибочно читается страх.

– Откуда ты знаешь моё имя? – её глаза стали ледяными, а хватка на рукоятке мотыги крепко сжалась, пальцы побелели от напряжения. – И как ты оказался здесь?

Она наблюдала за ним, с каждым мгновением нарастала её настороженность. Его рука продолжала сжимать карман, слишком сильно, слишком нервно. Он ничего не сказал. Мириель шагнула ближе, её шаги были тихими, но каждый из них отдавался эхом в его голове.

– Подними руки, – её голос прорезал воздух, звучал командно. – Медленно.

Оливер попробовал встать, но едва поднявшись, снова опустился обратно, его пальцы крепче сжали ткань кармана, пряча то, что он не хотел, чтобы она увидела. Он поднял взгляд, но не осмелился встретиться с её глазами.

– Я не могу, – едва слышно вырвалось из его уст, и его слова повисли в воздухе, как невысказанное признание.

***

– Это невозможно… – прошептала она, ещё раз бросив взгляд на его лицо, будто стараясь найти хоть одно подтверждение обратного. – Почему ты здесь? – в её голосе смешались страх и любопытство.

Он поднял взгляд, но прежде чем успел ответить, его лицо исказилось от боли. Голова Оливера опустилась, плечи дрогнули, и в следующее мгновение он рухнул на землю, как подкошенный.

– Эй! – Она опустилась рядом, встряхивая его за плечо. – Нет-нет-нет! Ты чего творишь?!

Она провела ладонью перед его лицом, но его веки оставались закрытыми – дыхание тяжёлое, но ровное. Он был без сознания, но жив. Её сердце забилось чаще от тревоги и беспокойства. Она ощущала, как вокруг нарастает давление тревожной тишины.

– Отлично, просто прекрасно, Рамона, – пробормотала она сквозь стиснутые зубы, переводя взгляд с его лица на мрачный лес и мутную воду моря перед ними.

Порыв ветра заставил её вздрогнуть. Нельзя было оставаться здесь.

Рамона крепко схватила его за плечи, приподняла, но его тело оказалось тяжелее, чем она ожидала. Она почувствовала, как мускулы напрягаются от усилия, а сердце бешено колотится от паники.

– Проклятье! – выдохнула она, сжимая зубы от безысходности. С трудом перекинув его руку через своё плечо, она попыталась поднять его на ноги. – Ты меня до добра не доведёшь, – проворчала она, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу, и медленно начала двигаться вперёд.

Дорога до него казалась бесконечной. Тяжесть тела Оливера давила на её плечи. Каждый шаг давался с трудом; её ноги скользили по влажной земле, будто та пыталась удержать её на месте, а каждое движение забирало последние силы. Дыхание сбивалось в груди, но Рамона не позволяла себе остановиться.

– Если ты вообще кто-то важный, то уж точно должен мне… и много, – пробормотала она, невольно обращаясь к бессознательному спутнику. В словах содержалась смесь раздражения и тревоги. Она не могла не думать о том, насколько странной была их встреча и вообще эта ситуация.

Мускулы протестовали против этого лишнего груза. Мысли Рамоны метались между страхом и злостью: «Что, если он всё-таки опасен? Что, если он враг?» Эти вопросы не оставляли её в покое, вызывая муки сомнений.

Но в тот же момент она посмотрела на его бледное, беззащитное лицо. Ещё один глубокий вдох, и она продолжила путь, уже почти таща его за ноги по чавкающей земле.

Когда Рамона добралась, её тело было на грани истощения. Она тяжело вздохнула и вытерла пот со лба, ощущая, как каждой мышцей её тело кричит от усталости. Она с трудом опустила Оливера на грубую деревянную лежанку. Старые, застиранные одеяла, пахнущие травами и сыростью, приглушили звук его падения. Тишина в комнате казалась удушающей. Даже его дыхание, слабое и бесшумное, почти раздавалось эхом.

Она медленно выпрямилась, положив руки на пояс, и начала ходить из угла в угол. Дыхание постепенно выравнивалось, но мысли бушевали, не давая отдышаться. В голове крутились слова брата: «Не стоит совать нос куда не следует. Ты ещё пожалеешь, Рамона». И ведь он был прав. Глядя на него, лежащего без сознания, она почти злилась на себя.

– Глупая, – пробормотала она, опускаясь на стул рядом с лежанкой. Её голос растворился в тишине.

Она склонилась вперёд, обхватив пальцами виски, уставившись на пол. "Что теперь? Что, если это ловушка? Что, если он враг? Убийца?" Подобные мысли вновь и вновь жгли ей сознание, и каждая из них была вполне оправданной. Рамона прекрасно знала, что некоторые нередко прокладывают дорогу к цели через чужие жизни. А тот, кто лежал перед ней, выглядел так, будто вполне мог оказаться одной из таких угроз.

Она подняла глаза и снова посмотрела на Оливера. В неверном свете комнаты его лицо казалось каким-то страшным. Бледная розовая кожа, почти прозрачная, иссечённая желтоватыми точками. Её взгляд задержался на его ещё более бледных губах, приоткрытых в безмолвном дыхании, и неподвижных ресницах, закрывающих глаза. Он был странным. Чужим, настораживающим. Но что-то в нём цепляло. Может, эта хрупкость, эта беззащитность, так контрастирующая со страхом, что она ощущала внутри себя.

Рамона поймала себя на том, что гладила ладонью собственную шею, будто пытаясь успокоить сердце, которое вдруг стало биться чаще. Эта мысль разозлила её. Она жёстко отвела взгляд, досадуя на себя за миг слабости.

– Всё это чушь, – прошептала Рамона и резко поднялась с места.

Но всё равно её взгляд вернулся к нему. И в этом взгляде теперь плескалась злость. "Если он всё-таки убийца, то почему выглядит так безобидно? Почему я притащила его сюда?" Она не могла найти ответа. Она знала только одно: это существо явно не стоило оставлять умирать. И наверняка брат сочтёт это решение глупостью. Он даст ей понять, что она в очередной раз ввязалась во что-то неведомое.

Но выбора уже не было. Он здесь. И она не сможет выгнать его обратно.

«Рано или поздно он очнётся, – подумала она. – Тогда всё поймём». Решительность, хоть и слабая, начала пробивать себе дорогу сквозь хаос сомнений.

Вдруг в памяти мелькнул образ брата. Он будет в ярости. Будет ходить туда-сюда по комнате, размахивать руками и припечатывать её своими вечными упрёками. А как только успокоится, начнёт ворчать. Но Рамона решила рассказать: Лучше услышать крики, чем не найти выхода из этой ситуации.

Она глубоко вздохнула и, в обернувшись в крайний раз, направилась к двери и вышла.

Оливер, что давно уже пришёл в сознание, открыл глаза, пытаясь сориентироваться. Лачуга, куда его принесли, казалась такой же странной, как и сама его встреча с этим местом. Внутри было темно, только тусклый свет пробивался через щели в заколоченных окнах. Но в этом полумраке он заметил детали, которые сразу привлекли внимание: грубая мебель, стены, украшенные странными рисунками, и, конечно же, запах – влажный, гнилой, с примесью чего-то дикого. Это место было чуждое не только для него, но и для всего, что он знал. Он медленно, ватными ногами, подошёл к окну.

Снаружи, среди деревьев, скользнуло нечто – существо, наполовину кролик, наполовину что-то невообразимое. Оно прыгало по траве, оставляя за собой легкие всплески цветов, как будто природа здесь тоже подчинялась своим законам. Руки Оливера дрожали, когда он следил за этим созданием, его разум был всё ещё в шоке от произошедшего, от того, что он только что пережил, но тело как-то само двигалось, вытаскивая его из оцепенения.

"Что за чушь?" – подумал он, морщась. Все вокруг казалось настолько странным, что даже собственные мысли не поддавались ему. Мир, в котором он находился, напоминал пугающий сон, и при этом жизнь его требовала еды. Горло пересохло, а желудок сжимался, как будто пытаясь привлечь к себе внимание. Он огляделся вокруг, и, хотя разум протестовал, тело вынудило его действовать.

Осторожно шагнув в угол, он заметил что-то напоминающее крошечные жемчужины, скрытые в голубоватой пыли. Он наклонился, чтобы рассмотреть поближе. С любопытством он поднес одну из жемчужин к губам и, не раздумывая, откусил. Сладость, которая сразу наполнила его рот, оказалась странной, но не неприятной. Потрясающая пряная нотка – он бы, наверное, никогда не догадался, что что-то настолько странное может быть вкусным.

Когда его желудок перестал напоминать о голоде, Оливер почувствовал, как его тело немного оживает. Всё стало казаться чуть более нормальным, как если бы это место и эти существа имели какое-то право на существование. Но стоило его глазам встретиться с металлическим отблеском в углу комнаты, как тревога вернулась.

Он медленно подошёл и увидел нож – раскладной охотничий нож с резной ручкой. Гравировка на дереве была чёткой, строгой, но при этом какой-то неестественно жёсткой. Это было нечто, что он не мог распознать, не мог понять, но ощущение тревоги вспыхнуло так быстро, что он невольно схватил нож и засунул его в карман. Он даже не мог сказать, почему. Может быть, инстинкт, может быть, желание почувствовать себя защищённым в этом странном месте. Он не знал, что ждёт его в этом мире, но он был уверен, что без защиты ему не прожить и дня.

Звуки шагов, приближающиеся снаружи, заставили его вздрогнуть. Он быстро вернулся к лежанке, будто стараясь скрыться от того, что могло прийти. Ситуация была настолько нелепой, что он не знал, как себя вести, как скрыть своё состояние. Его мышцы напряглись, он привстал на локтях, и с усилием попытался прикинуться спящим, как будто это было единственным правильным решением. Шум шагов становился всё громче, и сердце Оливера бешено колотилось в груди.

***

Оливер сидел на кровати, его пальцы сжали нож, пряча его в кармане. Его тело напряжённо ждало, что сейчас произойдёт. Он пытался не привлекать внимания, надеясь, что Мириель не заметит, что его руки нервно двигаются. Но не успел он сделать и шаг, как её холодный взгляд уже оказался на нём.

– Что ты там? – её голос был без малейшего намёка на дружелюбие.

Мириель сделала шаг вперёд, и в её глазах заиграла опасность, которую невозможно было игнорировать. Её рука держала мотыгу, готовую в любой момент нанести удар.

– Встань, – её голос стал холодным и властным. – Быстро.

Он встал, ощущая, как всё внутри него сжимается, не в силах контролировать своё тело. Каждый шаг давался с трудом: чем больше он стремился сохранить спокойствие, тем невыносимее становился этот момент.

Оливер пытался сдержать дрожь в руках, но Мириель не отводила взгляда. Она смотрела на него, словно пытаясь заглянуть в самую суть его существования.

Когда она вытащила нож, Оливер ощутил, как земля уходит из-под ног. Он понял, что теперь каждый его шаг, каждое слово, могут быть фатальным.

– Это нож Алмора! – сказала она, и её голос был полон ярости. Он стоял перед ней, как загнанный зверь, и его дыхание перехватило от напряжения.

– Это… не то, что ты думаешь, – произнёс он, но слова звучали слабо, настолько слабо, что он сам себе поверить не смог бы.

Оливер шагнул вперёд, но Мириель сжала мотыгу в руках, её тело напряглось, готовое к действиям. Оливер остановился, подняв руки к верху, показывая пустые ладони.

Тишина в комнате стала удушающей. Каждая минута казалась вечностью и Оливер, в сотый раз пожалевший что вообще вышел в тот день из дома, стоял, ожидая, что будет дальше.

В этот момент в дверях появился голос:

– Мириель?

Рамона вошла в комнату. Она заметила напряжённость в воздухе и сразу поняла, что ситуация не из лёгких. Мириель, всё ещё держа мотыгу, мгновенно обратила внимание на неё, но взгляд Рамоны был спокойным, без намёков на агрессию. Рамона шагнула в комнату и, не теряя времени, подошла к Мириель, настороженно смотря на Оливера.

– Ты в порядке? – спросила Рамона у подруги, её голос был серьёзным.

Мириель замолчала на мгновение, сжимая зубы. Она посмотрела на Рамону, а затем на Оливера, явно оценивая, насколько опасным может быть его присутствие.

В этот момент в дверях появился высокий юноша с серебристыми волосами. Его шаги были уверенными, но в то же время спокойными, как если он всё тщательно оценивал перед тем, как вмешаться.

– Что происходит? – негромко произнёс он. Он окинул взглядом всех присутствующих, затем обратился к Мириель. – И что ты здесь делаешь? Почему одна?

– А что, мне ждать, когда ты придёшь? – с обидой проговорила она, морща нос.

– Я бы пришёл, – ответил он, направляясь к ней и проходя мимо Оливера. Тот почувствовал странный запах – то ли табака, то ли древесины, только что вырубленной.

Мириель, едва покраснев, отвернулась от него. Рамона, не медля, встала между ними.

– Хватит вести себя как старикан, – она подпрыгнула и дала ему лёгкий щелбан по голове.

– На твоём месте я бы вообще молчал, – холодно сказал Алмор, повернувшись к Оливеру. – Не это ли глупость – оставить его одного здесь и уйти? – затем он вновь перевёл взгляд на сестру. – Нет, глупо было вообще приводить его сюда.

– И без тебя знаю, – фыркнула Рамона в ответ. – Он сказал, что… – она выдохнула, в её голосе была растерянность. – что он человек.

Алмор молчал, его взгляд остался напряжённым, как всегда, когда речь шла о безопасности сестры. Он медленно подошёл к Оливеру, как будто каждый его шаг был частью какого-то тщательно продуманного плана. Словно сама ситуация была его решением. Оливер почувствовал, как его спина напряглась, и взгляд Алмора вонзился в него.

– Человек, – проговорил Алмор, приблизив лицо к Оливеру. Он оценивал его холодным взглядом, пытаясь выяснить, представляет ли тот опасность. – Хорошее оправдание. И глупое. Зачем ты здесь?

Оливер едва ли мог собрать мысли в кучу. Он опустил глаза, его губы слегка поджались, и, казалось, каждая попытка сказать что-то была ему не по плечу.

– Я… – он едва слышно произнёс, чувствуя, как его сковывают взгляды этих существ. – Я не знаю.

Алмор усмехнулся, но его лицо оставалось бесстрастным.

– Конечно, – сказал он с лёгким презрением. – Не знаешь.

В следующий момент сильные руки схватили Оливера за запястья, резко завели их за спину, заставив его изогнуться от боли. Он едва успел понять, что произошло, как почувствовал, что его крепко связывают верёвками. Запястья болели от натянутых узлов.

Алмор наклонился, не отводя взгляда от Оливера.

– Я не люблю сюрпризов, – сказал он тихо, холодно. – И мне не нравится, когда мои близкие оказываются в опасности.

В этот момент, охваченный растерянностью и страхом, Оливер резко дернулся, пытаясь вырваться из захвата. Его тело отреагировало инстинктивно, но его попытка оказалась слишком поспешной. В следующий миг он почувствовал, как резкий удар прошел по его виску – Алмор одним движением обрушил на него ладонь, и мир вокруг сразу померк, погружая его в темноту.

III. Дом

Ветви деревьев тянулись над тропой, изгибаясь, как кривые пальцы, заслоняя путь от чужих глаз. В тени леса всё казалось нереальным. Шорох листьев и лёгкий скрип веток были похожи на чьё-то затаённое дыхание, а свет луны едва пробивался сквозь густую листву, играя серебристыми бликами на туманной земле.

Оливер очнулся, ощущая, как его тело покачивается в такт шагам. Голова гудела, а виски неприятно ныло от удара. Он приоткрыл глаза, но тут же понял, что смотреть бессмысленно: в полумраке можно было разглядеть лишь спину Алмора, который нёс его на плече, будто мешок с зерном. Оливер почувствовал, как ледяной страх сжимает его грудь. Но, стиснув зубы, он заставил себя делать вид, что всё ещё без сознания.

Алмор шагал уверенно, будто вес на его плече был не более чем досадной мелочью. Он одной рукой поддерживал Оливера за плечо, а другой крепко держал его запястье. Даже сквозь ткань ощущалась сила его хватки. Алмор молчал, но было ясно, что его мысли заняты чем-то далеко не приятным.

С каждым шагом тени вокруг становились гуще, а звуки леса – тревожнее. Луна тускло освещала узкую тропу, по которой они шли, избегая главной дороги. Оливер попытался незаметно пошевелиться, но тут же почувствовал, как рука Алмора чуть сильнее сжала его, словно в предупреждении.

Через несколько минут тишину прервал голос Рамоны, донёсшийся сзади:

– Мы почти пришли? – в её голосе сквозила усталость.

– Ещё немного, – коротко отозвался Алмор, даже не оборачиваясь.

Наконец, сквозь деревья показалась низкая тёмная постройка, стоящая у самого края реки. Дом выглядел старым и покосившимся, но это явно было лучшее укрытие, чем домик в лесу. Алмор, не снижая темпа, подошёл к двери, нащупал в кармане ключ и повернул его в старом, скрипучем замке.

– Заходи, – бросил он Рамоне, открывая дверь.

Рамона радостно юркнула внутрь, не обращая внимания на Оливера, а Алмор, не говоря ни слова, прошёл следом, всё ещё держа его на плече. Тепло от слабого, но уже зажжённого огня в очаге коснулось лица Оливера, и он, наконец, почувствовал, как его опустили на пол. Алмор даже не взглянул на него, лишь сухо добавил:

– Лучше не пытайся ничего выкинуть.

После этих слов он вышел на крыльцо, оставив Оливера. На улице, в вечерней прохладе, он достал из кармана самодельную трубку. Алмор привычно заполнил её измельченными травами, поджег их искрой, выведенной из кремня, и, глубоко вдыхая дым, позволил себе на мгновение расслабиться.

Вскоре из-за угла раздались уверенные шаги, и Рамона появилась с ворохом одежды в руках. Она быстро оглядела Оливера и, слегка улыбнувшись, бросила ему одежду.

– Лови, человек. А то страшно смотреть на тебя.

Оливер успел поймать вещи, хоть и немного неуклюже. Ткань оказалась неожиданно мягкой, но он едва успел это заметить, как услышал её следующий комментарий:

– Только сначала отмойся. Мы тут не настолько отчаянные, чтобы терпеть твою грязь.

– Почему? – лишь это вертелось у него в голове. Они помогали ему, хотя до этого казались, мягко говоря, крайне недоброжелательными.

– Почему? – она задумалась. – Будешь должен.

Он поднял голову, заметив, как она с лёгким вызовом склонила голову набок, но в глазах у неё светилась едва уловимая насмешка. Не зная, как правильно реагировать, Оливер лишь молча кивнул.

– Ладно, пошли, покажу тебе реку. Воду заодно принесём. – Она быстро повернулась и направилась к двери, не дожидаясь ответа.

Рамона шла уверенно, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что Оливер не отстаёт.

– Человек, – остановилась она и посмотрела на него. – Лучше иди вперёд, так мне спокойнее.

Туман стелился у ног, затрудняя видимость дороги. Алмор сидел на крыльце, наблюдая за тёмными силуэтами деревьев. Его взгляд скользнул по ним, но он ничего не сказал, лишь слегка покачал головой.

– Приветливый, как всегда, – пробормотала Рамона, скривив губы. После чего обратилась к Оливеру вновь. – Ты его не бойся. Он просто любит строить из себя умного. Ну, или злого. Смотря по настроению. И не сердись на него за… – она посмотрела на его висок. – за это. Он не всегда такой.

Оливер, не зная, как ответить, молча шёл, попутно оглядываясь на неё.

Когда они добрались до реки, Рамона, нагибаясь за ведром, поскользнулась и едва не упала.

– Да чтоб тебя, малум! – раздражённо выругалась она, стряхивая грязь с сапога.

Оливер инстинктивно протянул руку, чтобы помочь, но она лишь махнула:

– Всё нормально, справлюсь. Но спасибо, человек.

Ведро за ведром, они набирали ледяную воду, которая обжигала пальцы, и с трудом переносили её к большому деревянному чану в доме. Работа была изнурительной: даже нагреть воду оказалось непросто. На огне стояли котелки, а Рамона с оживлением комментировала, как надо правильно смешивать горячую и холодную воду, чтобы получилось достаточно для бадьи. Оливер молча следовал её инструкциям, размышляя о том, кзак же всё-таки непривычна ему такая тяжёлая работа.

Когда они вернулись в дом, уставшие, но довольные, Рамона тут же поставила ведро у двери и, вытирая руки об одежду, громко объявила:

– Иди колупай свои грязевые корочки, человек.

Она дёрнула ручку двери комнаты, и оказалось, что она заперта.

– Ты издеваешься?! – воскликнула она, хлопнув ладонью по двери.

Из-за неё послышался скрип, и через несколько секунд появился Алмор, лениво потирая мокрые волосы тканью.

– Чего шумим? – спросил он невозмутимо.

Рамона, кипя от негодования, пнула Алмора по ноге.

– За что? – удивился он, потирая место удара. Его искреннее недоумение лишь сильнее подливало масла в огонь.

– Мы тут для удовольствия воду таскали? – она гневно указала на ведро. – Ты что, решил, что всё это для тебя?

– А разве нет? – без тени раскаяния ответил он. – Там еще осталась вода. Я немного взял.

Рамона едва не зашипела от ярости. Она схватилась за голову, а затем резко развернулась, подошла к столу и принялась решительно накрывать на ужин – тем самым успокаивая себя. Оливер, ощущая неловкость и усталость от этой водной эпопеи, нерешительно последовал за ней.

Спустя несколько минут на столе появились свежий салат и куски хлеба. Рамона бросила на брата взгляд, полный негодования, но сдержалась и молча продолжила накрывать. Оливер, не желая привлекать к себе внимание, осторожно стоял рядом, смотря в пол.

– Какое у тебя имя, человек? – внезапно спросила Рамона, прервав неловкую тишину.

– Я… – Оливер замялся, понимая, что сейчас впервые имя слетит с его уст. – Оливер.

– Разрешаю тебе, Оливер, первым – она посмотрела на Алмора.– Точнее, вторым, воспользоваться водой. Смой всю эту грязь, пока я не начала привыкать к твоей вони.

Её слова сопровождались лёгкой ухмылкой, в которой не было ни злобы, ни раздражения – скорее насмешка. Оливер коротко кивнул и направился к комнате, где его ждала горячая вода, нагретая ими с таким трудом, хоть её было уже не так много, как изначально планировалось.

Внутри всё выглядело крайне непривычно. Деревянный чан, старый ковш и несколько кусков ткани вместо привычных полотенец. Оливер осмотрелся и медленно разделся, чувствуя, как холодные стены комнаты буквально смотрят на него. Он наполнил ковш водой, сначала горячей, после холодной, из ведер, вылил на себя и вздрогнул от резкого контраста температур. Тёплая вода стекала по коже, смывая грязь, но её было недостаточно. Ему пришлось снова и снова черпать ковшом, каждый раз чувствуя себя всё более нелепо.

– «Как они вообще так живут?» – подумал он, пытаясь смыть остатки грязи с рук.

К моменту, когда Оливер завершил мыться, он чувствовал себя вымотанным, но одновременно облегчённым. После того как он надел чистую одежду, что до этого передала ему Рамона, он накинул ткань на плечи, чтобы не замёрзнуть, и вышел из комнаты, осторожно вытирая волосы.

В гостиной Рамона и Алмор сидели напротив друг друга, ведя спокойную беседу, словно недавнего конфликта и не было. Рамона что-то рассказывала, время от времени бросая в сторону брата шутки, а тот лишь молчаливо улыбался. Эта картина странно кольнула Оливера, напомнив ему о сестре. Он быстро отогнал мысль, не желая вновь погружаться в тяжёлые воспоминания, и присоединился к столу.

– Ну как, человек? Освежился? – весело спросила Рамона, глядя на него с прищуром.

– Да, спасибо, – ответил он коротко, но искренне.

– Тогда ешь. Ужин, между прочим, не каждый день бывает такой! – добавила она с довольной улыбкой.

Оливер кивнул и взял хлеб, чувствуя, как усталость от долгого дня постепенно уступает место тёплому ощущению сытости.

Алмор оторвался от разговора с Рамоной, поднял взгляд на Оливера и произнёс коротко:

– Ты спишь в моей комнате.

Рамона хмыкнула, закатив глаза, и бросила через плечо:

– Ну надо же, какой ты гостеприимный сегодня. Ты не против? – её вопрос прозвучал скорее как констатация, чем просьба согласия.

Оливер лишь кивнул – единственное, что ему оставалось делать.

После ужина каждый отправился в свою комнату, но сперва все проверили замки на дверях и плотно закрыли окна в гостиной. Непривычные звуки ночи в этом мире могли настораживать. Алмор, открыв дверь своей комнаты, молча жестом пригласил Оливера войти первым.

Внутри всё выглядело так же строго и сдержанно, как и сам Алмор. Стены комнаты были тёмными, покрытыми редкими трещинами, отчего казалось, будто это место существует отдельно от остального дома. На массивном деревянном столе лежали чертежи, аккуратно сложенные в стопки, а рядом поблёскивали инструменты, явно часто используемые.

Возле строгой, без излишеств, кровати стоял шкаф с висящими на дверцах эмблемами. Оливер мельком заметил их, но не стал разбираться, что именно на них изображено. Атмосфера комнаты напоминала казарму: никаких излишеств, ни намёка на уют.

– Ложись там, – Алмор коротко указал на кровать. – Завтра куплю тебе мешок, будешь спать на полу.

Сам он опустился на сложенные одеяла, устроив себе импровизированное ложе на полу. Уже закрывая глаза, он бросил через плечо:

– И не вздумай ничего учудить. Я чувствую каждый шорох во сне.

Оливер осторожно подошёл к кровати, будто боялся её сломать, и лёг, стараясь не издавать ни звука. Но уснуть он не мог. Мысли метались, сменяя одна другую.

Перед глазами Оливера медленно вырисовывался потолок, едва освещённый лунным светом через едва приоткрытое окно. Он лежал неподвижно, чувствуя, как холод простыней прилипает к его коже, а спина слегка заныла от жёсткого матраса. В комнате царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Алмора. Казалось, воздух вокруг густой, застыл и давил на грудь.

Мысли никак не давали ему покоя. Усталость гудела в теле, а в голове стучала одна и та же мысль: "Что я здесь делаю?"

Правая рука чесалась – мелкая, раздражающая зудящая боль, которая словно подчёркивала всю нелепость ситуации. Оливер тер её, но зуд не проходил. Наоборот, от каждого движения ему казалось, что раздражение становится сильнее.

"Слишком реально для сна… но и не может быть настоящим, правда? " Холод воды, когда он падал в реку, всё ещё казался ощутимым. Но это место? Эти существа? Нереальные глаза Рамоны. Это больше походило на странный фильм, в который он попал без своего согласия.

Он заставил себя сесть, опираясь локтями о колени. В голове всплыли образы дома. Запах выпечки по утрам, светлая кухня, голоса матери и сестры. Её смех. Оливер закрыл глаза, будто мог удержать эти воспоминания, но они выскользнули, оставив пустоту.

А потом пришла новая мысль, едва не заставившая его сжаться от страха. "Что, если я больше их не увижу? Что, если пути назад нет?"

Рука снова начала чесаться. Он раздражённо потер её, стиснув зубы. Тишина комнаты теперь казалась зловещей. Алмор на полу лежал неподвижно, его дыхание было спокойным, но Оливер не мог расслабиться.

Он чувствовал себя загнанным. Инстинкт говорил: "Беги". Только вот куда? Эта мысль была как игла, пронизывающая разум: бежать в темноту или оставаться здесь, где его "гостеприимно" приняли? Но доверять этим существам он не мог.

Стук сердца становился громче. Он посмотрел на стол в углу, где лежали инструменты. Один из них – какой-то острый железный предмет – почти манил его. Может, взять его? Просто на всякий случай?

Но тут же внутри поднялась другая волна. Ты что, совсем спятил? Они не сделали ничего плохого. Это ты здесь чужак. Оливер сжал руки в кулаки, стараясь заставить себя успокоиться.

"Это просто сон," внушал он себе. Сон, который закончится. Просто закрой глаза и засни. Всё будет нормально.

Но в этом самоуспокоении не было уверенности. Он снова улёгся, но мышцы так и не расслабились. Алмор продолжал дышать ровно, но Оливеру казалось, что он может в любой момент открыть свои страшные чёрные глаза.

Он отвернулся к стене и закрыл глаза. Несколько раз глубоко вздохнув, он вновь попытался успокоить нервное напряжение. Последним звуком, что он услышал, был стук собственного сердца – ритмичный и глубокий. Он, наконец, проиграл гонку со сном. Этой ночью ему впервые ничего не снилось.

***

Дни в Галерене текли незаметно, превращаясь в недели.

Сначала Оливер считал каждый новый рассвет и каждый вздох, убеждая себя, что это всё временно. Но с каждым днём его уверенность угасала, как слабый огонёк свечи, который вот-вот потухнет. Этот странный мир с тёмными лесами, пыльными дорогами и деревянными домами всё больше становился его реальностью, вытесняя образы родного дома.

Однако привыкание далось ему нелегко. Алмор, в первый же день ударивший его по виску, лишив сознания, теперь смотрел на него с постоянным подозрением. Эти тяжёлые взгляды заставляли Оливера ощущать себя чужаком, которому не рады.

Первые дни в их доме напоминали заточение. Он замечал, как Алмор наблюдает за каждым его движением, будто ждёт малейшего повода, чтобы выгнать или даже убить. Рамона, хотя и пыталась быть дружелюбной, тоже держалась настороже. Их недоверие буквально висело в воздухе.

Оливер не раз спрашивал себя, почему его вообще пощадили. Логики в этом он не находил. Может, они видели в нём какую-то пользу? Или просто ждали. А чего? Ему было, конечно же, непонятно.

Его ночи проходили в беспокойстве. Он вздрагивал от каждого шороха, опасаясь, что Алмор передумает и решит избавиться от нежеланного гостя. Сон был поверхностным и приходил лишь из-за полного изнеможения. Рука чесалась почти постоянно, напоминая о том, что тело, как и разум, всё ещё отказывается принять новое место.

Вместе с этим в нём боролись чувства: страх перед неизвестностью, желание доказать, что он не враг, и отчаянная попытка понять, что от него хотят. Он пытался помогать по дому, но любые его действия встречались молчанием или короткими взглядами.

Алмор был строг. Он придирался к каждой мелочи, давал работу, которая изматывала до предела, но не давала отвлечься от мыслей.

"Они только и ждут, чтобы я сдох," – думал Оливер, складывая очередные поленья во дворе. Его ладони были в ссадинах, а пальцы ныли от непривычной физической работы.

Рамона, напротив, иногда пыталась его поддержать. В её словах чувствовалось лёгкое любопытство. Порой она задавала странные вопросы – хотела лучше понять, откуда он. Её тон был мягче, чем у брата, но в глазах всё равно читалась настороженность, хоть и не такая явная.

Постепенно, шаг за шагом, напряжение начало спадать. Они не перестали следить за ним, но проверка словно становилась менее жёсткой. Рамона первой предложила дать ему хоть немного свободы, уверяя Алмора, что он не представляет угрозы.

Алмор неохотно согласился, но при одном условии: Оливер должен был работать за еду и кров.

Это соглашение не радовало его, но выбирать не приходилось. Сначала работа выматывала, а недоверие только усиливало усталость. Но день за днём, неделя за неделей, Оливер начинал замечать, как тревога постепенно уступает место привычке.

Поначалу страх разоблачения не давал ему покоя. Каждый раз, выходя в город с Рамоной и Алмором, он ловил себя на мысли, что любой встречный взгляд может стать последним. Но Рамона быстро научила его маскировке: надвинутый капюшон, длинная ткань, закрывающая половину лица, и спокойная, уверенная походка делали его практически незаметным среди горожан.

Жёсткий пол, строгие взгляды Алмора, саркастичные комментарии Рамоны – всё это стало чем-то вроде его новой повседневности. Вместе с рутиной пришло осознание, что, возможно, этот мир не просто случайное испытание, а место, где ему придётся задержаться, как бы он этого не хотел.

В тот день солнце пекло особенно жарко. Оливер, стоя во дворе, в очередной раз складывал дрова в аккуратные стопки. Лоб блестел от пота, а руки, потрёпанные работой, чуть подрагивали от усталости. Алмор сидел на крыльце и, хоть выглядел расслабленным, следил за каждым его движением.

– Быстрее заканчивай, – наконец бросил он, указывая на оставшуюся кучку брёвен. – Еда уже стынет.

Оливер молча кивнул, продолжая работать. Ему всё ещё не нравился этот тон, но он уже привык к жёсткости Алмора.

Рамона появилась в дверях, скрестив руки на груди. Её серебряные волосы были собраны в небрежный пучок, а несколько выбившихся прядей мягко касались плеч. Она смерила взглядом брата, затем обратила его на Оливера, и в её глазах на мгновение появилось едва заметное раздражение.

– Ты издеваешься над ним. А сам ничего не делаешь, – недовольно бросила она. —Сколько можно?

Оливер, вытирая пот с лба, смахнув длинные пряди, которые начали отрастать, просто молчал. Его пальцы болели от работы, но он не показывал этого, сдерживая усталость, как всегда. Слишком много мыслей в его голове, чтобы начать разговор.

Алмор, сидящий в углу, не поднимал глаз от того, что делал, и голос его был спокойным, почти безразличным:

– Голодный рот должен работать, чтобы прокормить себя, – проговорил он с такой интонацией, что было ясно – это больше не звучало как приказ, а как часть воспитания. В его словах не было прежней жесткости. – Даю ему возможность стать сильнее.

Оливер слегка усмехнулся, продолжая свою работу. Всё это было давно уже не новостью для него, хотя в самом начале, наверное, это могло бы задеть его чувства. Но за этот месяц работы, физических усилий и пустых разговоров, он научился находить в этой тяжёлой повседневности нечто успокаивающее. Иногда, возвращаясь мыслями к дому, он чувствовал лёгкую боль. Но эти моменты стали всё более редкими, он не давал себе возможности утонуть в тяжёлых воспоминаниях о семье.

После обеда Алмор достал старую доску и комплект фигурок – простых, но сделанных с таким вниманием, что в них виднелась своя история. Он начал расставлять их аккуратно, будто возвращаясь в тот момент, когда был ещё ребёнком. Пальцы его мягко скользили по полированной поверхности доски, и в этот момент его глаза стали мягче, а лицо – более живым.

Фигурки отличались простотой, но в них виднелась индивидуальность: защитники – массивные, прямоугольные, с грубыми вырезами на боках, напоминали щиты. Нападающие были изящнее, вытянутые вверх, с заострёнными верхушками, словно пики. Король же был самым высоким, украшенным небольшими вырезами, имитирующими корону.

– Только не скули, когда проиграешь, – бросила Рамона, усаживаясь напротив брата. Её глаза блестели азартом.

– Я не проигрываю, – спокойно ответил Алмор, сосредотачиваясь на расстановке фигурок. – Я просто создаю иллюзию твоего превосходства.

Оливер, заинтригованный, присел рядом, наблюдая за подготовкой. Алмор объяснил правила, не отрывая взгляда от доски. Главная цель нападающих – окружить короля со всех четырёх сторон, не оставив ему выхода. Защитники, в свою очередь, должны были обеспечить его безопасность, выводя к краю доски, что символизировало побег.

– Смотри и учись, – сказала Рамона, смотря на Оливера. – Я его размажу в порошок.

Партия началась, и Рамона сразу пошла в атаку, её движения были резкими, словно её фигуры должны были схватить противника как можно быстрее. Алмор, напротив, держал оборону, передвигая свои фигуры с молчаливой уверенностью. Он был целеустремлён, как всегда, но в этом была особая лёгкость, почти невидимая для глаза.

Оливер, внимательно следя за игрой, не мог оторвать взгляда от её динамики. Стратегии которых развертывались на доске, сражения не только за победу, но и за глубокое понимание друг друга. Каждое их движение было наполнено смыслом, и Оливер уже начинал осознавать, что в этих партиях заключена не просто борьба умов, а отражение их внутреннего мира.

Он заметил, как Алмор слегка нахмурился, когда Рамона сделала ход, заманивая его в ловушку. Оливер усмехнулся, предвкушая, как всё изменится. Но, поглощённая своим стремлением к победе, Рамона не заметила, что Алмор уже ведёт борьбу за выход из её ловушки.

– Так просто ты меня не возьмёшь, – сказал Алмор, чуть наклоняя голову, его голос стал тихим, но его уверенность ощущалась в каждом слове.

Игра продолжалась около часа. Оливер всё больше ощущал, как эти мгновения были наполнены напряжением. Рамона, как всегда, рвалась вперёд, не замечая долгосрочных последствий своих действий, в то время как Алмор, будто бы не спеша, предугадывал её ошибки.

Когда, наконец, Алмор понял, что его король оказался в ловушке, он сдержал разочарование, но сделал последний отчаянный ход – без успеха. Взгляд его стал мрачным, а лицо – невыразительным, как всегда в такие моменты.

Рамона, с лёгкостью завершив игру, откинулась на спинку стула и победно произнесла:

– Пора признать поражение.

Алмор не ответил, лишь усмехнулся, но в его ответе не было злости, только лёгкое разочарование, как если бы он и не ждал другой концовки.

– Иллюзия превосходства, Рамона.

– Не плачь, – поддела его Рамона, собирая фигурки.

Оливер не смог сдержать смех. В этом доме, полном запахов дерева, вечернего ветра и тени, он почувствовал какой-то уют. Словно в каждом моменте в их компании было нечто, что напоминало ему дом – как он с сестрой играл в монополию, которую всей душой ненавидел, но продолжал проводить вечера так, как она хотела.

Алмор, заметив, что день уже близится к вечеру, взглянул на Рамону. Он кивнул, коротко говоря:

– Я пойду за Мириель. Не слишком долго задержусь. – его голос был спокойным, почти равнодушным, но глаза всё же задержались на Оливере на мгновение, но он развернулся и вышел из дома.

Мысль о том, что Алмор приведёт Мириель, которую он видел лишь месяц назад, в тот самый день, не давала ему спокойствия. Но привыкать ему уже не в первой.

Как только дверь закрылась за ним, Рамона тут же переместилась к Оливеру. Она уселась напротив, небрежно закинув ноги на табуретку. Её серебряные волосы спадали на плечи, а в глазах, как всегда, плескалась озорная искорка.

Оливер постарался найти что угодно, на чём можно было сосредоточиться, лишь бы не на ней. Но её цепкий взгляд уже был прикован к нему – изучающий, слишком пронзительный, как будто она собиралась вытянуть из него больше, чем он был готов отдать. Она положила локти на стол и слегка склонила голову.

– Ты не устал? – спросила она, прищурившись.

– Нет… – начал было Оливер, но тут же осёкся, заметив, как она смотрит на него. Её взгляд был слишком откровенным, слишком прямым. Это сбивало с толку. – Ну, не очень, – добавил он, отвернувшись.

Рамона хмыкнула, её тонкие губы тронула довольная улыбка.

– Не очень? – она слегка наклонилась вперёд. Теперь её лицо было совсем близко. – Держишься бодренько, значит? А я думала, ты уже готов свалиться.

Оливер почувствовал, как что-то кольнуло его гордость. И еще… что-то странное, теплое, прокатившееся по шее и заставившее его задержать дыхание. Он отвёл глаза.

– Всё нормально. – Он разглядывал узор на деревянном столе, словно никогда не видел ничего более интересного.

Рамона фыркнула, склонив голову ещё ближе.

– Ты всегда такой? Или только со мной? – её голос слегка задрожал от сдержанного смеха. – Ты хотя бы иногда расслабляешься или это против твоей природы?

Оливер попытался что-то ответить, но слова просто застряли в горле. Даже не пытался выдать что-то умное, что мелькнёт у него в голове. Она всё равно всё перевернёт.

– Ты слишком близко, – наконец пробормотал он, надеясь, что это хоть немного остановит её приближение.

Но Рамона, конечно же, только усмехнулась, как будто её это только воодушевило.

– Удивительно, – Она чуть отодвинулась, но ненамного. Теперь её тон стал почти шепчущим. – Кто тебя так запугал, Оливер? Неужели я?

Он почувствовал, как в груди всё сжалось. Щёки уже начинало жечь, и он ненавидел себя за то, как легко она достигает этого эффекта. Её лицо с интересом искривилось в привычной полуулыбке, играясь с ним.

Оливер попытался взять себя в руки.

– Нет, конечно, – пробормотал он, стараясь звучать спокойно.

– О, конечно, – протянула Рамона, придвигая взгляд ещё ближе. – Ты ведь весь такой смелый, правда? Или ты сейчас всё-таки собираешься сбежать?

Она смотрела прямо в его глаза, её голос танцевал где-то на грани между подшучиванием и намёком. Впрочем, он слишком растерянно пытался найти что-то, чтобы ответить, чтобы её провокацию проигнорировать.

Но прежде, чем он нашёл подходящие слова, она резко выпрямилась и отбросила волосы за плечо, будто ничего не случилось.

– Знаешь, ты забавный, когда краснеешь, – бросила она небрежно, встав на ноги. – Это становится моим любимым развлечением. Любопытно, как цвет твоей кожи меняется за считанные секунды.

С этими словами она удалилась куда-то к окну, оставив за собой шлейф своего присутствия. Оливер, столкнувшись с уже частой бурей эмоций, ещё несколько секунд сидел молча, глядя куда-то в пол.

Сам себя он не мог понять: сейчас его злило всё сразу – и её манеры, и то, как легко она заставляла его смущаться, и то, как где-то глубоко внутри от её слов он чувствовал себя максимально неловко.

Ещё одной причиной для раздражения было то, что Рамона знала его реакцию. И она без зазрения совести этим пользовалась каждый раз.

Шум за дверью отвлёк Оливера от попыток прийти в себя после разговора с Рамоной. Дверь скрипнула, и в помещение вошли Алмор и Мириель. Оба почему-то казались неуместно молчаливыми, словно их беседа прервалась чем-то серьёзным. Алмор выглядел, как будто стремился поскорее вернуться домой. Мириель, прищурившись, сразу изменила выражение лица на настороженное, заметив Оливера за столом.

– Жив ещё, что ли? – внезапно выдала она, даже не позаботившись сделать это звучание мягче.

Оливер почувствовал, как напрягся под её взглядом. Почему-то именно от неё ему сейчас было особенно не по себе. Её тёмные глаза казались слишком внимательными, словно она видела его насквозь. Он пытался сделать вид, что всё в порядке, но внутри мгновенно поднялась та странная, ледяная волна, которую он давно не чувствовал.

– Ну, пока что жив, – ответил он ровно, надеясь, что голос не дрогнет. – Благодаря им.

Рамона, уютно устроившаяся на подоконнике, разумеется, вмешалась.

– Ну разумеется, благодаря нам! Это была моя идея тащить тебя с собой, если что.

Она говорила с таким видом, будто это было очевидно. Алмор кашлянул, дав понять, что вот сейчас можно и не вдаваться в подробности. Но Оливер уже среагировал – его взгляд перебежал от Рамоны к её брату.

– Твоя идея? – переспросил он, не особо понимая, что ему на это ответить.

Рамона хлопнула в ладоши и чуть подалась вперёд:

– Ага. Ну, Алмор хотел оставить тебя там. Или добить. – она посмотрела на шокированное лицо Оливера. – я шучу-шучу.

– Мысль мелькала, – угрюмо подтвердил Алмор, но тут же поднял голову, встретившись глазами с Рамоной. – Ты сама прекрасно знаешь, что я просто хотел избежать проблем.

– Ну да, ты всегда хочешь избежать проблем. А я их привожу домой. Привыкай.

Мириель наконец просунула слово в разговор.

– И зачем? Почему вы вообще его притащили? – спросила она, обращаясь скорее к Алмору. В её голосе было больше раздражения, чем любопытства. – Ещё и полудохлого волокли. С ума сошли?

Алмор пожал плечами:

– Это её идея. Я просто согласился.

– "Просто"? – ехидно прокомментировала Рамона. – И ещё ворчал потом всю дорогу, как противный старикашка.

Оливер услышал, как Мириель тихо вздохнула, словно окончательно махнула рукой на логику происходящего тогда. Но всё же её взгляд снова вернулся к нему. Она по-прежнему всматривалась слишком долго, слишком сосредоточенно, будто в груди у неё зашевелился какой-то неясный вопрос.

Оливер это заметил. Это был взгляд, который думает, что встречал тебя раньше. Он отвёл глаза, чтобы избежать ответа, которого и так не знал. Но Мириель продолжала изучать его.

– Тебя как зовут? – резко спросила она, так, будто ожидала услышать какое-то конкретное имя.

– Оливер, – коротко ответил он, снова чувствуя под её взглядом лёгкую дрожь в груди. Его пальцы нервно сжались в кулак.

– Оливер… – повторила она, будто пробовала это имя на вкус и ждала, станет ли оно ей знакомым. – Хм.

Что-то в ней будоражило память. Он закрыл глаза всего на мгновение, но этого хватило, чтобы в голове мелькнуло лицо из сна. Чужой мир, чужое время. Она бежала рядом с ним, сжимая его руку, в её тёмных глазах плескался страх. Он помнил тепло её ладоней, но не мог видеть, чем всё закончилось. Это, и момент, когда чья-то другая рука сжала лезвие и нанесла удар, – зазубренный калейдоскоп ощущений, выдирающий его дыхание.

Он открыл глаза. Связь между тем сном и этой девушкой была слишком нелепой. Почему-то, когда её тёмные глаза снова встретились с его, по спине пробежал ледяной холодок.

– Что? – резко спросила Мириель, моргнув и нахмурившись.

Он покачал головой:

– Ничего.

Мириель не стала настаивать. Но задумчивость на её лице всё равно осталась, словно в глубине души она не могла отбросить идею, что он всё-таки чем-то… знаком.

Рамона, уставшая от затянувшейся паузы, вновь хлопнула в ладоши.

– Ну что за скукота, – протянула она, – давайте хоть что-нибудь сделаем, а то я тут помру сейчас, пока вы воркуете взглядами.

Алмор, стоявший у двери, откашлялся и посмотрел на всех.

– Мы все немного устали, – сказал он, будто намеренно нарушая момент. – Лучше отдохнём, а разговоры отложим на завтра.

– Но я же только пришла! – застонала Мириель, смотря на старшего.

– Можешь остаться у нас, завтра поговорю с Мервеной.

– Правда? Я могу остаться?– Мириель резко повернулась к Алмору, и её лицо озарилось радостью. – Спасибо, Алмор, правда.

Тепло момента прервала Рамона.

– Всё это очень трогательно, но я вот лично спать хочу, – она зевнула, небрежно облокачиваясь на дверной косяк. – Если партии «спасения Мириель» закончены, может, разойдёмся по комнатам?

– Хорошая идея, – поддержал Алмор. – идите уже.

Когда их шаги затихли, Оливер осознал, что остался наедине с Алмором. Тот оглядел его чуть прищуренными глазами.

– Пойдем, – коротко бросил Алмор. Не дожидаясь реакции, он просто повернулся и пошёл в свою комнату.

Оливер вздохнул и нехотя поплёлся следом. Их дом был немаленьким, но потолки казались слишком низкими, а коридоры – узкими, словно дом всем своим видом говорил: «Ты здесь гость, не забывай об этом». Когда они достигли двери, Алмор открыл её пинком ноги и первым вошёл внутрь.

Полки вдоль стен были заставлены книгами, какими-то коробками и… сверкающими медалями. Они каждый раз ловили его внимание – он остановился на месте, вновь загипнотизированный блеском металла.

Алмор заметил это и хмыкнул.

– Зрелище, да? – проворчал он, проходя к шкафу и пряча руки в карманы. – Понравились?

– Не сказал бы, – буркнул Оливер, но взгляд всё равно не отрывал. Буквы на медалях выглядели незнакомыми, практически невозможными для чтения. "Ерунда какая-то", – подумал он, но Алмор, кажется, всё понял раньше.

– Читаешь, как глухой слушает, – съязвил он, склонив голову и усмехнувшись уголком рта. – Или все с твоего мира такие?

Оливер поморщился и, скрестив руки на груди, отвернулся.

– У нас это… выглядело не так, – пробормотал он с ноткой раздражения.

– А, ну да, – Алмор лёг на кровать, перешагивая через лежанку Оливера на полу. – Если интересно, я получил их за службу. Два года в отряде. Ну и дом этот заодно – для семьи отличившихся. Вроде неплохо, да?

– Служил? – Оливер кивнул на медали.

– Зачищали земли от зверья в лесу, которые приближались к городу, и просто следили за порядком в Сильфиде, – Алмор махнул рукой куда-то в сторону окна. – Но больше всего торчали в столице.

Оливер бездумно кивнул, позволяя словам осесть в голове. Медали всё ещё гипнотизировали его. Мысли унеслись куда-то далеко.

– Ты чего молчишь? – лениво протянул Алмор, бросая на него взгляд.

Оливер мотнул головой, будто стряхивая оцепенение.

– Просто… вспомнил кое-что.

– Ну? – заинтересованно поднял бровь Алмор.

– Ничего особенного, – произнёс Оливер, чуть тише. Некоторое время он собирался с мыслями, а потом всё же решился: – У меня была сестра. Аделайн. Мы часто прятались от родителей, исследовали дом, играли в настольные игры или устраивали гонки бумажных лодках. – Оливер попытался рассмеяться, но смех вышел глухим. – В общем, просто детство.

– Была? – тихо уточнил Алмор, останавливая взгляд на лице Оливера.

Но Оливер лишь пожал плечами, скорчил что-то не то похоже на улыбку и отвернулся.

Алмор ничего не стал говорить. Некоторое время они оба молчали.

– Знаешь, – спустя минуту снова заговорил Алмор, – ради Рамоны я и начал всю эту бургу со службой. Забавно, как работает семья. Мы стараемся их защищать, а потом оказываемся далеко, среди тех, с кем не очень хочется иметь дело.

На этот раз Оливер улыбнулся чуть теплее.

– Иногда миры не слишком отличаются.

– Может быть, – ответил Алмор, поворачиваясь на другой бок. – Ладно, давай спи. Завтра вдоволь поговоришь, пока не надоест. Или снова начнёшь молча глазеть на мои вещи. Только не сломай ничего.

Оливер только покачал головой, не отвечая. Он подошёл к лежанке и лёг на неё, уставившись на свои руки. В голове крутилось слишком много: Мириель, связь между его снами и этим местом, и внезапная искренность между ним с Алмором и Рамоной. Он потянулся к одеялу, когда вновь услышал голос Алмора.

– Эй.

– Что? – откликнулся он, поворачивая голову.

– Если когда-нибудь захочешь ещё рассказать про сестру, только условие одно – говори так, чтобы не скучно было, – он ухмыльнулся, затем вновь повернулся. – Спокойной ночи.

Оливер хмыкнул, впервые почувствовав себя в этом доме чуть теплее.

– Спокойной.

Он вновь закрыл глаза, и его мысли начали уносить в мир детских воспоминаний, пока сон постепенно не окутал его.

IV. Аишалин

Река внизу бурлила и шумела, несясь вперед и ударяясь о скалы. Вода вздымала пену, а ветер разносил ее, как кусочки чего-то потерянного. Громкий шум реки заглушал даже голоса птиц, а воздух был напряженным, как перед бурей.

Старый и хрупкий мост скрипел предупреждая о своей ненадежности. Потемневшие от времени доски трещали, дрожа в такт порывам ветра, который нещадно трепал верхушки деревьев, а небо, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами, давило на землю своей безнадежностью, отчего мир казался еще холоднее.

– Если не попробуете, то вы просто трусы, – бросила Аиша, скрестив руки на груди. Её голос прозвучал вызовом.

– Смертельная игра – это не испытание для храбрых, Аиша, – возразил Баэль, но глаза его невольно устремились вниз, к ревущей бездне. Волны были как хищники, готовые проглотить того, кто оступится.

Дайнфаель молчал, лишь слегка беспокойно отводя взгляд. В этом движении скрывалось больше, чем могло бы сказать слово. Аиша знала его слишком хорошо и улыбнулась – с вызовом и нетерпением – прежде чем ступила на мост.

– Аиша! – крикнул Баэль, бросаясь за ней. – Если ты сорвёшься, не жди, что мы тебя вытащим!

Она знала, что вытащат. Бросить вызов страху и даже самому миру, будучи уверенной, что друзья всегда подставят плечо, – это было частью её сущности.

Вечерами, уставшие от дневных приключений, они собирались в маленькой роще у реки. Дайнфаель ложился на траву, его чёрные волосы спутывались с травинками, а темные глаза, еще больше тускнели от усталости. Баэль, с его склонностью к рассуждениям, начинал говорить о будущем: каким оно будет, что ждёт их впереди.

– Ты всегда говоришь о будущем, – прервала его Аиша, усаживаясь рядом. Она с грациозной лёгкостью заправила его светлую прядь за ухо, как будто пыталась успокоить не только его, но и себя. – Почему бы просто не наслаждаться моментом?

Баэль лишь усмехался в ответ, а Дайн с лёгким хмыканьем говорил, что будущее всё равно найдёт их, что бы они ни делали. Но каждый раз, когда их разговоры становились слишком серьёзными, они находили способ вернуться к смеху, к простоте. Это было их спасение – прятаться от реальности в детских забавах и мечтах.

Но безмятежность была обманчива. Аиша, будущая королева, уже чувствовала груз, который с каждым днём становился всё тяжелее. Иногда она исчезала на несколько дней, возвращаясь с усталой улыбкой и рассказами о дворцовых интригах. В такие моменты только Баэль и Дайн могли вернуть её к жизни. Они слушали её тревоги и, каждый по-своему, делали всё возможное, чтобы она снова почувствовала себя свободной.

– Когда я стану королевой, – говорила она, лёжа на траве и глядя в небо, – вы будете рядом. Мы будем править вместе. Обещайте.

– Вместе, – эхом повторял Баэль, его пальцы тянулись к небу, закрывая солнце.

Дайн редко высказывал своё согласие словами, но его молчаливое присутствие всегда говорило само за себя. Ему не требовалось слов – он был маяком, просто существующим для неё и для них обоих.

И хотя их детство было коротким, оно оставалось временем, когда они могли быть просто детьми. Мгновениями, где дружба была сильнее предопределения. Но тени их будущих ролей уже начинали вытягиваться, напоминая о том, что безмятежность не вечна.

***

Изящный вестибюль замка утопал в тенях величественных гобеленов, свисающих вдоль холодных каменных стен, будто стороживших память о былых временах. На гобеленах оживали сцены великих сражений и триумфов рыцарей, словно сама история замка взирала на каждого гостя. Под ногами мягко простилался бархатный ковёр глубокого бордового цвета, впитывая отблески света, пробивавшегося сквозь высокие стрельчатые окна. Он вёл к огромным дверям, величие которых бросало вызов самому понятию роскоши. Укрытые изящной резьбой, двери поражали воображение своими деталями: на их поверхностях сцены рыцарской доблести переплетались с древними символами власти и славы. Они возвышались под сводами, устремляясь ввысь, словно приглашая войти в зал приёмов – в эпицентр замкового великолепия.

Перешагнув порог, гости попадали в зал, словно пропитывающий всё вокруг ощущением торжества. Здесь царила другая реальность: звуки смеха и оживлённых разговоров перекликались со скрипом стульев, звонкими возгласами и мелодиями музыкантов, стоящих в нишах, откуда их звуки разливались по залу, обволакивая пространство. Высокие своды зала, поддерживаемые изящными колоннами с цветочными узорами и витиеватыми барельефами, словно окутывали гостей своей безмолвной грандиозностью, заставляя каждого почувствовать себя частью чего-то великого.

Воздух был насыщен ароматами сытных угощений: дымное мясо с пряными специями, свежевыпеченный хлеб с хрустящей корочкой, медовые десерты, изящно украшенные фруктами, – всё это манило даже тех, кто решил остаться в стороне. Длинные столы, покрытые белоснежными скатертями, ломились от блюд, искусно сервированных на серебряных подносах, рядом стояли массивные кувшины, из которых разливались тягучие вина и искристые напитки.

В центре зала возвышался величественный трон, обитый ярко-красной тканью с золотыми орнаментами, сверкающими в свете множества хрустальных люстр. Его высокая спинка, украшенная гербом семьи, возвышалась, словно напоминая всем о нерушимости династии. Вокруг трона, словно защитники и хранители, были разложены мягкие подушки, их глубокие оттенки добавляли композиции неискреннего уюта и напыщенной роскоши. На троне, откинув голову назад с лёгкой уверенностью, покоился Баэльран – король, чей взгляд, полный достоинства и силы, притягивал, заставляя забыть о своих мыслях.

Праздник, подобный бурной реке, захлестнул зал, разливаясь танцами, песнями и смехом. Но этот вихрь веселья разом замер, когда Баэльран поднялся. В руке он держал бокал, наполненный красным напитком, который в свете люстр казался алой кровью. Его движение, неспешное и властное, приковало к себе все взгляды. Казалось, даже сама музыка стихла, уступая место его присутствию.

– Хочу выпить за любовь всей моей жизни, за нашу славную королеву, мать Галерена, Аишалин Сайнарис! – громогласный голос Баэльрана разнесся эхом, пронзая тихие шёпоты гостей.

Толпа тут же разразилась ликованием: – Слава Королю! Слава Королеве!

Веселье продолжилось. Гости вновь начали танцевать, а музыканты исполнять свои шедевры.

Аишалин, сидя рядом с Баэльраном, слегка отвернулась. Её строгие черты лица оставались непроницаемыми, но глаза выдавали молчаливое неодобрение.

– Это не обязательно, – тихо прошептала она, едва заметно сжимая бокал.

Баэльран, всё ещё улыбаясь придворным, наклонился ближе:

– Это твой день, Аиша. Ты заслужила этот тост своим… поведением.

Аишалин посмотрела на него с едва скрываемой ненавистью. Её мысли унеслись куда-то прочь, в те времена, когда он всё еще казался ей другом. Её размышления прервал звук отворяющихся массивных дверей.

– Приветствуем магистра башни, величественного Дайнфаеля Морвеллина, – прокричал молодой гвардеец, что стоял у двери, охраняя безопасность присутствующих.

Шёпоты наполнили зал, подобно шороху листвы перед бурей.

Аишалин заметила, как воздух в зале, казалось, сгустился, когда Дайнфаель вошёл. Она почувствовала, как её сердце забилось быстрее, невыносимо громко в тишине, которая обволокла её разум. В глубине её взгляда вспыхнула тень – старая боль, скрытая под слоями придворного лоска и самообладания.

Дайнфаель, как всегда, был спокоен. Его длинные волосы, поглощавшие каждый проблеск света, свободно ниспадали на плечи. Чёрный сюртук с высоким воротом и изящно вышитым узором подчёркивал его прямую осанку. Тёмный плащ мягко скользил за ним, шурша при каждом шаге. Он медленно приблизился, неся с собой тень того прошлого, которое Аишалин так старательно прятала под маской королевского величия.

– Даруй вам процветание, – услышала она его голос, а сердце словно перестало биться. В глазах остальных это было обычное приветствие – сдержанное, учтивое.

– Дайнфаель, – произнесла она спокойно, но голос предательски дрогнул на секунду, когда она выговорила его имя. Воспоминания о прошлом тяжёлым грузом навалились на неё, но она отвернулась, скрывая это за безупречными манерами, и Баэльран, сидящий рядом, не мог этого не заметить.

– Извините, мне нужно выйти, – произнесла Аишалин неожиданно, вставая из-за стола. Она чувствовала себя словно в ловушке: воздух в банкетном зале стал невыносимо тяжёлым. Её ноги, едва касаясь пола, понесли её прочь от этой давящей сцены.

Под ослепляющими люстрами банкетного зала, в окружении преданных взглядов придворных, Аишалин скрылась в саду. Слуги, хотя и переглянулись, не осмелились ослушаться её приказа – ни один из них не хотел стать причиной неудовольствия королевы. Как только она осталась одна, шум праздника остался позади, но покой не приносил облегчения. Деревья, тянувшиеся к небу, качались на ветру, казалось, даже природа отражала её внутренний хаос. Каждое её движение было исполнено сдержанности, но за этим внешним спокойствием бурлили чувства, которым она давно не давала волю.

Тем временем, внутри зала, Баэльран, сидевший на своём троне, обратился к приближающемуся Дайнфаелю. Его голос звучал дружелюбно, но каждое слово пронзала ледяная нота напряжения:

– Пятнадцать лет, и ни морщины. Какие зелья помогли тебе пережить ссылку?

– Медитации и тишина, мой король, – спокойно отозвался Дайнфаель, позволяя себе лёгкую усмешку. – Тишина – великий учитель, когда нет другого выбора.

Баэльран коротко кивнул, будто соглашаясь, но его глаза оставались пристальными, как у хищника. Тишина повисла между ними, словно невидимый барьер.

– Без формальностей, Дайн, – вдруг проговорил Баэльран, наклоняясь чуть ближе. Его голос стал тише, почти шёпотом: – Здесь нас никто не услышит.

Маг ответил тем же тоном, осторожно поднимая бокал:

– И у стен есть уши, Баэль, уж король должен помнить это.

Баэль не отреагировал на провокацию. Вместо этого он отпил вина и, сменив тему, спросил:

– Север. Что там?

– Малумы всё чаще покидают пещеры. Бастующих становится больше с каждым днём, а жители всё меньше боятся королевской тюрьмы. –  невозмутимо ответил Дайн.

– Тогда пусть боятся казни, – отрезал Баэль, его пальцы с силой сжали бокал. – Каждого, кто осмелится восстать, – в темницу. Сопротивляющихся – к плахе.

– Ты стал менее терпелив, мой король. Раньше ты был приверженцем других методов. – Дайнаель склонил голову, будто соглашаясь, но в его глазах мелькнула насмешка.

Баэльран перевёл взгляд, холодный и тяжёлый:

– Раньше было время иллюзий. Теперь – время силы.

– Силы, – тихо повторил Дайнфаель, вращая бокал в руке. Его голос прозвучал спокойно, но язвительный намёк был явным: – Всё меняется. Например, Аиша… Её отсутствие заметно.

Слова мага были словно кинжал, проникший под одежды. Баэльран напрягся, его взгляд потемнел:

– Побойся Киизаса, Дайнфаель. Её имя не должно касаться твоих уст. Для тебя она – Королева, и не более.

Маг улыбнулся, слегка приподняв уголки губ, опуская бокал на стол с лёгким звоном:

– Ты прав. Притворство – не моё. Впрочем, я уже собирался покинуть ваш гостеприимный двор.

Он поднялся, сделав учтивый поклон, но Баэльран резко встал, его голос прозвучал угрожающе:

– Не смей идти за ней!

Дайнфаель не остановился, лишь на миг задержавшись у стола. Его улыбка стала шире, но взгляд оставался спокойным:

– Постараюсь не встретить её в саду… случайно. Слава королю, отцу всего живого, Баэльрану Сайнарису. – он поклонился и направился прочь.

Баэльран смотрел ему вслед, борясь с раздражением, которое, казалось, проникло в каждый уголок его существа. Он знал, что Дайнфаель всегда поступал по-своему. Тот упёртый негодяй ни разу не слушался его указов, и это раздражало больше, чем любой заговор. Баэльран вновь уселся на трон, продолжая пить напиток, хотя его мысли были далеко за пределами зала.

Праздничные звуки в банкетном зале не могли заглушить тревогу, которая поселилась в душе Баэльрана. Музыка играла всё громче, а придворные, словно стая хитрых хищников, льстили ему, произнося бесконечные комплименты, надеясь хоть немного привлечь его внимание. Он едва слушал их, всё чаще бросая взгляд на пустое место рядом с собой – место, где должна была сидеть Аишалин. Она ушла слишком давно, и его внутреннее беспокойство росло с каждой минутой. Он знал её слишком хорошо. Аишалин никогда не уходила просто так.

Откинувшись назад, Баэльран с усилием подавил нарастающее раздражение. Страх, который тихо шептал ему, что он теряет контроль, снова завладел его мыслями. В этом замке, полном интриг и коварства, даже король не может быть до конца уверен в своей власти. И, конечно, не может быть уверен в тех, кого он считал своими союзниками.

Он оглянулся на даму, стоящую неподалёку, её знакомые красные волосы падали каскадом на плечи, и глаза, как две темные звезды, внимательно следили за каждым его движением. Она была одной из тех, кто всегда находился при дворе, льстя и выжидая момент для очередного взлёта по придворной лестнице. Баэльран устало улыбнулся. Пусть её попытки подлизаться кажутся грубыми, но всё же она была его временным развлечением.

– Вы сегодня сочитесь красотой, Ваше Величество, – произнесла она, приближаясь к нему, её движения были грациозны и полны притворной любезности. Она мягко обвила его за шею.

– Только сегодня? – спросил Баэльран, встав и вовлекая её в танец. Его улыбка не доходила до глаз, но тем не менее он наклонился ближе, и её тихий смех заполнил пространство между ними.

– Нет, конечно, – ответила она, пытаясь скрыть смущение. – Вы очаровываете меня каждый день, мой король.

Баэльран даже не обратил внимание на её комплименты. Он кружил её в танце, позволяя ритму музыки захватить их обоих, но его мысли были где-то в другом месте, в саду. Проклятье, что они там обсуждают? Он снова и снова мысленно возвращался к тому моменту, когда увидел, как Дайнфаель украдкой смотрел в сторону Аишалин. Он знал, что их отношения были сложными. Сказка о драконе, которая питала гордость его подданных, скрывала гораздо более тёмную правду, чем ту, которую он сам сочинил, вливая её в уши жителей Галерена уже долгие годы.

Закончив танец, Баэльран отпустил даму, едва удостоив её кивком, и вернулся на своё место. Прошло уже слишком много времени. Где она? Неприятное чувство тревоги постепенно перерастало в нечто большее. Он подозрительно осматривал зал, хотя знал, что королева не вернётся так просто.

Он позвал одну из служанок, которая всегда сопровождала Аишалин.

– Эй, ты, как тебя зовут? – резко обратился он к ней, заметив, как она нервно потупила взгляд в пол.

– Фиария, Ваше Величество, – пробормотала она, пытаясь избежать его взгляда.

– Иди в сад и приведи королеву, – голос Баэльрана был твёрд и властен. – Сделай это тихо, чтобы никто ничего не заметил.

Служанка поклонилась и быстро исчезла в толпе. Баэльран же остался на месте, погружённый в свои мысли. Что-то было не так, и эта тревога становилась всё сильнее. Аишалин слишком долго отсутствовала, а её разговор с Дайнфаелем был не тем, что ему хотелось бы допустить.

Он вздохнул, сжав бокал так крепко, что его пальцы побелели. Неужели снова…

***

Дайнфаель, покидая зал, ощущал, как тьма, медленно поднимающаяся вокруг, сжимает его сердце в жестоких тисках. Он знал, что Аишалин не могла удалиться далеко; она всегда была рядом, даже когда, казалось, пыталась скрыться от мира. Почти всегда.

Сад, освещённый холодным светом луны, встретил его звенящей тишиной, в которой ощущалось скрытое напряжение. Ветер осторожно тронул ветви деревьев, как будто тоже был свидетелем этой встречи. Дайнфаель двигался неспешно, шаг за шагом погружаясь в густые ароматы ночных цветов, пока не увидел её.

Аишалин стояла неподвижно, обрамлённая лунным светом, смешиваемым с её красными локонами волос. Но в чертах её лица Дайнфаель уловил знакомую боль – ту, что не могли скрыть годы. Она знала, что он придёт, но это знание было горьким. Надежда и страх боролись в её сердце.

Она не обернулась, когда его шаги приблизились, но её голос разорвал тишину:

– Тебе не стоило идти за мной, – произнесла Аишалин, её слова были едва слышны, но в них звучала твёрдость.

– Ты знала, что я приду, – отозвался Дайн, его взгляд был прикован к её лицу. Он видел в нём силу, но также уязвимость, которую она не показывала никому.

– Не ждала, – произнесла она с твердостью, хотя внутри неё бушевали эмоции. Каждый её ответ был щитом, защищающим от старых ран. – И не буду.

– Ты должна уйти со мной, – произнёс он, схватив аккуратно её за руку. В его голосе чувствовалась мольба. – Я смогу тебя защитить, Аиша.

– Не смей называть меня так! – её голос набрал силу, будто гром среди тишины. – Я больше не та девочка, которая верила тебе безоглядно. Я – королева. Моё место здесь.

Дайн отвёл взгляд, его плечи чуть опустились. Он заговорил тише:

– Я знаю, кем ты стала, но я вижу и то, что тебе угрожает. Аиша, я могу тебя спасти.

– Мне не нужно спасение. Не от тебя.

Слова Аиши пронзили его сердце, но он не отступил. Он видел, как её глаза опускаются, а руки сжимаются в кулаки. Она пыталась спрятать то, что чувствовала, но он знал её слишком хорошо, даже не видя её столько лет.

Служанка, стоявшая всё это время в тени, сжалась от напряжения, словно ледяной ветер пронесся подле неё. Подслушивая этот личный разговор, она пыталась подойти ближе, чтобы уловить каждое слово. Сделав шаг, она по воле случая наступила на сухую ветвь. Разговор мгновенно утих, а на служанку послышались тяжёлые шаги. Её гордость и бесстрашие толкали вперед, несмотря на панику. Каждый шаг приближал её к тому, к чему она стремилась – служить лично королю.

– Королева, король хочет видеть вас, – произнесла она, не поднимая глаз.

– Подними голову, – раздался грозный голос Дайнфаеля.

Служанка замерла, но не подчинилась. Её голос дрожал, но она выдавила:

– Я повинуюсь только Королю и Королеве.

– Смеешь отказывать мне? – он выплюнул последнее слово, словно яд, от чего у неё пробежали мурашки.

Аишалин наблюдала за этой сценой с тревогой, её сердце сжималось от страха. Иногда Дайнфаель пугал её. Но пугало её не то, что он мог ей навредить, а та разница между ним и тем самым мальчиком, которого она знала всё своё детство.

– Я подойду, когда мне станет лучше, – пробормотала Аишалин, но её слова отчётливо прозвучали в гнетущей тишине.

– Будь оно так, тогда я передам ваши слова королю, – служанка поклонилась ещё ниже и, повернувшись на пятках, направилась к выходу из сада. Но как только она сделала шаг, что-то начало окутывать её.

– Не так быстро, – Дайнфаель махнул рукой. Ветви кустов, стоящих вокруг них, словно подчиняясь его воле, начали ползти к служанке, окутывая её с ног до головы, оставляя лишь лицо, чтобы она могла говорить. – Говори, что услышала, иначе ветви воткнутся в твою плоть, заменяя вены.

– Дайн, прекрати! – Аиша дёрнула его за плечо, но он оставался невозмутимым. – Она всего лишь служанка.

– Служанка? Она шпионка, – его голос звучал грозно, когда он повернулся к ней. Рука была поднята, чтобы магия не развеялась. – Расскажет о нашем разговоре. Опять не смогу увидеть тебя.

– Отпусти, – она аккуратно спустила руку ему на ладонь, отчего он едва заметно дрогнул. Её голос стал мягче, когда она посмотрела на служанку, но то было мнимое великодушие. Она хотела, чтобы король узнал. – Ничего она не расскажет. Верно, Фиария?

Служанка заморгала, дав понять, что будет молчать. В её глазах был животный страх. Дайнфаель устало выдохнул и рассеял магию, почесав переносицу. Аишалин же сделала шаг назад, чувствуя, как вновь нарастает напряжение.

– Ты слишком наивна, Аиша, – произнес Дайнфаель, его голос был сдержанным, но в нем проскользнула едва уловимая тень печали.

Аишалин не ответила, её молчание было предсказуемым. Он ожидал этого. Она всегда так реагировала, когда его слова пробивали защитную оболочку её гордости. Усмешка мелькнула на его губах – жест, привычный и одновременно горький. Но мгновение спустя всё изменилось.

Лицо служанки исказилось от ужаса. Её взгляд был направлен куда-то позади Дайнфаеля, и прежде, чем он успел понять, что происходит, стрела пронзила её лоб. Тишина заполнила пространство на долю секунды, пока её тело медленно падало на землю. Дайнфаель обернулся, но его взору предстала не угроза, а ужасающая реальность – Аишалин, стоящая в замешательстве, с дрожащей рукой, сжимавшей стрелу, торчащую из её живота.

– Аиша! – вырвалось у него, словно не веря в то, что это реальность. В её глазах было невообразимое недоумение, как если бы она не могла поверить, что это происходит.

Время словно остановилось. С невообразимой быстротой он кинулся к ней, подхватив её в свои объятия, чтобы не позволить ей коснуться ледяной земли. Его одежда мгновенно пропиталась кровью, но это уже не имело значения. Её глаза были широко открыты, полные боли и ужаса.

Дайнфаель не позволил себе сломаться. Он взглянул на её окровавленное платье, руки бегали по ткани, словно ища спасение.

– Где она? – прошипел он сквозь зубы, словно его пальцы должны найти ответ. – Где твоя брошь, Аиша?

Он говорил холодно, но внутри всё кипело от боли и ярости, от чувства беспомощности. Эта вещь должна была её защитить, но он не уследил, не уберёг её.

Она пыталась что-то сказать, но вместо слов из её губ потекла кровь. Дыхание стало прерывистым, и с каждым вдохом она ускользала от него всё дальше.

– Найди… её, – хрипло прошептала она, едва различимый голос едва пробивался сквозь муку. Кровь стекала с её губ, а взгляд постепенно затуманивался, превращаясь в пустоту.

Дайнфаель зарычал, его дыхание сбивалось, когда он наклонился и прижал губы к её губам, как будто пытаясь остановить её уход. Холодная ярость, подавленная им долгие годы, теперь разрывала его изнутри.

Когда он поднял её тело, мир вокруг померк. Шаги его были такими же тяжёлыми, как и его сердце, но в этих шагах скрывался гнев – холодный, ледяной и неутолимый. Не на врагов, не на тех, кто выпустил стрелу, а на самого себя.

Он проиграл. И наказание за это будет невыносимым.

Дайнфаель шагал по коридорам замка, его тёмная фигура, окутанная гневом, тянула за собой тонкий кровавый след. Стражники, видя приближающегося мага, пытались остановить его, но мало кто осмеливался вступить с ним в бой. Лишь немногие решились броситься на него, но их жизни обрывались одним лишь взмахом его руки. Он убивал их так же легко, как сдувают пыль со старинных полок. Кровавое полотно преследовало его до самого банкетного зала.

Перед массивными дверьми стоял молодой гвардеец. Лицо его было белее снега, но он не посмел ослушаться приказа. Дрожа, он распахнул двери. В тот же миг зал наполнился мёртвой тишиной. Все взгляды устремились на мага, держащего на руках тело королевы. Даже те, кто осмеливался перешёптываться, вскоре смолкли.

– Это… королева? – шепнул кто-то в дальнем углу зала.

Шепот был едва слышен, но придворные начали приходить в себя от шока. Один из них, подгоняемый чувством несправедливости, выскочил вперёд, его рука сжалась в кулак.

– Мерзавец! Как ты осмелился…! – его крик оборвался, когда Дайнфаель едва заметным движением отбросил его, и мужчина рухнул на пол, мёртвый, как сломанная кукла.

В зале началась паника. Придворные в ужасе бросились к выходу, их крики эхом отражались от стен, но Дайнфаель не обращал на них внимания. Он шагал медленно, но неотвратимо, направляясь к трону. Шаг за шагом он приближался к центру зала, где сидел Баэльран, который не шевелился, не пытаясь сбежать. Дайнфаель аккуратно положил тело Аиши на мраморный пол, будто боялся потревожить её последний покой.

Баэльран сидел, заставши, не в силах ничего сказать. Его глаза были широко открыты, не веря в то, что происходит. Его корона казалась невыносимо тяжёлой, а воздух вокруг – разряжённым, будто бы не мог дышать. Он смотрел на Аишалин, пытаясь найти ответ в её тёмных глазах, но ничего не было. Она исчезала. Всё, что он знал, растворялось в этом моменте.

– Аиша… – шептал он, и его голос был словно не его. Он чувствовал, как его собственное существование сжалось, словно сжата оболочка без души.

Всё было так неправильно. Внутри него клокотала ярость, но эта ярость не была направлена только на того, кто её убил. В этом не было смысла. Баэльран знал. Он знал, что смерть Аишалин – это результат его собственного страха и слабости. Он должен был её защитить, а не допустить, чтобы это произошло. И теперь, сидя здесь, он был готов назвать того, кто стоял перед ним, виновным, чтобы хоть как-то облегчить свою душу.

– Стража! – Баэльран вскочил, крик его был полон гнева. – Свяжите его!

Дайнфаель не поворачивался к стражникам, но каждый его шаг был как приговор. Стража падала один за другим, как подкошенные. Это было настолько тихо, что звук их падений казался неестественным – лишь тянущееся эхо их последнего вздоха.

– Конечно, это сделал ты! – его голос сорвался, и слова вырвались с яростью, с которой он никогда не говорил. Он рвал их из себя, проклиная каждого, кто был рядом. Он и сам был проклятым. – Ты, паршивый уродец!

Дайнфаель не выразил никакой реакции. Он не был удивлен. Он знал, что Баэльран скажет это. Знал, что так будет легче для него, для всех. Дайнфаель мгновенно оказался рядом с ним, его рука сжала горло короля. Холодные глаза мага встретились с глазами Баэльрана, в которых смешались страх и ненависть.

– Ты выживешь только потому, что она бы не хотела, чтобы её сын стал сиротой, – его голос был ледяным, но полным невыносимого напряжения. – Но не думай, что ты избежишь наказания. Спи и каждый раз, закрывая глаза, видь её в своих кошмарах, Баэльран. Живи с чувством животного страха, потому что я не забуду это.

Он отбросил короля, как пустую оболочку, не заслуживающую его внимания. Медленно Дайнфаель вернулся к телу Аишалин. Наклонившись, он вновь взял её на руки, а затем поднял взгляд на старого друга, что был парализован ужасом.

– Я никогда не забуду произошедшее сегодня, – его слова были тихими, но каждый слог был пропитан жгучей яростью и болью. С этим приговором он исчез, как тень, оставив за собой кровь и пустоту.

Баэльран, оставшись в одиночестве, ощутил, как эта тишина давит на его грудь, и понимал, что больше ничего не будет прежним. Никакие слова, никакие оправдания не вернут её. И больше не было ни Аишалин, ни его самого.

V. Лес

Тихий вечер постепенно поглощал деревню, что тянулась по ту сторону реки от Сильфида, столицы Галерена. Небо, опалённое заходящим солнцем, казалось обвёрнутым в багровую дымку, и свет, пробиваясь через ветви деревьев, едва касался окон дома Алмора и Рамоны. Внутри царила непривычная тишина, как будто все звуки застыли на грани чего-то неизбежного. Оливер сидел у окна, в полумраке, и наблюдал, как медленно, неумолимо, темнеющие сумерки поглощают пустые улицы, превращая их в безликую тень.

Холод, проникавший через стены, был не просто ощущением – это было нечто большее, как старое, забытое предчувствие, затаившееся в его теле. Он не мог отделаться от ощущения, что в этом холоде было что-то знакомое – тревожное, невыразимое. Но в доме было тепло, пахло горящими поленьями и свежим деревом. И хотя Оливер не мог избавиться от этого странного ощущения, что за теплом скрывается нечто другое, он всё же чувствовал, что здесь, в этом месте, с этим огнём, ему не угрожает ничего.

Рамона, расположившаяся у камина, казалась частью его пламени. Серебристые волосы мерцали, отражая свет огня, и каждый её жест, каждое слово было обагрено этим светом, становясь частью того странного мира, который ей был так близок. Алмор сидел напротив, сложив руки на груди, его спокойствие было таким же тяжёлым, как и присутствие в комнате. Лёгкая улыбка на его лице была одновременно защищающей и отдаляющей. Иногда его взгляд задерживался на лице сестры, и Оливер видел, как за внешней холодной маской скрывалась нечто более тёплое, чем он показывал.

Тени в комнате сгущались, и когда Рамона упомянула что-то о странных слухах, что она подслушала, Оливер почувствовал, как всё вокруг сразу стало тускнеть. Этот разговор, её резкие, резонирующие слова – всё это касалось его, было ближе, чем он мог бы осознать.

– Стражники говорят, что они снова показываются в лесах. – Рамона бросила это почти невзначай, как если бы хотела, чтобы Оливер не услышал, но всё равно заметил. – Малумы.

Оливер замер. Он почувствовал, как что-то внутри сжалось. Он слышал это слово, когда ещё жил на Земле, в своих кошмарах, что мучили его почти каждую ночь. Малумы. Он не знал, что это было, но каждое его упоминание словно разрывает ткань реальности, делая всё более непостижимым его родной дом. В тот момент, когда он впервые услышал о них, его мир ещё был реальным, его тело чувствовало границы, а теперь… теперь всё было иным.

Он смотрел на Рамону, на её руки, на её лицо, но не мог произнести ни слова. Ужас не был в словах. Ужас был в том, что эти существа, малумы могли быть не плодом его богатого воображения, а настоящими, живыми. Что не исчезнут, как только он закроет глаза, очнувшись в своей комнате.

Но Оливер не мог позволить себе поддаться страху. Он верил, что всё это было лишь частью какого-то сбоя, нелепой случайности. Он всё ещё хотел вернуться. Он мечтал об этом каждую ночь, просыпаясь с ощущением, что он не на своём месте. Ничего не менялось, и каждый день это место становилось всё более чужим и одновременно родным, что пугало его самого.

Они с Рамоной обменялись взглядами, но он не сказал ни слова. Даже сейчас, спустя месяц, он всё ещё не знал, как сказать им, что для него это место не было домом и никогда не станет. Он не мог и не хотел говорить откуда он, где он жил, что ел и кого любил. Его мир, где ему не приходилось скрываться и жить в тени, словно гнойная крыса, остался для него воспоминанием, которое он тщательно скрывал, думая, если он раскроет хоть крупинку своего мира – будет скован цепями привязанности.

И тем не менее, он оставался с ними. Он не мог отвергнуть их помощь. И потому, что не знал, что будет, если уйдёт, и потому, что не мог справиться с одиночеством. Но никогда не позволял себе забывать, что в любой момент он должен быть готов уйти, если появится шанс вернуться домой.

Теперь он был далеко, в чужом месте, среди тех, кого сам с трудом мог назвать близкими. Его мысль вдруг зацепилась за Рамону и Алмора. Как легко и естественно их шутливый спор наполнял этот холодный осенний вечер. Было в их словах и движениях что-то настолько простое, что это неуловимое ощущение стало причинять боль. Словно тонкая сталь проскользнула между рёбер.

Алмор и Рамона были не просто братом и сестрой, но и единственной опорой друг для друга в этом мире. Когда их мать покинула мир, не успев познать лицо дочери, еще совсем юный Алмор поклялся стать для сестры тем, кто подарит ей тепло и защиту. Отца они никогда не видели, и в этом пустом пространстве, где не было ни родных, ни опеки, именно Алмор взял на себя роль взрослого.

В приюте, куда их отправили после утраты, он стал для Рамоны не только братом, но и наставником. Он научил её читать и писать, передав знания, которые сам когда-то получил от матери и друзей семьи. С каждым уроком их связь становилась крепче. Алмор был для неё всем – тем, кто наполнял её мир светом и смыслом.

Когда Алмор стал старше, ему пришлось оставить сестру и отправиться на службу. Его происхождение не давало ему магических сил, которыми обладали только чистокровные альвзаиды. Они называли таких, как он и Рамона, нечистыми, проклиная всех, кто был рожден от смешения крови хаменов и альвзаидов. Но Алмора это не волновало: он знал, что его сила – в решимости и преданности, именно так его воспитала мать. Он никогда не позволял своему происхождению стать преградой для защиты Рамоны, всегда стараясь быть её опорой. Служба же открывала перед ним новые возможности – пусть и не магические, но вполне реальные для выживания.

Два года спустя, вернувшись, Алмор забрал Рамону и устроил их жизнь в маленькой деревушке на краю столицы. Дома, который король даровал отличившимся, были скромными, но он стал их собственным, и это было главное. Соседи и друзья поддерживали их, помогали, и, хотя жизнь вдали от столицы была нелёгкой, она даровала им уют и покой, которых им так не хватало.

С возрастом Рамона всё яснее ощущала, что её брат стал для неё настоящим родителем – не заменой, но опорой во всём. Алмор взял на себя роль воспитателя и наставника, стремясь дать ей всё, чего она лишилась в своей жизни. Их дом был полон простоты и тишины, но в этом доме было главное – взаимная забота и безусловная любовь.

Рамона внезапно ощутила перемену в его настроении. Она замолчала, склонив голову набок, и посмотрела на Оливера вопросительно, чуть нахмурив тонкие брови. Её взгляд был цепким, но в то же время осторожным, будто она не хотела спугнуть то, что сейчас едва угадывалось в его облике. Он часто погружался в свои мысли и Рамоне всегда было интересно узнать, о чём он думает. Оливер же, в свою очередь, всегда ускользал от ответа. Отмахивался. Придумывал оправдания. Лучше делать вид, что ничего не было, чем нарываться на воспоминания, которые было тяжело вынести.

– Что-то случилось? – её голос нарушил его молчание.

Он слышал её слова, но они как будто дошли через толщу воды, не касаясь кожи. Мягкие, почти робкие, без той игривости, что была раньше. Всё остальное, казалось, затмило её голос. Он был серьёзным, словно она протягивала ему руку в темноту, надеясь, что он возьмёт её, хотя бы ненадолго.

Пальцы Оливера чуть сжали край подоконника. Он молчал, устремив взгляд куда-то вдаль, за тусклые линии горизонта. Казалось, он ищет что-то там, в невидимом пространстве, куда никто другой не мог проникнуть. Услышав вопрос, он чуть вздрогнул, словно очнувшись, и обернулся. На его лице появилась слабая, почти извиняющаяся улыбка.

– Ничего, просто задумался, – ответил он, тихо, как будто слова сами вырвались из его горла. Он почувствовал, как они звучат глухо, как удары слабой волны о камни. Внутри что-то дрогнуло, не скрывая тревоги, что сжигала его изнутри.

Рамона чуть приблизилась, но так, как бы осторожно, словно боялась нарушить хрупкое равновесие, которое он всё ещё пытался удерживать. Её взгляд не отходил от него, тёплый и внимательный, но в нём было что-то большее. В её глазах не было никакой наивности. Она пыталась понять, что скрывается за его маской, даже если сам он и не знал.

– Если что-то тревожит, скажи, – мягко сказала она, села на край дивана, её тень в играющем пламени казалась такой же реальной, как и он сам, как и всё, что сейчас окружало их.

Он вновь улыбнулся. Криво. Точно так же, как каждый раз, когда он отпускал свои страхи и оставлял их там, в другом мире.

– Я в порядке, – выдохнул он, вернув взгляд окну. Иногда ему было странно, как они так легко принимали его, как будто он был… своим? Это было нелепо. Он был просто чужим, но не позволял себе показать этого.

Рамона выдохнула и вернулась к брату, будто ничего не было. Она продолжала что-то рассказывать, но Оливеру доходили лишь обрывки фраз о Ларгуизе, незнакомом ему звере. Рамона часто делилась с ним историями о фауне Галерена,  но Оливер не считал нужным вникать в детали. Он не был заинтересован в этих разговорах, и всё, что до него доходило, оставалось где-то на задворках его мыслей, не затрагивая его.

Только в первые дни, когда страх ещё сжимал его душу, он изучал Галерен, каждый уголок, каждую мелочь. Но все эти новые образы рвали в нём старые, чуждые воспоминания, вызывая горечь в груди. Этот мир был живым, но не настоящим. Ярким и жёстким, как декорации старой книги, где всё так удивительно и прекрасно. Ему понадобилось время, чтобы привыкнуть к этим насыщенным краскам, но адаптация пришла быстро – как всегда.

Он вспомнил книги о Средневековье, которым когда-то увлекался. Он пытался найти в них что-то, что могло бы ему помочь. Теперь это помогало ему чувствовать себя не полным чужаком. Может, это не делало его своим, но позволяло не теряться в окружающем хаосе.

И вот в этот момент, когда ему уже казалось, что вокруг него воцарилось спокойствие, когда мир вдруг стал смиренным, как подчинённый животный инстинкт, снаружи раздался резкий звон колоколов. Он прорезал тишину, внезапно взрывая покой. Громкий, пронзающий, словно ныряющий в стены. Этот звук разрывал ночную тишину на части.

Рамона мгновенно напряглась, и её лицо утратило всё выражение лёгкости, став напряжённым и насторожённым. Улыбка, ещё секунду назад играющая на её губах, исчезла, уступив место тени тревоги, которая потянулась по её чертам, словно мрак. Алмор встал, быстро, но без суеты. Его движения были точными, а выражение лица – сосредоточенным, как у животного, заметившего опасность.

Звон колоколов, громкий и настойчивый, всё усиливался. Он эхом отзывался в воздухе, разрывая его тишину, и казалось, что сам мир отзывается на этот звук, отвечая его странному призыву. Оливер почувствовал, как его сердце забилось быстрее, как с каждым ударом оно всё отчётливее синхронизировалось с этим чуждым, зловещим звоном. Он ощутил, как его тело напряглось, будто рефлексивно, его мышцы сжались, а в груди поднималась беспокойная тяжесть.

– Звон из города, – пробормотал Алмор, его голос был низким и хриплым от напряжения. Он не отвёл взгляда от туманной дали за окном, где ночь постепенно поглощала все оттенки реальности, а внимательно пытался всматриваться вдаль, надеясь понять, что происходит.

Рамона, не медля, рванула к двери. С громким скрипом она распахнула её, и холодный, пронизанный влагой воздух хлынул в комнату. Запах сырой листвы и влажной земли проник в помещение и что-то ещё – тонкий запах дыма, почти незаметный. Эта смесь вгоняла в напряжение, и на мгновение Рамона застыла, улавливая в воздухе что-то чуждое.

– Мы должны проверить! – выкрикнула она, и в её голосе звучала не просто тревога, а отчаяние, желание действовать. Она оглянулась на Алмора, её серебристые волосы сверкнули лунным светом, и в её взгляде было что-то холодное, нестерпимое, заставляющее и его на мгновение замереть. – Ты слышишь это? Что-то происходит в городе!

Алмор нахмурился, его спокойствие было на грани разрыва, но он не сделал и шага.

– Мы не двинемся с места, – сказал он твёрдо. – Там опасно, и мы не знаем, что там происходит.

Рамона, не ожидавшая такого ответа, опешила, её дыхание стало прерывистым, а взгляд яростным. Страх уже обжигал её нутро, а гнев поднимался с каждым словом. Она осознавала, что время терять нельзя.

– Не знаем? – её голос задрожал от эмоций. – Тем более мы должны узнать! Там Мириель, там близнецы! – её слова как будто вырвались из неё, она сама едва успевала их осмысливать. – Да кто угодно! Мы не можем сидеть сложа руки!

Алмор шагнул вперёд. Его лицо было каменным, глаза – лишёнными всякой мягкости, как если бы вся его внутренность была заполнена холодом.

– Рамона, – сказал он грозно. – Если мы сейчас сунемся туда, всё только ухудшится. Это не наше дело. У Мириель есть Мервена, а за близнецами присмотрят в приюте.

Рамона смотрела на него с горящими глазами. Оливер никогда не видел её такой – в её взгляде не было обычной игривости или приключенческого пыла. Теперь это была решимость, гнев, порождённый страхом.

– Трус! – она резко развернулась, и её ноги сразу нашли землю. Тело как будто растворилось в тени, а она сама побежала по тропе, не оборачиваясь. С каждым её шагом ночь словно поглощала её фигуру, и её силуэт исчезал в тумане, не оставив за собой ничего, кроме тягучего шёпота ветра.

Алмор рванул за ней. Его лицо изменилось, оно стало выражением ярости и беспокойства. Он вскрикнул, как если бы все его усилия на мгновение разрушились.

– Малум тебя подери, Рамона! – вырвалось из него, и его фигура исчезла в темноте.

Оливер остался один возле тёмного дверного проёма, словно он был заперт в этом доме, который теперь казался ему неестественно холодным и пустым. Ледяной ветер наполнил воздух жгучим холодом, но Оливер не ощущал этого. Он стоял, уставившись на открытую дверь. В его сознании застыли образы, как в замороженном кадре: Алмор, бросившийся следом за сестрой, не сумевший её остановить, исчезал в густой тьме, поглотившей их обоих.

Мгновения тянулись в бесконечности, и Оливер не знал, что делать. Каждая клеточка его тела казалась парализованной, словно он прирос к полу, а мысли вязли в тумане. Ему нужно было бежать за ними и помочь, но страх сковывал его, и даже привычное дыхание давалось с трудом.

Всё было чуждо – этот мир, его хаос, его враги, существа, которые так и не стали для него близкими. Он был здесь, как чужак, скользящий по краю, не осмеливающий встать на твёрдую землю.

Страх, незримый враг, снова и снова вставал перед ним, мешая двигаться вперёд. Он ощущал, как мир сжимается вокруг, становясь тяжёлым и давящим. Его взгляд застрял на двери – на ночной тьме за ней, и в груди растаяла тяжесть одиночества. Он остался один.

Внезапно тишина, всегда знакомая ему, была нарушена. Воздух в комнате наполнился едким запахом гари – сначала слабым, а затем всё более явным. Он не сразу понял, в чём дело, но как только запах проник в его ноздри, сердце забилось быстрее. Огонь.

Сердце бешено колотилось, дыхание учащалось, и паника накрывала его, но Оливер заставил себя не поддаваться. Он должен был оставаться собранным, хотя бы пытаться. В голове крутилась одна мысль: не здесь. Не сейчас. Не так. Он должен был выбраться.

Запах гари становился всё сильнее, а температура – всё горячее. Каждое дыхание давалось с трудом, как будто что-то мешало ему дышать. Он не мог оставаться на месте, зная, что опасность дышит ему в затылок.

Сделав шаг к окну, он взглянул на пол и остановился в ужасе. На деревянных досках расползалась тёмная жидкость, оставляя за собой след. Сначала он не осознал, что это могло значить, но вскоре до него дошло. Масло. И это не могло быть случайностью.

Холодный страх сжал его грудь, пронизывая до костей. Мысли путались, а тело казалось чужим – он больше не мог контролировать свои движения. Оливер снова посмотрел вверх. Потолок скрипел, и из трещин вырывались яркие языки пламени, обжигая воздух. Огонь был близко.

Оливер рванулся к двери, ощущая, как холодный ночной воздух, смешанный с дымом, обжигал ему лёгкие. Он готовился выбежать, но что-то останавливало его. Он мог остаться и попытаться спасти что-то в доме, но мысль о том, что ему, возможно, не выбраться, разъедала его изнутри.

Оливер рванулся к двери, но в этот момент его взгляд скользнул вверх, и он вдруг заметил, как балка начала медленно обрушиваться. С глухим стуком она рухнула рядом с ним, заставив пол под ним задрожать. Оливер едва не упал, но успел инстинктивно отскочить в сторону. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове царили мрак и страх. Теперь проход к двери был забаррикадирован обломками.

Его взгляд снова скользнул к окну. В густом дыму он различил силуэт. Сердце пропустило удар: красные волосы. Он замер, не веря своим глазам. Мириель. Он был в этом уверен. Волнение закрутилось в груди, и в тот момент, когда его руки дрожащими пальцами схватились за оконную раму, он почувствовал, как желание вырваться отсюда стало непреодолимым.

С осознанием, что времени у него почти нет, он резко выбил стекло. Раздался оглушительный треск, осколки посыпались вниз, и в этот момент струя горячего воздуха и густого дыма вырвалась наружу, обжигая его лицо. Он попытался вдохнуть, но густой дым ворвался в легкие, вызывая кашель и удушье. Окно дало ему немного пространства, но также обострило осознание опасности, когда он увидел, как языки пламени лезут к нему изнутри, требуя его крови и страха.

Он жаждал вырваться, стремился к ней, к спасению. Но как только он вылез и поднял голову, его охватил ужас.

Это не была Мириель. Перед ним находилось совершенно другое существо, чуждое и незнакомое, с глазами, сверкающими ледяным светом. Но не внешний вид пугал его, а то, как это существо смотрело на него – с таким осознанием, что Оливер почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а тело охватил холодный пот. Оно знало.

Оно знало, что он человек.

VI. Брошь

Мервена тихо сидела в кресле у камина, её взгляд устремился в пламя которое плясало, отбрасывая тени на вечерние стены, а вместе с ними перед глазами оживали воспоминания. Они окутывали её лёгкой дымкой, заставляя вновь и вновь переживать то, что давно ушло. Когда-то она была личной служанкой королевы Галерена, и до сих пор помнила день, когда всё изменилось.

Её семья не могла поверить своему счастью. Перед глазами всплыл радостный взгляд матери, недоверчивый шёпот отца: "Неужели нашу дочь выбрали фрейлиной самой принцессы?" Слова звучали, как эхо, а вместе с ними возвращались те времена – яркие и горькие одновременно.

В тот день, когда она впервые встретилась с Аишалин, она даже не подозревала, как сильно изменится её жизнь. Мервена помогала родителям продавать мясо и травы на рынке, когда заметила мальчишку, который полез в карман к старушке. Маленький воришка, на вид не старше десяти, был схвачен за руку, и Мервена, возмущённая его дерзостью, принялась отчитывать его, стараясь устыдить.

– Простите его, – раздался уверенный голос. – Он всего лишь ребёнок.

Из толпы вышла девушка в простом плаще, с капюшоном, скрывающим её лицо, а красные пряди волос ниспадали вниз. Её голос излучал такую силу, что ей невозможно было не подчиниться. Она слегка улыбнулась и, протянув монету, добавила:

– Если вам нужна работа, я знаю одно хорошее место.

Вскоре стало очевидно, что эта девушка принадлежит к высокому роду, ведь, как только Мервена пришла в предложенное ею "хорошее место", она поняла, что это место было подле самой принцессы Аишалин.

Годы пролетели незаметно, и их связь стала крепче. Мервена была не просто служанкой, а подругой, верной и надёжной. Но всё изменилось после рождения Мириель.

Законы дворца были жестоки. Служанкам запрещалось иметь детей. Те, кто осмеливался нарушить этот запрет, теряли всё: работу, почёт и защиту. Аишалин, понимая это, вынуждена была тайно отослать Мервену, чтобы спасти её и ребёнка. Но даже тогда в её глазах читалась боль – она прощалась с подругой, зная, что их пути больше не пересекутся.

Резкий звук вырвал Мервену из воспоминаний. Она вздрогнула, её взгляд метнулся к старому комоду. Тот дрожал, как будто что-то внутри пыталось вырваться наружу.

Мервена поднялась с кресла, ощущая, как страх холодными пальцами сжимает её сердце. Она открыла дверцы, и изнутри вырвался ослепительный красный свет. Он ударил прямо в глаза, заставляя на миг зажмуриться.

В тот же миг кулон на её шее начал трястись, издавая слабый звон. Свет стал гуще, словно обретая собственное дыхание. Мервена захлопнула дверцы, чувствуя, как дрожат руки, а сердце бьётся так, словно собиралось выпрыгнуть из груди.

И вдруг – глухой звон колоколов. Он заполнил комнату, вибрируя в самом воздухе.

Мервена снова огляделась, убедившись, что её никто не видит, прежде чем вновь открыть комод. Но всё выглядело спокойно. Никакой дрожи, никакого красного света. Лишь пустота и затхлый запах старого дерева. Трясущимися пальцами она подняла брошь бордового цвета, её поверхность поблёскивала в тусклом свете комнаты. Она смотрела на неё долго, прежде чем быстро спрятать её в карман.

– Матушка, – голос Мириель, тихий, но внезапный, раздался позади. – Всё нормально?

Мервена вздрогнула, закрыла комод и обернулась. Её сердце заколотилось так быстро, что казалось, вот-вот выскочит из груди.

– Нам нужно уходить, – прошептала она.

– Куда? – Мириель нахмурилась, внимательно изучая лицо матери. – Что происходит? Что за колокола?

– Немедленно. – Мервена обошла её, стараясь не показывать нарастающий страх.

Мириель не узнавала свою мать. Та была всегда спокойной, уверенной, но сейчас её руки неуверенно скользили по столу, хватая травы, копчёное мясо, всё, что попадалось под руку. Вскоре она вновь оказалась рядом с Мириель, держа в руках свёрток, на котором находилась брошь.

– Надень, – Она протянула зелёную ткань дочери, пока её глаза нервно посматривали на дверь.

– Что происходит? – Мириель уже почти кричала, надевая накидку и прикрепляя брошь к горлу. – Объясни хоть что-нибудь!

– Просто пообещай, что не будешь снимать её, – голос Мервены был напряжённым, почти умоляющим. – Никогда, Мириель, слышишь?

Мириель кивнула, и на лице матери мелькнула короткая, усталая улыбка. Но внезапный, резкий стук в дверь заставил обеих застыть.

– Мириель? – за дверью раздался мужской голос, гулкий, настойчивый.

– Это Алмор! – Мириель шагнула вперёд, но Мервена схватила её за предплечье.

– Нельзя, – она резко потянула дочь назад. – Поднимайся наверх и собирай вещи.

– Но… – Мириель жалобно смотрела то на мать, то на дверь.

– Если откроешь, от нас останется только горстка пепла, – прошептала Мервена, её голос дрожал, но звучал решительно.

Мириель неохотно подчинилась, побежала к лестнице, ведущей в её комнату, но слова за дверью заставили её остановиться.

– Мервена, Королева… Она мертва.

В комнате повисла глухая тишина, казалось, даже стены замерли, услышав эту новость. Их глаза округлились от ужаса. Мервена, кивнув самой себе, взяла в ладонь кулон на шее, после чего резко вскинула руку. Едва уловимая дымка голубого света заструилась от её пальцев, окутывая стены, двери и окна. Защита, созданная с помощью амулета, подаренного Аишалин. Магия казалась живой – она мерцала и переливалась, словно сдерживала за стенами что-то невообразимое.

– Это ещё что за киизас его подери такое?! – ошарашенно выдохнула Мириель, невольно отступая на шаг. Она никогда прежде не видела, чтобы мать использовала магию.

– Поднимайся наверх! – раздражённо выкрикнула Мервена, и в её голосе звучала такая паника, что Мириель больше не осмелилась возражать.

Девочка бросилась вверх по лестнице, сердце бешено колотилось в груди. Взгляды, слова, каждое движение матери словно обжигали. Что-то происходило – что-то ужасное, – но почему именно они должны так спешить? Мириель судорожно сгребала вещи, бросая их в потрёпанную сумку, первое, что бросилось ей в глаза, стараясь не поддаваться нарастающей тревоге.

– Никто не должен знать, что мы всё ещё здесь, – доносился снизу приглушённый голос Мервены.

Её слова не успокаивали, а наоборот, только добавляли тяжести. Внизу уже было тихо, но эта тишина давила сильнее любого шума. Мервена медленно поднялась по лестнице, держа в одной руке свой кулон. Её пальцы побелели от напряжения, словно она цеплялась за этот амулет, как за последнюю надежду.

– Мириель, – тихо постучала она в дверь, – ты собрала вещи? Всё в порядке?

В ответ прозвучало слабое:

– Да, я скоро выйду.

Мервена спустя время, удостоверившись, что незваные гости уже ушли, поспешила позвать дочь. Вскоре они оказались на улице, в накидках с сумками, и в последний раз обернулись к дому, словно прощаясь с ним. Мириель крепко держала мать за руку, стараясь не потеряться в бушующей толпе.

Город, ещё вчера полный жизни и смеха, погрузился в настоящий ад. Жители кричали, срываясь на дикие вопли, будто из их душ вырывали последние остатки надежды. Дома, стоявшие веками, рушились под натиском тех, кто обезумел от горя и страха. Окна разлетались вдребезги, а осколки стекла, сверкая, осыпали мостовые, как ледяной дождь. Все как один, слившись в унисон, повторяли: королева мертва.

Некоторые, потеряв рассудок, выламывали двери чужих жилищ, выволакивая оттуда мебель и посуду, словно это могло спасти их. Другие метались по улицам, раздирая себе лица и одежду в истерике. На одном из перекрёстков лежало окровавленное тело женщины, и никто даже не остановился, чтобы посмотреть, жива ли она.

– Они знали! Они знали, что это случится! – истошно кричал высокий, худой мужчина с горящими глазами.

Его голос растворился в хаосе: где-то в стороне раздался душераздирающий детский плач, а следом – тяжёлый хруст, словно что-то большое и важное сломалось. Воздух был густым, словно пропитанным кровью и страхом. Город, казалось, дышал последними силами, каждое здание и мостовая отдавались эхом чужого горя.

Смерть королевы разрушила хрупкий баланс порядка. Теперь этот мир стал похож на рану, из которой источалась боль, затапливая всё вокруг мраком. Галерен уже не будет таким, как прежде.

– О, Киизас, пощади нас! – вскрикнула женщина, прижимая к груди окровавленного младенца. Но даже её мольба утонула в грохоте.

– Если такое творится здесь, то что тогда в нижнем городе, – пробубнел старик, что помогал ей перевязать руку, дабы её кровь больше не пачкала дитя.

Мервена и Мириель, укутавшись в накидки, двигались вдоль теневых переулков, стараясь держаться подальше от центральных улиц. Толпа больше напоминала бурлящий котёл: крики, стоны, звуки ударов, и всё это сливалось в непрекращающийся кошмар.

– Быстрее, – прошептала Мервена, сжимая руку дочери так сильно, что её пальцы побелели.

Каждый поворот приносил с собой новый ужас. Вдали виднелся дом, объятый пламенем; жители, крича, выскакивали наружу, но некоторые так и оставались внутри, исчезая в клубах чёрного дыма. Чрезмерная жестокость, бессилие стражи лишь подтверждало значимость королевы, а вместе с ним горькой стрелой проносилась через нутро Мервены.

Внезапно позади них раздался глухой стук, будто кто-то рухнул прямо на мостовую. Следом послышался оглушительный визг, и толпа, подобно хищному зверю, захлестнула место происшествия.

– Не смотри! – резко сказала Мервена, дёрнув Мириель за руку, когда та попыталась оглянуться.

Но она всё-таки успела увидеть краем глаза, как по мостовой растекалась тёмная лужа, а стоявшие вокруг жители вытирали свои окровавленные руки о потрёпанную одежду.

– Они… они убивают друг друга… – вскрикнула Мириель, голос её дрожал, а ноги едва держали.

– Тише! – прошипела Мервена. – Держись рядом!

Когда они свернули в узкий переулок, перед ними развернулась сцена ещё большего безумия. Мужчина с перекошенным от ярости лицом осыпал дубинкой дверь дома, где жила семья "нечистых" – тех, кто осмелился смешать альвзаидскую и хаменскую кровь. Его удары становились всё сильнее, а пальцы, покрытые кровавыми ссадинами, едва удерживали оружие.

– Всё из-за них! – взревел он, но осёкся, когда мимо попытался проскользнуть юноша с серебристо-белыми волосами и бледной кожей. Альвзаид. Мужчина схватил его за ворот и с ревом впечатал в стену, оставив кровавый след.

– Баэльран и его проклятая кровь! Мы все сдохнем из-за этого хамена! – выкрикнула одна из низкорослых женщин на другой стороне улицы, размахивая ножом в сторону, словно собираясь отбросить ненависть на первого встречного.

Грохот вдалеке слился с криками, разносившимися по узким улицам. Где-то вспыхнуло пламя, и воздух наполнился запахом гари. Толпа в переулке ожесточённо рвалась к дому, выкрикивая обвинения и угрозы. Мервена обхватила дочь за плечи и буквально потащила её вперёд, к окраине города.

– Сюда, в лес! – прохрипела она, указывая на тёмную полоску деревьев, виднеющуюся за домами.

Когда они добрались до окраины, тишина леса встретила их пугающей пустотой. Даже птицы, обычно стрекочущие в кронах, исчезли, будто этот ужас выгнал всех живых существ из этих мест.

– Что теперь? – Мириель, тяжело дыша, остановилась и вгляделась в лицо матери.

Мервена сжала кулон в дрожащей руке, словно черпая из него силы. Вокруг стояла тишина – неестественная, обволакивающая. В тёмной глубине леса что-то шевельнулось, и её сердце сжалось от предчувствия.

– Главное, – она закрыла глаза на миг, с трудом удерживая голос спокойным, – держись за меня…

Но её слова утонули в резком, глубоким голосе, который пронзил воздух:

– Мервена.

Он прозвучал неожиданно, словно эхом прокатился сквозь лес, заставив птиц вдалеке сорваться с деревьев.

Мервена застыла. Её лицо на мгновение исказилось страхом, но она тут же справилась, придав своим чертам хладнокровное спокойствие. Только тонкая дрожь в голосе и напряжённый жест рук выдавали её тревогу.

– Давно не виделись, господин, – произнесла она сдавленно, поворачиваясь к источнику звука.

Из тени выступил высокий силуэт, словно он всегда был здесь, просто ждал момента, чтобы показаться. Лесная мгла вокруг него, казалось, ожила, сгущаясь и стягиваясь к нему, как будто сама тьма боялась отступить. Шагов не было слышно, лишь лёгкий шорох, и от этого казалось, что он не ходит, а скользит по земле.

Дайнфаель.

Мириель почувствовала, как воздух стал вязким, будто её лёгкие наполнялись дымом. От его присутствия мороз пробежал по коже. Она хотела сделать шаг назад, но тело не слушалось.

Каждый его шаг был медленным, как поступь самой неизбежности. Когда он провёл пальцами по ветке, та засохла, обратилась в пыль и упала на землю. Жест выглядел небрежным, словно случайным, но он резанул по нервам, как хлыст.

Дайнфаель медленно поднял руку, проведя длинными, изящными пальцами по ветке, которая тут же засохла и обрушилась на землю. Это движение было ненавязчивым, почти небрежным, но оно ясно давало понять, с кем они имеют дело.

– Я пришёл не за вами, – сказал он наконец. Голос его был холоден и равнодушен. От этих слов стало только хуже. – Верни её.

Глаза Мервены вспыхнули горьким отчаянием. Она стиснула кулон в руке, которая уже побелела от напряжения. На её лице, хоть и отображалась твёрдость, читалось внутреннее осознание: против этой силы ей не выстоять.

– У меня ничего твоего нет, господин, – её голос звучал твёрдо, но в нём дрожала едва уловимая нота страха.

– Ты всё ещё плохо умеешь лгать, – Дайнфаель слегка наклонил голову, будто с любопытством наблюдая за её попытками сохранить самообладание.

Его присутствие было пугающим не из-за силы или жестокости, а из-за неуловимой, неестественной гармонии. Его лицо оставалось спокойным, без единой эмоции, и в этом внешнем холоде крылась едва заметно скрывалось раздражение.

– Отдай её.

Мириель стояла за спиной Мервены, ощущая, как напряжение заполняет воздух. Она чувствовала слабый запах влажной земли и травы, но его перебивал горький металлический привкус страха, поднимавшегося от её собственной кожи.

Её взгляд метался между мужчиной, который возник из тьмы, и матерью, которая, казалось, всеми силами пыталась скрыть свою растерянность. Но напряжённые плечи Мервены, едва заметная дрожь пальцев, сжимающих кулон, выдавали её страх.

Почему она не отходит назад? Почему не бежит? Почему вообще он здесь?

Эти мысли вихрем пронеслись в голове Мириель, но ответы растворялись в гнетущей атмосфере. Она хотела спрятаться, исчезнуть в лесу, раствориться в тени, как этот мужчина. Её ноги казались прикованными к земле, и, чем больше она пыталась заставить себя двинуться, тем сильнее её сковывал страх.

Мириель сжала пальцы на ткани рубашки Мервены, как будто только это могло удержать её от панического бегства. Она пыталась понять, что за существо стояло перед ними, но в глубине души уже знала ответ: оно было опаснее всего, что ей приходилось видеть.

Но, глядя на мать, которая, несмотря на напряжение, стояла так твёрдо, в ней начало зарождаться нечто другое – упрямство. Она не могла отступить. Даже если её тело кричало об опасности, что-то внутри, возможно, гордость или наивное чувство справедливости, не позволяло ей позволить матери быть одной.

В тот момент, когда её собственные мысли стали громче страха, она вдруг поняла, что уже сделала шаг вперёд. Рука всё ещё дрожала, но её голос, хоть и тихий, прозвучал громче, чем она ожидала.зз

– Кто вы и что вам нужно от моей матери?

Её слова, хоть и неуверенные, прервали их разговор. Сердце стучало так громко, что она почти не слышала собственный голос.

Дайнфаель слегка наклонил голову, его взгляд был прожигающим, словно он оценивал её. Усмешка витала на его губах, но в ней не было ни капли сострадания и теплоты.

– Как трогательно, – произнёс он тихим, холодным тоном. – Молодая дама решает броситься на защиту своих родительских идеалов.

Мервена резко дёрнула Мириель за руку, шепча:

– Мириель, замолчи.

Дайнфаель тяжело вздохнул, его раздражение становилось ощутимым.

– Девчонка, – произнёс он медленно и небрежно, пока его взгляд пронзал Мириель и остановился на броши, украшающей её шею. – Нет смысла в ненужных смертях. – Его голос прозвучал безразлично, и он переключил внимание на Мервену. – Отдай её мне, – произнёс он, не отрывая глаз от неё, ожидая, когда она выполнит его требование.

Мервена выпрямилась, её плечи были напряжены, а в глазах зажегся огонёк решимости. Она подтянула Мириель к себе, сымитировав жест, будто собиралась снять брошь с её шеи.

– Беги, – прошептала она Мириель, её голос дрожал, но в нём звучала такая сила, что Мириель поняла – это не просьба, а последний отчаянный приказ. – Беги, Мириель, на счёт три.

Мириель хотела возразить, что-то выкрикнуть, но слова застряли в горле. Из тени медленно проступили фигуры магов, Теней Дайнфаеля. Их чёрные плащи были как воплощение всего тёмного и запретного, поглощающего всё вокруг. Глаза – безжизненные, холодные, сверлили её, заставляя забыть, как дышать.

– Мама… – прошептала Мириель, её голос был слабым, почти неслышным, но Мервена резко стиснула её руку, не позволяя сказать больше.

– Один… – губы Мервены дрожали, но взгляд оставался неумолимым, как у воина, идущего на верную гибель. Мириель почувствовала, как ноги отказываются слушаться. Каждый её нерв вопил об опасности, требовал бежать, но тело застыло, будто прикованное цепями.

– Два… – слёзы подступили к глазам Мириель, её сердце сжалось в груди. Она знала, что, если побежит, это будет означать, что она оставит мать на верную гибель. Этот ужас разрывал её на части, становился почти невыносимым.

– Три! – выкрикнула Мервена, толкая Мириель вперёд и хватаясь за кулон. Толчок был сильным, болезненным, как пощёчина, оставляющая багровый след.

Мгновение растянулось в бесконечность. Мириель ощутила, как её тело окутала мерцающая голубая вуаль, лёгкая, словно утренний туман, но удивительно плотная.

Мир вокруг неё задрожал, и в этом странном искажении звуки, движения и даже её собственное дыхание стали неестественно приглушёнными, будто её унесло в другой, чуждый мир. Только голос матери остался ясным, как крик в пустоте:

"Беги… и не оглядывайся…"

Она сорвалась с места, но первые шаги были болезненно тяжёлыми, как если бы её ноги были прикованы к земле. Каждый камень впивался в подошвы её ботинок, вызывая ощущение, будто они потеряли защиту, обжигая кожу, но боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что разрывалось внутри.

Слёзы застилали глаза, но даже сквозь мутные тени страха она продолжала бежать. Её разум протестовал, требовал не останавливаться, кричал, чтобы она бежала… но сердце, разрывающееся от боли, говорило иное:

"Обернись! Посмотри на неё! Узнай, что случилось!".

С каждым шагом боль становилась невыносимой. Это не было только физическое страдание: она исходила из глубин души, сжимая грудь, затрудняя дыхание. Мысли о матери, оставшейся позади, сводили её с ума. Эта тревога была как открытая рана, раздирающая сознание и не позволяющая сосредоточиться на побеге. "Беги…" – вновь и вновь эти слова звучали в голове, но не могли утешить, лишь углубляя её отчаяние.

Мириель не смогла.

Сердце колотилось в груди так яростно, что казалось, оно вот-вот остановится. Тело дрожало от ужаса и непонимания, но, собрав последние силы, она повернула голову.

И увидела.

То, что навсегда запечатлелось в её сознании, выжигая остатки надежды на спокойное будущее, оставляя вместо этого бездонную пустоту.

Холодные пальцы Дайнфаеля сжимались на горле её матери, будто он хотел сломать её, разломить на две части. Лицо Мервены было искажено в муках, с ярко-красными следами от рук, а глаза – тусклыми, как у фарфоровой куклы, погружённой в бесконечный ужас. Каждую секунду Мириель наблюдала, как последний воздух вырывается из губ её матери, а грудь слабо поднимается, как искра, покидающая огонь в костре. И в конце концов, глаза… потухли, унося с собой жизнь.

Вокруг воцарилась тишина. Ветер застыл, как будто сам мир замер, потрясённый тем, что произошло. Завеса, отделявшая её от реальности, рухнула в бездну, вместе с ушедшей навсегда Мервеной.

Всё вокруг превратилось в бесформенное пятно, в котором она едва могла различить очертания, а глаза, широко раскрытые, не могли оторваться от мёртвого тела. В груди было так тесно, будто невидимая рука сжала её лёгкие, каждый вдох становился борьбой. Ужас пронизывал её с головы до пят, сжимая сердце и вызывая физическую боль, забирающую все силы и заставляющую чувствовать себя беспомощной. Кровь застыла в жилах, в голове раздавался такой страшный шум, что заглушал даже собственные мысли, и она словно утонула в этом страхе, не в силах ни двигаться, ни кричать, ощущая, что ничто не может вытащить её из его лап.

– Нет… – прохрипела Мириель, её голос был так слаб, что она сама едва его услышала. Сердце остановилось, боль в груди сжалась так крепко, что она не могла дышать. – Мама… – Она бессильно обхватила голову руками, сжимая красную копну волос, пытаясь удержать в себе крик, который грозил разорвать её на части.

Но сдержать его было невозможно.

– МАМА! – её крик разорвал тишину, резонируя в воздухе. Ветер, казалось, дрогнул от страха, как будто сознание природы отвергло её горе, оставив только тусклую тишину и пустоту, в которой она целиком и полностью потерялась.

Дайнфаель медленно повернулся к Мириель, его глаза, как ледяные бездны, встретились с её заплаканным взглядом. Она чувствовала себя игрушкой в руках бездушного манипулятора. Он смотрел на неё, как на отброс, не достойный внимания – ничтожная тварь, чье существование не стоило ни секунды его времени. В его взоре не было ни сожаления, ни гнева: лишь холодное безразличие и презрение.

– Схватить девчонку.

Мириель стояла, не в силах пошевелиться. Каждое её движение было остановлено тяжёлым грузом страха и беспомощности. Всё, что осталось, – это пустота. Она ощущала, как никакая защита больше не может её спасти. Тени Дайнфаеля, его ученики, ринулись к ней так быстро, что будто у них уже готовился жадный план для её уничтожения. Она не сопротивлялась: в её теле больше не было сил.

Маги схватили её, и она безвольно повисла в их руках, как тряпка, лишённая жизни. Они развернули Мириель лицом к Дайнфаелю, показывая её как трофей, и её взгляд остался пустым.

Дайнфаель подошёл к ней, его шаги были спокойными, уверенными, словно весь этот мир, наполненный страхом, был для него пустой, незначительной игрой. Он наклонился и грубо схватил её за подбородок, поднимая голову. Его пальцы, холодные и тонкие, впились в её кожу, заставляя Мириель взглянуть в его глаза.

– Как тебя зовут? – его голос был низким и ровным.

Мириель пыталась что-то сказать, но слова не выходили. Всё, что она могла – это бормотать что-то невнятное, её голос был почти не слышен. В её груди царила пустота, мысли сливались в кучу, и даже собственные слова казались ей бессмысленными, будто не её. Она была полностью поглощена образом матери, её воспоминаниями, не способна вырваться из этого пекла. Она не осознавала, что происходит, не могла сопротивляться.

Когда Дайнфаель потянулся к броши на её накидке, в её груди разгорелось чувство угрозы. Его прикосновение вызвало в ней спазм тревоги. Внутри неё вспыхнули яркие эмоции – ненависть и отчаяние, стремящиеся вырваться наружу. Всё это ощущение было настолько сильным, что она могла почувствовать, как эта ненависть пронизывает всё её нутро.

– Моё имя… Мириель, – произнесла она, её голос дрожал, но в нём звучала неумолимая решимость. – И я та, кто тебя убьёт.

Собрав остатки смелости, она плюнула ему в лицо, этот жест был не просто актом отчаяния – это было последнее проявление сопротивления, последний жест в её безнадёжной борьбе.

Дайнфаель замер на мгновение, его лицо исказилось от лёгкого раздражения, но в мгновение ока он вернул своё спокойствие, как будто ничто не могло его выбить из колеи. Он медленно вытер своё лицо, оставляя за собой только пустоту, и, отвернувшись, произнёс в пустоту:

– Ликвидировать.

Это было простое, безликое приказание, олицетворяющее его полное безразличие к её жизни. Она не была для него ни врагом, ни союзником. Она была никем и ничем.

Остальные Тени быстро окружили Мириель, их руки тянулись к ней, словно у них не было другого предназначения, кроме как поглотить её жизнь. Магия струилась вокруг, проникая в её кожу и сковывая движения и обрывая последние надежды. Один из магов грубо схватил её за запястье, другой за шею, сжимая так сильно, что она едва могла дышать. Внутренний пожар её сопротивления разгорался до предела, в ней бушевал невыносимый гнев, готовящийся к всплеску.

Она стиснула зубы, напрягая каждый мускул, ощущая, как кровь пульсирует в её висках. Внезапно воздух разорвали пронзительные крики – резкие, ехидные и наполненные ужасом. Хриплые звуки: стоны, треск костей и удары. Это длилось всего мгновение, прежде чем вновь воцарилась жуткая тишина.

Дайнфаель обернулся, и в его взгляде проскользнула искра удивления. Перед ним раскинулась груда окровавленных тел – его магов, искажённых и изувеченных. Их тела были опустошены, порваны и разорваны. Кровь, сочащаяся из открытых ран, образовала лужи, блестящие на фоне травы, словно алые цветы, распустившиеся из-за ненасытного гнева.

Глаза некоторых магов безжизненно смотрели в пустоту, когда-то полные надежды и веры в мудрость своего учителя. Теперь в них не отражалось ни жизни, ни страха – только безграничное забвение и гнетущее молчание. Каждый из них вёл свою последнюю борьбу, и звуки их немой агонии создавали мрачный хор, эхо которого отзывалось в душе Дайнфаеля, как зловещая симфония смерти.

Среди этого кровавого хаоса Дайнфаель заметил тёмно-зелёную накидку, затерявшуюся в хаосе. Ткань была пропитана кровью, став грязным пятном, и её некогда насыщенный зелёный цвет теперь выглядел блеклым. Каждая капля крови, высохшая на её поверхности, казалась воплощением угасшего звука смеха и мечтаний его некогда живых учеников, воспитанников, товарищей, друзей.

Дайнфаель, полностью игнорируя гору мёртвых, неуклонно подошёл к накидке и поднял её. Он внимательно осмотрел её, нахмурившись, – брошь исчезла, как и сама девчонка, оставив лишь тьму и молчание, которые окружали его, давя на грудь.

– Мириель, – повторил он, отпуская накидку, которая безжизненно упала на землю среди тел его Теней.

У него не осталось другого выбора, и его цель теперь была ясна. Каждый шаг и каждое действие были посвящены одному – найти её. Найти Мириель.

VII. Пепел

Небо над столицей закрывали тяжёлые серые облака, но дым от множества костров, которые зажигали горожане в память о королеве, чья смерть оставила глубокий след в сердцах жителей, заполнял воздух. Ветер приносил запах сырой гари, тяжёлый и неприятный. Весь Сильфид, казалось, замер в ожидании.

Рамона двигалась вперед быстрым шагом, напряжённо оглядываясь по сторонам. Улицы были полны шёпотов и перешёптываний, усиливавших тревогу. Каждый шелест за спиной или резкий голос заставляли её сердце замирать. Жители столицы, которые раньше спокойно жили рядом, теперь ходили группами, настороженные.

Гул множества голосов заполнял пространство, отражаясь от каменных стен домов. В воздухе пахло палёной древесиной и чем-то кислым. Повсюду бегали дети, которых матери торопливо уводили домой, закрывая за собой тяжёлые двери. Хлопки затворов создавали ощущение, что город медленно закрывается, погружаясь в страх перед неизвестностью.

– Рамона! – раздался сзади хриплый крик Алмора, пробивавшегося через толпу. – Несносная девчонка!

Но Рамона даже не оглянулась. Она продолжала мчаться вперёд, сердце её колотилось в груди. Королева мертва. Эти слова били по её сознанию.

Когда Рамона завернула за угол, её взору открылся центральный двор. Картина стала ещё мрачнее: повсюду бегала стража, кричали приказы, сжимая мечи так, будто вот-вот начнётся бойня. Альвзаиды и хамены стояли на противоположных концах площади, обмениваясь гневными взглядами и возгласами. Рамона инстинктивно замедлила шаги и скрылась за колонной, чтобы осмотреться. Алмор догнал её, тяжело дыша, и грубо схватил за руку.

– Что ты творишь? – зашипел он, утягивая её в сторону.

– Надо идти за близнецами и Мириель, – Рамона обеспокоенно посмотрела на брата. – У нас будет безопаснее.

– Рамона… – Алмор взял сестру за плечо, стараясь образумить её. – Мы не можем просто забрать их к себе, тем более не сейчас. Не тогда, когда королева… – его голос дрогнул.

Гул голосов, крики, суета – всё это превратилось в шум чего-то далёкого. Рамона смотрела на стражей, перекрывших вход во дворец, пытавшихся оградить этот мир от чего-то ужасного. Руки её задрожали, и она сжала кулаки, стараясь удержаться от падения.

– Что теперь будет? – прошептала она, больше для себя, чем для Алмора.

Алмор промолчал. Мысли, которые он пытался прогонять из своей головы намеренно его преследовали. Смерть королевы не пройдет бесследно, и он понимал это как никто другой. Он понимал –  если начнётся война он пойдет в первых рядах и боялся. За сестру. За себя. За Галерен.

Рамона прикусила губу, чувствуя нарастающий страх, когда увидела реакцию Алмора. Она посмотрела на жителей, собирающихся в группы, вооружённых и злобных. Что-то во всём этом было неправильно. Величественный Сильфид превращался в поле боя, и это была лишь первая трещина.

– Что же тогда творится в нижнем городе… – прошептала она.

В этот момент резкий крик раздался у самой границы площади. Рамона замерла, видя, как с обеих сторон начали подниматься оружия. Альвзаиды окружили себя вуалью магии, а хамены схватились за клинки, и мгновение спустя первый удар был нанесён. Площадь ремесленников взорвалась в ярости.

– Нет! – крикнула Рамона, но её голос утонул в шуме.

Алмор резко схватил её за плечо и, не дожидаясь ответа, потянул обратно в безопасное укрытие. Его глаза были полны тревоги, а мышцы напряжены. Он двигался быстро, таща её за собой, его шаги звучали глухо, словно он пытался избежать любой ненужной суеты.

Он чувствовал, как нарастающее напряжение грозило разорвать всё вокруг. Вся столица уже была погружена в хаос, и если они не отойдут подальше, то окажутся в самой гуще событий, где безопасно не будет ни для кого.

Они скрылись в тени переулка, и смогли отдышаться. Рамона в панике пыталась осмыслить происходящее. Слышались слабо доносящиеся крики и шорохи, но, казалось, вокруг всё еще было относительно спокойно. Однако неуверенные взгляды и приглушённые разговоры жителей выдавали зреющее недовольство. Они свернули на одну из узких улочек среднего квартала, где у высоких стен альвзаидских садов высились элегантные дома, не тронутые этим хаосом.

– Нам нужно к Мириель, – повторила Рамона, бросив взгляд на брата.

Алмор нервно теребил край рукава, чувствуя, как внутри него нарастает напряжение. Он понимал, что сестра будет до последнего стоять на своём, и, хоть это и не входило в его планы, в конце концов, кивнул, подавляя внутреннее волнение.

Они приблизились к большому дому с высокими окнами и тяжёлой дверью из тёмного дерева. Дом Мириель и её матери Мервены всегда выглядел надёжным и уютным, но теперь тишина, которая окутала это место, казалась неестественной.

– Мервена, Королева… она мертва, – слова эхом разнеслись по дому, сливаясь с настойчивыми стуками в дверь.

Ответа не последовало. Он снова постучал и затем ещё раз, сильнее. Но внутри всё было тихо.

– Никто не отвечает, – пробормотал Алмор, оглядываясь по сторонам. – Мы не можем терять время.

С беспокойством Рамона прикусила губу. Она не могла избавиться от ощущения, что с Мириель что-то случилось, но пыталась успокоить себя, думая о Мервене. Они побежали дальше, пробираясь через потоки жителей, которые в панике двигались по улицам. Город медленно погружался в хаос.

Небо над Сильфидом уже давно стемнело, когда Рамона и Алмор, не сбавляя шаг, наконец добрались до приюта, расположенного на границе Нижнего города. Этот участок был не таким бедным, как самые окраины, но и здесь царила тревога. Узкие улицы, окруженные обшарпанными домами, словно сжимались вокруг них. На углах переулков виднелись стражники, стараясь успокоить толпу. Угрюмые лица жителей говорили сами за себя – страх и подозрительность проникли в каждый дом.

Приют был старым зданием с поблекшими стенами, заросшим фасадом и небольшими окнами. Деревянные двери скрипнули, когда Рамона с Алмором шагнули внутрь. Коридор был тускло освещён масляными лампами, и даже здесь, в безопасности, витала атмосфера напряжения.

Им навстречу вышла женщина – невысокая, с бледным лицом, которое испещряли морщины забот и тревог. Её глаза, темные и уставшие, были полны настороженности. Она двигалась медленно, как будто каждый шаг был тяжелым, будто ноша, которую она несла слишком долго.

– Что вам нужно? – её голос был тихим, но полным сомнения.

– Мы за близнецами, – выпалила Рамона, всё ещё тяжело дыша после долгого бега. Её сердце колотилось, а голос звучал срывающимся тоном, отражая её беспокойство.

Женщина нахмурилась; её глаза заострились, и она посмотрела на них с явным подозрением. Она выпрямилась и сложила руки на груди, будто готовилась к спору.

– Это дети приюта, – её голос стал холодным, жёстким. – Мы не можем просто так отдавать их, особенно сейчас.

Слова словно повисли в воздухе. Но в её взгляде – коротком, уклончивом – мелькнуло что-то, едва уловимое, почти неуместное: неуверенность. Она опустила руки, сжала пальцы в замок, затем снова разжала, будто не знала, как правильно поступить. Тишина тяготила её.

– Здесь безопасно, но… – вдруг сказала она, но голос её стал тише, словно она говорила не им, а себе самой. Она опустила взгляд. – Я прятала их, как могла… Но чем дольше они остаются тут, тем хуже для них.

– Мы защитим их, – уверенно сказал Алмор. Женщина посмотрела на него, будто пытаясь найти в его словах обман или скрытую угрозу. За минуту её лицо будто прошло через все эмоции – тревогу, отчаяние, гнев… и, наконец, усталое смирение.

Её взгляд скользнул от него к Рамоне. Было очевидно, что ей нелегко. Но она знала – близнецов нужно отпустить.

После долгой паузы она коротко кивнула. В этом кивке было всё: и преданность, и боль, и, наконец, окончательное решение – словно она пыталась убедить саму себя, что поступает правильно.

– Хорошо… – сказала она глухим голосом. – Заберите их, но уходите быстро, пока город не охватило пламя. – Она махнула рукой в сторону лестницы, но ещё несколько секунд стояла неподвижно, будто собиралась вернуть слова назад. Затем резко отвернулась.

– А что будет с остальными? – спросил Алмор.

– Разберёмся. Сами, как и всегда, – ответила она, больше не глядя на них.

Рамона бросилась наверх с такой скоростью, что казалось, её ноги едва касались ступенек.

– Надеюсь, до открытого конфликта не дойдёт, но… – Алмор на мгновение замер. Его взгляд пересёкся с глазами смотрительницы. – Наш дом, мэм. Если придётся, вы всегда можете там укрыться. Дом у реки.

Она ничего не ответила, только вздрогнула, услышав громкий удар где-то неподалёку, едва не грохнувшийся в дверь. Но стояла, пока Алмор не скрылся из виду.

На втором этаже царила тишина. Вечерние тени ложились длинными полосами на пол, и каждый шаг оглушительно отдавался в гулкой, напряжённой пустоте. Деревянные двери выстроились вдоль обеих стен. За одной из них, знала Рамона, были близнецы.

Она открыла дверь – и сердце едва не выскочило из груди. Танаель и Дориель сидели на полу у самой стены, прижавшись друг к другу. Лица их были бледными, а испуганные глаза отражали ужас, который невозможно было утаить. Они выглядели такими маленькими и хрупкими в этом холодном, угрюмом полумраке.

– Рамона… – прошептал Дориель, не делая попытки подняться. Его голос дрожал, как и тонкие плечи.

Танаель молчал, лишь крепче обнял брата, будто эта хрупкая связь могла защитить их от того, что творилось вокруг. Их пугала не только паника за окнами, но и подавленные лица смотрительниц, которые тщетно пытались сохранять перед детьми иллюзию спокойствия. Но смерть королевы уже затронула каждый уголок Галерена. Даже дети чувствовали дыхание надвигающейся беды – неизбежного будущего, которое предвещало лишь хаос.

– Всё будет хорошо, – тихо сказала Рамона. Она знала, что лжёт, и это знание болью отдавалось в её голосе. Присев на корточки перед мальчиками, чтобы быть на уровне их глаз, она добавила чуть увереннее: – Мы заберём вас отсюда.

Дориель медленно потянулся к ней, и Рамона обняла его, обхватив худенькие плечи, словно пытаясь создать вокруг них свой укромный, защищённый мир. Танаель остался на месте. Его большие глаза, полные боли и бессилия, застыл взглядом где-то за плечом Рамоны. Он смотрел туда, где стоял Алмор, будто ожидал от него невероятного – какого-то чуда, которое изменит всё.

– Нам нужно идти, – сказал Алмор, протянув руку Танаелю. Его голос звучал твёрдо, но мягкость, прозвучавшая в интонации, выдавала всё. Он понимал, насколько этот момент тяжёл для мальчиков.

– А другие дети? – спросила Рамона, крепче сжимая руку Дориеля. – С ними всё будет в порядке?

Алмор не ответил. Танаель медленно встал, протянул ему руку, не отпуская брата. Вместе они шагнули к двери, боясь разорвать единственную нить, связывающую их с безопасностью. Рамона шла чуть позади, чувствуя, как с каждым шагом напряжение накатывает всё сильнее. Мысль, что они задержались здесь слишком долго, размножалась в её голове, словно чернеющее пятно.

– Помните, – тихо сказал Алмор, на мгновение задержавшись, чтобы снова встретить взгляд смотрительницы. – Вы знаете, куда идти.

– Идите уже! – коротко бросила она и скрылась в крыле, где укрывались остальные воспитанники. Её быстрые шаги гулко отдавались по коридору, пока она не исчезла из виду.

Когда они вышли на улицу, мрачное предчувствие стало реальностью. Небо вспыхивало тревогой, окрашенное алыми отсветами. Вдали слышались крики, а над крышами одного из домов взвился густой чёрный дым. Город погрузился в хаос: стражники безуспешно пытались сдержать толпу, но под натиском людей их ряды рушились. Паника накрывала улицы, порождая разрушения.

Алмор крепче сжал руку Танаеля и ускорил шаг, не раздумывая. Рамона шла следом, крепко держа за руку Дориеля, стараясь не оглядываться на шум позади.

С каждым шагом они приближались к нижнему городу. Здесь улицы были темнее, и дым от горящих зданий становился настолько густым, что почти полностью заслонял вечернее небо. Воздух пропитался запахом пепла и горящей древесины, от которого щипало глаза и саднило горло. Близнецы молча следовали за ними.

Рамона пыталась держать себя в руках, но её сердце бешено колотилось. Дорога домой казалась бесконечной, каждый шаг отдавался эхом в её голове, наполняя её сознание тяжёлыми мыслями. С каждым кварталом они приближались к тому, что когда-то называлось домом. Стук её сердца заглушал всё вокруг, страх перед тем, что они могут увидеть, сковывал тело.

Когда они, наконец, пересекли реку и оказались на улице, где стоял их дом, Рамона резко остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду. Перед ними предстала картина: Огромные языки огня рвались к небесам, зловеще освещая округу. Дом, где они провели столько лет, исчезал в безжалостной хватке огня. Чёрный дым ворочался плотными клубами, застилая всё вокруг и превращая их родную улицу в обитель кошмара.

Рамона застыла на месте, её дыхание стало рваным и поверхностным. Она не могла пошевелиться. Её глаза, широко раскрытые от шока, были прикованы к горящему зданию, и в этот момент она осознала, что произошло что-то ужасное. Внутри её души словно что-то обрушилось, рушась вместе с домом, который они больше никогда не увидят таким, каким он был.

– Нет… – выдохнула она едва слышно, словно собственный голос принадлежал не ей. – Оливер…

Алмор, стоявший рядом, понял сразу. Его лицо исказилось от осознания, что они забыли про Оливера. Он кинул короткий взгляд на сестру, понимая, что она не в силах двинуться. Время будто замерло, растянув каждую секунду в бесконечность. Алмор не мог ждать, не мог думать.

Он молча бросился вперёд. Пламя обхватывало деревянные балки, обрушивая их с грохотом, но Алмор не останавливался. Горячий воздух обжигал лицо и руки, но он двигался, ведомый единственной мыслью: Оливер должен быть внутри.

– Нет! Алмор! – закричал Танаель.

Рамона стояла окаменев, наблюдая, как брат исчезает в пламени. Шок парализовал её, ноги отказались повиноваться. Слёзы брызнули на её щеки, и она, едва слышно, прошептала его имя, будто надеясь, что её голос остановит его.

Её руки дрожали, и она судорожно сжала свободный кулак, пытаясь хоть как-то справиться с тем, что происходило вокруг. Но вся её сила, которая ещё недавно помогала ей действовать решительно, теперь испарилась. Казалось, что весь мир обрушился на её плечи, и она больше не могла двигаться.

Близнецы, стоявшие рядом, тихо всхлипывали, но в этот момент они показали неожиданную стойкость. Несмотря на то, что страх сковывал их маленькие тела, они подошли к Рамоне и обняли её с двух сторон, словно пытаясь согреть своим теплом. Это было так необычно: всего несколько минут назад это они нуждались в утешении, а теперь, несмотря на свой детский страх, они пытались её поддержать.

– Всё будет хорошо, – прошептал Дориель, его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. Танаель, прижавшись к Рамоне, осторожно погладил её по спине.

Рамона смотрела на них, и сердце сжималось от боли. Эти двое, напуганные до предела, пытались её утешить, когда их собственный мир рушился. Их маленькие, испуганные лица, наполненные решимостью, разбивали её изнутри. Боль утраты накатила с новой силой, и на мгновение она позволила себе почувствовать её полностью – настоящую, всепоглощающий страх, что Алмор и Оливер могли не вернуться.

Огонь не утихал. Стены дома трещали под напором бушующего пламени, с каждой минутой теряя свою целостность. Языки пламени вздымались вверх, захватывая всё, что попадалось на их пути. Среди всепоглощающего хаоса кто-то из жителей пытались потушить огонь, отчаянно брызгая воду из ведра, но усилия казались жалкими. Рамона стояла неподвижно, не сводя глаз с охваченного огнём дома, словно заколдованная этой ужасающей картиной. Близнецы по-прежнему крепко держались за её руки, но она едва ощущала их прикосновения. В её сердце была только одна мысль: Алмор. Оливер. Они должны выбраться.

Время тянулось мучительно медленно. С тех пор, как Алмор бросился в дом, казалось, прошла вечность. Сердце Рамоны глухо стучало, эхом отдаваясь в висках. Она боялась шевельнуться, словно любое движение могло разрушить хрупкую надежду.

И вдруг, сквозь густой дым и огонь, из дверного проёма появился силуэт. На мгновение Рамоне показалось, что это очередная игра теней, вызванная огнём, но, когда фигура стала отчётливее, она узнала его. Алмор. Вышел, покачиваясь, весь в саже и копоти. Его одежда была испачкана, лицо чёрным от гари, а волосы, обычно аккуратно зачесанные, были растрёпаны. Но самое главное – он был жив. Он смог.

– Алмор! – закричала она, сорвавшись с места, оставляя близнецов позади. Её голос, вырвавшийся из груди, был полон отчаяния и облегчения одновременно. Позабыв обо всём, она рванулась к нему. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, когда она наконец обняла брата.

Алмор стоял, тяжело дыша, с пустым выражением на лице. Его глаза казались потухшими, а кожа была исцарапана и покрыта сажей. Он ничего не говорил, но его молчание кричало громче любых слов.

Медленно он поднял руку. В его пальцах блеснул металлический браслет. Тот самый, который их мать когда-то подарила ему на день рождения. Чёрный от сажи, обугленный по краям, но по-прежнему узнаваемый. Символ их семьи.

– Где… – начала было Рамона, но голос дрогнул, слова застряли в горле.

Алмор молча вложил браслет ей в ладонь. Металл был холодным, несмотря на жар, кипевший вокруг. Очень тяжёлым. Казалось, вместе с ним он передал ей часть своей боли, часть ускользающего прошлого.

– Где Оливер? – выдохнула она наконец, её голос едва был слышен. Глаза, блестевшие от страха, вглядывались в лицо брата, ища ответы в его помутневшем взгляде.

Алмор отвёл глаза. Его пальцы нервно сжались в кулаки. Он тяжело вздохнул, будто собирал последние силы, чтобы произнести эти слова.

– Рамона… он… – начал он, уведя её чуть дальше от разрушенного дома.

Холод, накатывавший изнутри, словно заменил и воздух, и кровь в её жилах. Рамона не могла дышать, не могла пошевелиться. Всё вокруг застыло на месте.

– Что "он"? – прошептала она. Её голос был не сильнее дуновения ветра. Сделав шаг назад, она с такой силой сжала в руке браслет, что металл впился ей в ладонь.

Алмор поднял глаза, полные усталости и горечи. Они были такими же потухшими, как дом, лежащий теперь в руинах. Его лицо стало измождённым, опустошённым.

– Я искал его, – тихо сказал он, стараясь удерживать дрожь в голосе. – Я обыскал всё, что смог. Но не нашёл его. Может, он сбежал до того, как всё началось… может… – он замолк, сглотнув. Слова отказались подчиняться.

Рамона покачала головой, будто пытаясь прогнать эти слова, эту реальность. Правда казалась ей чужой, невозможной. Она сделала ещё шаг назад, и её дыхание стало прерывистым. В сознании вихрем носились образы пожара, руин и Оливера, которого невозможно было вытащить из этих мыслей.

– Он сбежал, – твёрдо произнесла она, её взгляд был пустым, направленным поверх плеча Алмора, туда, где лежало бывшее здание их дома. Даже пламя затихло, оставив после себя лишь сажу и дым. – Он должен был сбежать.

Алмор молчал. Ему нечего было сказать. Оставалась только боль – тошнотворное, удушающее чувство стыда за то, что Оливер остался один в хаосе, в котором они позволили потерять его. Страх за то, что жизнь поставила его перед одиночеством этого мира, или, что ещё хуже, его жизни уже не было вовсе. Они не могли допустить этой мысли. Никто из них не решался произнести вслух то, что терзало их сердца, но это отчаяние сквозило в каждом жесте, в каждом вздохе.

Дом, их укрытие, их символ, обратился в ничто. И они оба это знали. Теперь ничего больше не будет, как прежде.

Алмор опустил голову. Его руки дрожали, усталость пронзала каждый мускул, а плечи казались сгорбленными под тяжестью утрат. Он чувствовал себя бессильным, как давно не чувствовал. Рамона стояла в отдалении, сжимая браслет у груди, словно это был единственный осколок жизни, что у них остался. Глаза её горели яркими слезами, которые она упрямо не давала пролиться наружу. Она не смотрела на брата

Позади стояли близнецы, глядя на своих друзей с выражением, будто их молчание было признанием: «Мы такие же, как и вы». Танаель и Дориель, дети, которые раньше только слышали о страданиях, теперь видели, как их старшие теряли уверенность. В этом было что-то болезненное, что-то, словно напоминание: даже сильные не могут вечно нести мир на своих плечах.

Тишина повисла в воздухе – плотная, как дым, оставшийся от погребённого под пеплом дома. Она была почти вещественной, давила на каждого, мешала вдохнуть свободно.

Танаель вдруг шагнул вперёд. Он медленно протянул руку и легонько коснулся ладони Рамоны. Его маленькие пальцы были горячими – то ли от жара вокруг, то ли от напряжения, сжимающего его изнутри. Он смущённо сжал её руку, будто извиняясь за свою смелость.

– Всё будет хорошо, – прошептал он. Слова звучали тихо, но в его голосе было что-то большее, чем простая попытка утешить. Почти как обещание, которое он не мог гарантировать.

Рамона не ответила. Она стояла неподвижно, её взгляд был прикован к почерневшим остаткам их дома. Но тепло детской ладони отвлекло её от тяжести этих мыслей. Прикосновение Танаеля тянуло её обратно в реальность. Вернуло к тому, что у неё по-прежнему есть те, кто рядом. И всё же, внутри, где-то глубоко, она знала: это лишь начало. Всё, что было раньше, сгорело, растворилось в этом огне. Впереди их ждало что-то куда более страшное.

Она оглянулась, проверяя, что все здесь, рядом с ней. Все лица были полны обеспокоенности, но слова не срывались с её губ. Молчание висело в воздухе, ощущаясь как невыносимый груз.

Резко, словно вырвавшись из плена собственных мыслей, Рамона развернулась и пошла прочь. Алмор догнал её и осторожно положил руку ей на голову. Его жест был неловким, едва ощутимым. Но в этом касании читалась поддержка и тихая, молчаливая уверенность: он рядом. Он всегда будет рядом, какими бы тяжёлыми ни были дни.

Под ногами похрустывала зола, разлетающаяся пылью на ветру. Рамона шагала вперёд, оставляя за спиной прошлое, ставшее обрывками, которые больше не принадлежали им. Близнецы и Алмор следовали за ней, стараясь заметать свои следы в её шагах. Но никто из них не осмеливался нарушить гнетущую тишину.

Рамона не оглядывалась, не останавливалась. Она просто шла, будто каждый её шаг был глухим ударом по пустоте. Однако в этом молчании, в её пронзительном движении вперёд, что-то изменилось. Это молчание больше не казалось знаком покорности. Оно стало выражением решимости. Решимости выжить. Решимости не пасть.

Она знала, была уверена: они выйдут из этого испытания. Не сломленные. Не одни.

Они выйдут из этого вместе.

VIII. Пустота

Мириель почувствовала, как мир вокруг неё рухнул, будто сам воздух стал плотным, вязким и в нём растворилась вся боль, что разрывала её изнутри. Когда жизнь матери погасла у неё на глазах, что-то сломалось глубже, чем можно было себе представить. Воспоминания о счастливых днях, смеющихся глазах и тёплых объятиях разорвались в клочья, оставив лишь пустоту. Она сдавливала её сердце в бесконечном невидимом гнезде боли.

– «Эта брошь защитит тебя…» – обрывки слов матери горько звенели в её голове, как какое-то издевательство.

Мириель сжимала брошь так сильно, что она больно врезалась в кожу, но это было не важно. Когда Тени двинулись к ней, страх парализовал её. В глазах потемнело, и она зажмурилась, чувствуя, как дрожь пробегает по телу.

Внезапно мир вокруг неё словно растворился, оставив только гнетущую пустоту. Она не видела ничего. Не слышала. Даже собственный пульс, который ещё мгновение назад грохотал в ушах, теперь пропал. Она не чувствовала тела, но при этом осознавала, что жива. "Я умерла?" – мысль скользнула в её голове, но быстро исчезла, унесённая странной апатией.

Вдруг, в этой вязкой тишине, прорезались звуки. Приглушённые, словно доносились одновременно издалека и близко. Голоса. Мужской и женский, незнакомые, но вызывающие внутри странное чувство… тоски?

– «А если я попрошу тебя уйти? Ты уйдёшь?» – голос прозвучал неожиданно, как будто его произнесла сама Мириель. Но это была не она. Эти слова принадлежали кому-то другому – холодному, отстранённому, чужому.

Её сердце болезненно сжалось. Знакомый чужой голос, съежившийся в глубинах её сознания, вызывал необъяснимый трепет. Что это? Эхо её собственных мыслей? Или воспоминание о том, чего она никогда не знала?

– «Ты знаешь, что я не смогу этого обещать», – ответил второй голос. Мужской. Тихий и напряжённый, словно каждое произнесённое слово было ему в тягость.

Тишина нарушилась глубоким, прерывистым вдохом, добавив к давящей атмосфере ещё больше напряжения.

– «Тогда не обещай… просто будь рядом. Пока можешь».

– «Всегда», – прошептал он. Одно единственное слово. Но в нём прозвучала клятва, способная разрезать тьму и осветить холодное безмолвие вокруг.

Мириель не могла разглядеть их лиц. Её окружал лишь звук – обволакивающий, проникновенный, цепляющий за самые чувствительные струны души. От этого сердце сжималось сильнее, до боли.

– «Она защитит тебя. Даже если меня не будет рядом», – мужской голос растворился в пустоте, оставив за собой болезненную тишину.

Время будто застыло, растянулось в вечность, но её измученное восприятие чувствовало его необъяснимую тяжесть. Сколько прошло? Секунды? Часы? Годы? Пространство вокруг перевернулось в немыслимое «ничто», где существовало лишь её сознание и охлаждающий душу мрак.

Она попыталась вдохнуть – рефлекс, бессмысленный в этом месте. Воздуха не было. Только вязкость. Она утопала в невидимой густой среде, которая цепляла её тело липкими невидимыми нитями и не давала пошевелиться.

Вдруг что-то изменилось. Лёгкое, почти незаметное движение в безмолвном пространстве. Её словно подхватило невидимое течение и потянуло вперёд. Медленно, плавно. Она больше не сопротивлялась. Ей даже не хотелось бороться.

И затем – свет.

Мириель резко вдохнула, как будто вынырнула из ледяной воды. Воздух ворвался в лёгкие болезненным потоком, обжигая изнутри, оживляя каждую клетку тела. Она замерла, ощущая, как жизнь возвращается к ней странным, судорожным ритмом.

Она открыла глаза. Над ней раскинулся лес – густые деревья возвышались до неба, их кроны шептались друг с другом где-то вдалеке. Лёгкий ветер колыхал ветви, но в этом движении не было ни тепла, ни утешения. Воздух пропитался тяжёлым запахом влажной листвы, гнилой древесины и сырой земли. Мириель закашлялась – такой реальный, плотный аромат заставил закружиться голову, будто мир, в который она вернулась, был слишком настоящим, чтобы быть правдой.

Она замерла, почувствовав под собой холодную землю. Почва под её ладонями была мягкой, влажной, липкой. Ледяные крупицы грязи цеплялись за её пальцы и пробирались под ногти. Её тело дрожало. Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Лишь через несколько мгновений, которые показались вечностью, Мириель наконец с трудом приподняла себя на локтях и затем медленно, шатаясь, поднялась на ноги.

Мир вокруг плыл, как сон. Головокружение едва позволяло удержать равновесие. Её взгляд непроизвольно упал на тонкие пальцы, дрожащие в размытом свете. В её руке всё ещё была брошь. Тяжёлая, острая, как будто она впивалась в ладонь даже через высохшую кровь, которая потрескалась на коже тёмными дорожками.

Мириель сжала брошь крепче, ощутив, как металл холодит ладонь. Она… спасла меня. Но как? Зачем? Что это всё значит? Тысячи вопросов рождались в её голове, их острые углы натыкались друг на друга, рушились, внося хаос. Она судорожно пыталась выцепить хотя бы часть смысла, но обрывки видений, что брошь показала ей до этого, ползли перед внутренним взором.

Она попыталась найти в этом смысл, но всё казалось слишком нереальным. Её взгляд метался, плечи сотрясала мелкая дрожь. Это реальность? Это… сон? Может, я всё ещё там? В той темноте?

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Лес дышал в ответ, но не дружелюбно – в нём было что-то чужое, настороженное. Дышать было тяжело. Каждое движение казалось ошибкой. Ладони мерзли от ледяного воздуха, грязь под ногами чавкала, прилипая к ботинкам. Ветви хрустели, ломаясь под весом шагов. И этот звук, казалось, эхом отдавался прямо у неё в голове. Тишина вокруг была мёртвой. Ни птиц, ни ветра, ни шелеста где-то вдали… Только её собственные шаги.

Она остановилась, закрывая глаза на миг. Чувство одиночества накатывало клокочущей волной. Словно мир до этого контролировала чья-то рука, и эта рука теперь исчезла. Одна. Ты одна. Эта пустая тишина была новой и неумолимой. Всю свою жизнь она чувствовала, что есть кто-то – рядом, невидимо, в мельчайших проявлениях. Мать, Алмор, друзья, что окружали её, дали ей иллюзию защищённости. А теперь – ничего.

Перед глазами вспыхнули видения: тело матери, тонкая вспышка броши… Её пальцы снова крепче сжали металл. Что-то глубокое уходило из неё с этими событиями. Тьма, которую брошь принесла ей в сознание, оставалась и теперь, затмевая свет вокруг. Почему это происходит со мной? Она сдавленно вдыхала, будто пытаясь не дать этим мыслям вытянуть из неё силу жить дальше.

Её шаги были неровными. Она споткнулась о корень, спрятанный в густой грязи. Резкая боль пронзила ногу, и она едва не рухнула обратно на землю. Её ладонь с силой вцепилась в ближайший ствол дерева, пальцы легко обхватили шероховатую кору, отчего она приглушённо вскрикнула.

Боль смешалась с дрожью во всём теле, но та вернула ей какие-то крохи осознания. Часть реальности вернулась вместе с этим ударом. Она подняла голову, глядя в темноту леса, где не было ни света, ни звука, только пустота.

Внезапно протяжный, жуткий вой прорезал мёртвую тишину леса. Этот звук не был похож ни на ветер, ни на шелест листвы, ни на крик случайной птицы. Он был чуждым, тревожным, будто сама тьма издала этот протяжный стон.

Мириель замерла. Её сердце на мгновение перестало биться, каждый нерв в теле напрягся. Холод прошёл по спине, будто невидимая ледяная рука коснулась её плеча.

Вой повторился – громче, ближе. Этот низкий, протяжный звук с неимоверной силой пронзал её сознание, отдаваясь в грудной клетке. По телу пробежала дрожь. Она не могла заставить себя двигаться.

Звук становился всё ближе. Вой превращался в рёв, глубокий и всепоглощающий. Каждая его вибрация будто сотрясала воздух, заставляя капли крови застывать в жилах. И вдруг лес вокруг ожил. Ветки деревьев, казалось, шевелились, шуршали в такт её страху. Корни у ног начали цеплять её сапоги. Всё это теперь окружало её, давило, кружило в неотвратимую картину приближающегося ужаса.

Малумы.

Она не знала, как они выглядят. Никто не знал. Но их вой… этот жуткий, чужой звук обитателей мрака, что скрывались в самых глубоких уголках мира, был именно таким. Она слышала его в рассказах матери, в шёпотах стариков о существах, пожирающих и тела, и души. Это были создания из её ночных страхов. Никто не видел малумов, а если видели, то не переживали встречу с ними.

Мириель чувствовала их присутствие. Оно было в каждом звуке, в тяжёлой влажности воздуха вокруг. Это ощущение разливалось под кожей, как отравленная кровь, пульсирующая по венам. Паника охватила её и она почувствовала, как ноги её наконец оторвались от земли.

Она сорвалась с места, бросившись вперёд. Неважно куда, лишь бы подальше отсюда. Ветки хлестали по лицу, острые сучья рвали рукава одежды, но она продолжала бежать. Сердце билось как безумное, застилая сознание отчаянием. Не было времени смотреть под ноги, и земля словно играла против неё – корни деревьев, прячущиеся в грязи, норовили схватить её и утащить обратно вниз.

Всё вокруг скрежетало, хрустело, оживало. Или это был её страх, рисующий картины? Мириель уже не понимала. Она бежала, словно загнанный зверь, оборачиваясь и чувствуя, как что-то невидимое приближается. Этот вой, похожий на стон самого леса, не отпускал её. Он был слишком близко.

И когда ей показалось, что лес поглотит её целиком… где-то между деревьями она увидела тусклый свет. Маленькое, едва заметное мерцание, пробивающееся сквозь ряды стволов.

Она побежала из последних сил. Споткнулась, упала, острым рывком ударилась о землю так, что ладони вновь вспыхнули болью. Но поднялась. Ноги дрожали, а грудь сдавило спазмом, и дыхания не хватало. Свет становился ближе. Она рвалась к нему, как к спасению, как к выходу из всего этого.

Наконец, она вышла из леса. Яркий свет дня разорвал мрак, прежде окутывающий её вокруг. Её ноги подкашивались, голова кружилась. Но она больше не была в этой живой паутине дерева и корней.

Перед ней расстилалась небольшая портовая деревушка. Она была старой: покосившиеся дома с треснувшими стенами, крыши которых держались словно чудом, выглядели так, будто могли рухнуть при первом порыве ветра с моря. Узкие улочки, утопающие в грязи, протянулись между домов. Повсюду царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом деревянных ставней. Воздух был насыщен солёным привкусом моря, тяжёлым, густым, липким, как само это место.

В отчаянии Мириель шатаясь от усталости и холода, направилась к деревне. Ноги подкашивались, а мышцы уже не слушались её. Позади лес оставался уже неподвижным, но Мириель знала, что тишина обманчива. Там, в самой его глубине, что-то двигалось. Будто что-то наблюдало.

В деревне царил беспорядок. Существа, в чьих глазах была скрытая паника, столпились на небольшой рыночной площади, размеры которой явно не дотягивали до городского рынка в квартале ремесленников. Жители жадно хватались за мешки с зерном, бутылки масла, любые запасы пищи, толкая и сбивая друг друга с ног. Всё вокруг напоминало отчаянную схватку за выживание.

Мириель с трудом различала отрывки разговоров, но одно слово повторялось снова и снова – королева. Олицетворение порядка и силы – мертва. Слухи о её гибели распространялись быстрее ветра, перемешиваясь с выдумками, сплетнями и догадками: убийство придворным магом, заговор, предательство. Имя Дайнфаель было у всех на устах, как карканье ворона, которое предвещало гибель всему, к чему он прикоснётся.

Мириель почувствовала, как её пальцы бессознательно потянулись к карману. Брошь, спрятанная в складках ткани, словно отозвалась на её прикосновение. К горлу подкатила волна злости, замешанной в горечи. Он убил её. Этот факт, столь невыразимо жестокий, всё ещё казался нереальным. Её мать, её единственная защита в этом мире, была мертва. И тот, кто забрал её, не дрогнул, не остановился. И даже сейчас она не могла быть уверенной в том, что он не придёт за ней.

Шум вокруг усилился. Жители спорили, кричали, толкались, а сама деревня жила этим беспорядком и безумным страхом перед будущем. Мириель сделала несколько осторожных шагов назад, но слишком поздно. Один из мужчин, пробиравшийся через толпу, стремясь захватить последний мешок зерна, толкнул её плечом. Слишком резко.

Мириель не удержалась и рухнула на землю. Грязь жадно поглотила её уже и без того изношенное, покрытое пятнами платье. Она вздрогнула, чувствуя, как ледяной холод дороги впитывается в ткань. Мужчина даже не оглянулся, продолжая свою дорогу через весь этот хаос.

Мириель с ненавистью смотрела ему вслед. В её взгляде пылал вызов, но не было сил даже встать, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать. Жители вокруг казались зверьём, вырывающими друг у друга остатки добычи, и, находясь среди них, она чувствовала себя только ещё более одинокой. Никто не замечал её, никто не замечал боли, с которой она существовала. Мир разваливался, и каждый спасал себя.

Шум толпы гудел в её ушах, казалось, ещё чуть-чуть – и он сотрёт её мысли. Мириель, превозмогая боль в ногах и руках, наконец поднялась, шатаясь из стороны в сторону. Ей нужно было куда-то испариться, найти укромное место, чтобы осмыслить всё – или вовсе перестать думать.

Она направилась к старому колодцу, что стоял у края деревни, вдали от центральной площади. Здесь было лишь несколько фигур, занятых своими делами, вроде бы не замечавших её. Колодец был деревянным, противно скрипучим. Она закинула верёвку, затем потянула за неё, чувствуя, как от напряжения дрожат пальцы. Ведро тяжело поднялось наверх. Холодная вода перелилась через деревянные края и побежала по камням.

Она опустила руки в ледяную жидкость. Когда прохладные волны окутали её кожу, напряжение, что сдавливало её плечи и грудь, слегка отступило. Она зачерпнула ладонью воды и, дрожащими руками, омыла лицо. Грязь и пот стекали тёмными дорожками вниз, но казалось, что в этой воде она пыталась смыть и воспоминания, что давили на неё всё это время, и себя.

Но даже холодная вода не могла заглушить пульсирующий в её голове образ. Дайнфаель. Картины той ночи и вспышки событий вновь и вновь проносились в сознании Мириель, грозя вновь поглотить её с головой. Её мышцы напряглись, а руки сжались в кулаки, дивясь собственной беспомощности.

– «Я не могу вернуться…» – мысль звенела в ушах, становилась громче.

Страх разрастался внутри неё, липкий и удушающий. Она боялась. Боялась вернуться туда, где кто-то мог найти её. Где он мог найти её. В груди разлилась глухая пустота, а в голове пронеслось, что Дайнфаель уже может знать. Что, возможно, он уже близко.

Обрывок разговора, донёсшийся до её слуха, заставил замереть.

– Все с нижнего города сюда навалили, смотреть противно, – проворчал один из мужчин неподалёку, сплюнув под ноги.

– Да уж, к нам зачем тащиться, когда места тут меньше, чем где бы ни было, – поддержал его второй, махнув рукой куда-то в сторону. – У нас тоже никто щедро хлебушком не делится.

Мириель начала дрожать. В горле всё пересохло. Эти мужчины даже не подозревали, какие у них лица, какие мелочные жалобы слетали из их уст. Но она услышала всё, что могла услышать. «Они рядом…» – промелькнуло, как громкий крик в её голове. Она вспомнила деревушку, что была прикреплена к нижнему городу, вспомнила Рамону и Алмора. Друзья. Там она могла бы найти укрытие.

С другой стороны, мысль об их близости высекала новый виток ужаса. Что, если Дайнфаель уже знает? Что, если он направляется за ней прямо сейчас? А если он пришёл к друзьям, зная, что первым делом она пойдёт к ним? Стук сердца выбивался из ритма. Она судорожно оглядела окружающих, но вокруг царило лишь безразличие. Жители перекрикивались, суетились или же просто проходили мимо, не замечая её.

Звуки моря сливались с гулом на пристани. Лёгкий плеск волн о причалы заставлял Мириель вновь обрести реальность. Всё, чего ей хотелось, – упасть, спрятать лицо в ладонях и рыдать, пока боль не уйдёт. Но это желание она глубоко закопала внутри себя. Рыдать сейчас означало выдать слабую себя. А слабость могла стоить ей жизни.

Она протянула дрожащую руку, уцепилась за колодец, чтобы подняться. Её движения были тяжёлыми, как будто сама земля пыталась притянуть её обратно. Пошатываясь, она направилась к воде, где рыбаки над своим миром, миром спокойствия и волн, трудились, кажется, вне этой действительности, не замечая ни то что происходило вокруг, ни ситуацию, горько витающую в Галерене уже столько дней. Никто из них не смотрел по сторонам, их лодки чуть покачивались. Реальность здесь оставалась стабильной, как ни странно было ей видеть это на фоне хаоса. Всё это показалось ей безумным.

Она остановилась за спиной одного рыбака – большого, широкоплечего мужчины. Он привычными движениями распутывал сеть, не замечая её, поглощённый своей работой. Рядом с ним на телеге валялся нож. Она потянулась к нему, даже не соображая, что делает. Хватка оказалась твёрдой, почти инстинктивной. Она отступила назад, нож теперь был у неё в руке.

Мириель долго смотрела на предмет в своей ладони, и перед её глазами хлынули образы: нож как инструмент, нож как оружие. Иногда одно не отличалось от другого. Она не думала о том, что делать дальше, а её руки уже резким движением поднесли клинок к волосам. Всё, что ей было нужно сейчас, – перемены. Она больше не могла быть ею. Прежней Мириель. Узнаваемой Мириель.

Каждый раз, когда лезвие скользило по волосам и встречало сопротивление, она ощущала, как от прежней "Я" остаётся всё меньше. Длинные красные пряди – грязные, спутанные, но когда-то густые и тёплые – осыпались на землю. Они лежали там, как немое напоминание о прошлом, которое она так отчаянно стремилась стереть. Нож резал с натугой, но это лишь разжигало её решимость. Вместе с волосами уходило всё, что делало её уязвимой, узнаваемой, прежней. К тому моменту, как она почти закончила, от волос остались только короткие пряди, едва доходившие до челюсти.

Но её рука замерла на последнем движении. Сильная, грубая рука вдруг схватила её за запястье, а нож выскользнул из пальцев прежде, чем Мириель успела среагировать.

– Это не игрушка для детей, – произнёс низкий и хриплый голос.

Мириель вскинула голову и встретилась взглядом с рыбаком. Он был высоким и крупным, с лицом, загрубевшим от труда, ветра и времени. Кожа потемнела на щеках от холода, глаза смотрели строго, но без явной злобы. В этом взгляде было что-то пугающе простое, будто он видел её насквозь, знал, сколько сил потребовалось ей, чтобы не пасть духом.

Рыбак медленно, почти лениво, положил нож обратно на ящик с сетью. Его взгляд задержался на ней лишь на мгновение – измученная, вся в грязи, в изорванной одежде, она выглядела настолько потерянной, что на него это, кажется, произвело впечатление.

– Здесь не место для глупостей, – сказал он негромко. Его голос звучал резко, но не жёстко. Затем он наклонился к телеге, что стояла рядом. – Но если тебе нужна помощь… возьми это.

Не глядя на неё, мужчина вытащил мешок, порывшись в котором, он вынул кусок хлеба и кожаный мешочек с водой. Он протянул еду Мириель. Она замерла, посмотрев на хлеб с жадностью, но одновременно с тревогой. Чувство голода разъедало её изнутри, но гордость, или остатки страха, заставили её замяться. Однако руки взяли верх. Почти не дыша, она осторожно приняла хлеб, согнув пальцы так, будто боялась, что он исчезнет. Хлеб казался неожиданно тяжёлым и осязаемым.

Мужчина тем временем продолжал рыться в мешке без лишних слов. Он вытащил аккуратно свернутую рубаху и старые, но целые штаны. Следом – длинный плащ с капюшоном.

– Переоденься, – бросил он, кивая на плащ. – Здесь полно таких, как ты. Никто не заметит. Но будь осторожна, девка. Сегодня и завтрашний день не для любви к чужим. Времена не те. Ни сейчас, ни завтра.

Мириель обхватила одежду, словно это было не тряпьё, а рцыарские доспехи. Она открыла рот сказать что-то – то ли благодарность, то ли вопрос, зачем он ей помог, но не смогла выдавить ни слова. Рыбак снова отвернулся, вернулся к своей сети с небрежностью того, кто ежедневно видит чужое отчаяние и привык к нему.

Для него Мириель была такой же, как десятки других, которых он, вероятно, встречал в эти дни. Он помогал не ей, а тому, кого он увидел в её облике – испуганному ребёнку, пытающемуся выжить в рушащемся мире.

Не задерживаясь, она юркнула за телегу. Небрежно скинутое платье упало к её ногам, грязное, порванное, пропахшее потом. Его вид вызывал лишь отвращение. Она натянула рубаху и штаны – одежду грубой, жёсткой ткани, которая натирала кожу, но при этом дарила странное ощущение защищённости. Закончив, она накинула тёмный плащ и плотнее натянула капюшон, скрывая лицо. Теперь она ещё меньше походила на себя.

Перед тем как уйти, Мириель подняла взгляд на рыбака. Он продолжал плести сеть, хмурясь над рваными нитями. Она перестала существовать для него. Он снова был увлечён рутиной, которая держала его в этом мире и давала ему жить.

Зажав край плаща в ладони, перехватив мешочек с водой, Мириель шагнула прочь. В толпе её теперь никто не мог отличить. Лица мимо проходящих сливались в одно сплошное пятно, а она сама растворилась между толпой.

***

Нижний город уже не был тем, что она помнила. Когда-то здесь, среди жалких домов и полусгнивших крыш, хотя бы ощущалась жизнь, но теперь даже это было потеряно. Теперь улицы были пропитаны запахами гнили и пота, жители тут давно не носили одежды – только мешковатые лохмотья, почти сливаясь с землёй. Торговцы на рынках, если можно было назвать их торговцами, не пытались даже улыбаться. Они просто тащили остатки своего барахла, почти не интересуясь, кто и за сколько что-то купит. Всё было в крошках грязи и пыли, и цены, которые когда-то могли бы быть нормальными, теперь только смехотворно низкие, потому что с каждым днём живности становилось всё меньше.

Мириель прошла мимо распотрошённых лавок, где некогда торговали относительно свежими овощами, теперь же на прилавках валялись потрёпанные клубни, обтянутые слоем грязи. На земле ещё виднелись следы крови, оставшиеся от тех, кто пытался выжить, и, видимо, не успел. Проломленные стены домов, выломанные окна – будто весь квартал стал одним огромным кладбищем. Улицы заполнили болезни и разруха.

Стражи стояли повсюду. Если раньше они просто патрулировали, следя за порядком, то теперь их глаза светились не просто настороженностью, а истинным желанием убивать. Всё, что нарушало хотя бы малейшую стабильность, устранялось с беспощадностью, от которой стынула кровь.

Мириель слышала глухие звуки мечей и свист стрел вдали – что-то тревожное происходило. В тени темного переулка она наблюдала, как группа стражников окружила несчастного, который, судя по всему, решился на бунт. Он дрожал, сжимая в руках самодельное оружие, – металлический прут, что-то большее на грани безумия.

– Совсем уже страх потерял! – прорычал один из стражей, его голос был низким и угрожающим. – Не в твоей власти делать такие глупости!

Забунтовавший был бледен, его лицо искажалось страхом и яростью, но он не мог скрыть смятение и безысходность.

– В-вы п-пешки узурпатора! – вскрикнул он, последние слова превращаясь в крик отчаяния, словно это он говорил мыслями всего этого прогнившего места.

Стражи засмеялись с жестокой веселостью, и один из них, схватив парня за волосы, дернул его вниз. Другой поднял меч, который блеснул в тусклом свете, и с лёгкостью прорезал воздух.

– Дай ему почувствовать, что значит неповиновение, – скомандовал он, и, не дожидаясь ответа, вонзил клинок в живот бунтовщика.

Мириель замерла в ужасе, когда он завыл, и этот звук пронзил её насквозь. Она видела, как стражи, с дикими улыбками на лицах, вытянули свой меч, и кровь брызнула прямо на землю, оставляя за собой темный след. Бунтовщик скатился на колени, его последние попытки жить терялись в смятении, когда стражи лишь смеялись в ответ на его мучения.

Она поспешила, ощущая, как потеют ладони, а дыхание становится всё более частым. Даже под капюшоном она чувствовала взгляд каждого стража, каждое их движение. Готовность к насилию висела в воздухе, как плотный смог, и её охватывал холодный страх настолько, что она забыла о Дайнфаеле на мгновение.

– Убирайся с глаз долой, мелочь, – прогремел глухой голос стража, когда она пронеслась мимо, едва не теряя равновесие. – И не надейся, что кто-то когда-либо сможет защитить таких, как ты. – он плюнул ей под ноги и пошёл прочь.

Мириель пробиралась сквозь хаос, стараясь оставаться незаметной под капюшоном. Её сердце стучало в груди, а каждый звук – будь то глухой удар меча или отчаянный крик бунтовщика – вызывал настороженность. В этом мрачном месте даже Данйфаель выглядел не таким уж монстром, но она быстро отбросила эту мысль. Каждый шаг мог стать последним, и ей казалось, что любой прохожий мог обернуться и узнать её, выдать её ему. Страх сжимал её грудь, и она понимала, что её жизнь зависела от того, насколько искусно она могла скрыть свою истинную сущность.

Она пыталась не смотреть по сторонам, но не могла не заметить, как выглядели все вокруг – их лица были искажены ужасом, глаза полны беспомощности. Взгляд одного стража, лишь чуть заметный, заставил её похолодеть. В памяти всплывал будящий смех жестоких мужчин, которые могли обескровить любого, кто осмеливался восстать.

Вдруг её внимание привлекла улица, что вела к деревне, где находился дом её друзей. Это было то место, где она могла найти утешение и чувствовать себя в безопасности. Она почти забыла о мрачных реалиях, будто теперь всё будет хорошо. Но когда она, вонзая взгляд в знакомые улочки, наконец достигла дома, сердце её пропустило удар. Дом, когда-то полон жизни и веселья, теперь превратился в груду обгоревших досок и осколков.

Полуразрушенное строение выглядело так, будто его просто сожрали языки пламени. Половину из обломков растащили остальные жители, словно каждый из них стремился спасти хоть что-то бесценное из пепла.

Казалось, вместо безопасности здесь царила только пустота и страх. Её тело покалечено неожиданностью, но мысли снова возвращались к окружающему хаосу. Как можно выжить, когда даже уютное место разрушено и захвачено баррикадой страха и ненависти?

Она застыла, глядя на обломки, не веря собственным глазам. Не может быть. Глубокая воронка страха заползала в её сердце, сжимая его до предела. Она сделала шаг вперёд, но ноги вновь стали ватными. Перед глазами всё поплыло, и её последняя надежда на безопасность, Алмор и Рамона, была уничтожена вместе с этим домом.

Горло пересохло, а мысли стали бессвязными. Они погибли? Как и все остальные, кого она когда-либо любила? Сначала Мервена, теперь они. Боль пронзила её так остро, что она с трудом могла дышать, как будто сердце сжалось в бескомпромиссной хватке.

Не выдержав, Мириель развернулась и побежала, неконтролируемая сила паники толкала её вперёд. Она не знала, куда направляется, только ощущала, что нужно убежать как можно дальше от этого места, от кошмара, который разрывал её и без того разорванную душу. Ноги сами вели её по знакомым тропам – к убежищу, где когда-то она впервые встретила Оливера. Может быть, это место снова защитит её, даст ощущение безопасности.

Её дыхание сбивалось, как будто попытки вдохнуть чистый воздух оборачивались паническим криком. Ноги гудели и каждый шаг давался ей с трудом, но она продолжала бежать. Всё ее существо кричало о помощи и безопасности, но эта безопасность теперь казалась недостижимой. Она лишь надеялась, что никто не поймает её и не утащит назад.

Внезапно, её глаза наткнулись на маленькую хижину среди деревьев, их хижину, брошенную на произвол судьбы. Она вскинулась, забежав внутрь и, спустившись на пол, наконец-то позволила себе рухнуть от усталости. Старый деревянный пол: каждая доска скрипела, поддаваясь под её тяжестью.

Она заставила себя успокоиться. Достала брошь из кармана, трепетно держа её в руке, словно в этом крошечном предмете заключалась вся её надежда на спасение. Но, вспомнив о всех бедах, что она пережила из-за неё, ярость овладела ею. Она швырнула брошь прочь, как будто могла избавить себя от всей боли и страха, которые она символизировала.

Почему всё это происходит именно со мной?

В её сознании вновь всплыли слова матери: «Держи её всегда рядом, она защитит тебя».

Устало выдохнув, она, всё ещё трясясь, подползла назад к месту, где упала брошь, и, наконец, забрала её обратно в карман. Это была не просто вещь – это была её первая защита от мира, который поглотил всё, что она любила. Холодное чувство безысходности охватило её. Она свернулась калачиком на грубом деревянном полу, желая слиться с ним, исчезнув из этого ужасного мира.

Слёзы жгли её глаза, но она не позволяла себе плакать, словно эти капли могли бы уничтожить всё, что в ней осталось.

В безмолвии, Мириель зажмурилась, пытаясь прогнать образы разрушенного дома друзей, той земли, где её жизнь когда-то была полной, радостной, и лиц, которых она потеряла. Всё это вновь вспоминалось, как в затяжном кошмаре, где не было пробуждения. Усталость навалилась на неё с неумолимой силой и вскоре она погрузилась в беспокойный и прерывистый сон, надеясь, что когда она проснётся, она найдет силы продолжать бороться дальше, несмотря ни на что.

IX. Корона

Весеннее утро окутывало столицу мягким светом, что отражался от мраморных стен дворца. Но для Баэльрана, сидящего на каменных ступенях, этот свет не приносил утешения. Он тяжело вздохнул, глядя на столицу, которая теперь принадлежала ему. Королевство, что принадлежало ему. Корона на его голове казалась слишком тяжёлой, будто каждая её часть давила на его плечи, напоминая, что его место на троне было навязано обстоятельствами, хоть это и был его собственный выбор.

Он не был готов к короне. Сын кузнеца, выросший среди простого народа, Баэльран знал, как трудиться, как бороться за выживание. Но править… это был совсем другой мир. Тяжесть ответственности легла на него в тот же миг, как он вошёл в тронный зал. Благословение Киизаса, полученное после того, как он вместе с Дайнфаелем спас Аишалин, казалось, ничего не значило для придворных. Альвзаиды смотрели на него с презрением, словно его кровь делала его недостойным даже стоять рядом с ними.

Все, кроме одной.

Аишалин. Она была его единственным спасением. Её тихая поддержка дарила ему силы продолжать. Без неё этот дворец, наполненный интригами и враждебностью, давно бы сломил его. Только ради неё Баэльран находил в себе волю терпеть унижения и напряжение, от которых иной раз хотелось сбежать.

Но даже с ней рядом он чувствовал себя чужим. Каждый день напоминал бесконечный поток задач, где каждая ошибка могла стоить ему уважения, власти или даже жизни. В первое время его спасал регент – бывший король, отец Аишалин. Мудрый и строгий, он не делал поблажек, но помогал Баэльрану понять основы правления. Тот период был тяжёлым, но без него он бы не справился.

Каждое заседание совета, каждый приказ и каждое слово, сказанное во дворце, казались испытанием, которое он должен был преодолеть. Баэльран чувствовал, как придворные оценивают его каждый раз, когда он входил в тронный зал, решая, достоин ли он быть их королём. Но Баэльран не мог позволить себе слабость. Он был вынужден прыгать выше своей головы каждый раз, принимая решения, которые требовали от него предельного напряжения ума и сил.

Всё, что у него было – это его трудолюбие и стойкость. Сын кузнеца, он привык работать, не покладая рук, и теперь, когда его руки уже не касались молота, а держали корону, ему приходилось трудиться ещё больше.

Он продолжал. Ради неё.

Когда регент умер, Баэльран почувствовал, как мир вокруг него пошатнулся. Он знал, что теперь полная ответственность лежит на его плечах, и это пугало его больше всего. Теперь всё лежало на его плечах. Корона жгла лоб, напоминая о том, кем он был раньше и кем должен стать теперь.

Аишалин стояла перед зеркалом, едва сдерживая слёзы, и он был рядом, чтобы поддержать её. Он видел её боль, но также знал, что, несмотря на всё это, она будет великой королевой. Сила её духа завораживала его, как и та тишина, что следовала за её молчанием. В те моменты он чувствовал, что вся его жизнь сводилась к одному: защищать её. Беречь её.

– Я знаю, как тебе тяжело, – говорил он ей, пытаясь найти слова, которые могли бы залечить её раны. Он стоял перед ней, не смея прикоснуться. – Но мы вместе сможем преодолеть это. Я всегда буду рядом.

Аишалин молчала, её глаза были полны вопросов, на которые Баэльран не мог дать ответов. Что будет теперь? Сможет ли он? Сможет ли она?

В глубине души он знал, что хотел бы больше, чем просто быть её опорой. Он любил её с той самой минуты, как впервые увидел. Девочка, стоящая на башне, смотрела на закат, и свет играл в её красных волосах, будто пытался поймать их мягкое сияние. Он помнил, как её улыбка согрела его тогда, ещё юного, и как её голос успокаивал его в те редкие мгновения, когда она делилась с ним своими мечтами.

Тот день, когда Баэльран официально взошёл на трон, остался в его памяти обманчивым сиянием. Рядом стояла Аишалин – гордая, непоколебимая, как воплощение самой королевской власти. Она словно освещала всё вокруг, тогда как он чувствовал себя лишь тенью за её спиной. В его душе таилась робкая надежда: их союз, по крайней мере, на троне, станет тем, что спасёт его от неизбежного падения.

И всё же, когда пришла ночь, их первая ночь как короля и королевы, Баэльран знал: он не сможет разрушить ту тонкую грань, что разделяла их. Они делили одну спальню, но не делили ни душу, ни сердце. Между ними осталась лишь давняя дружба и его неизбывная, невзаимная любовь. Стена, выстроенная из этих чувств, стояла непоколебимо.

Они делили одну спальню, но в их совместном пребывании не было ни неловкости, ни недомолвок. Прошлое дарило им странное спокойствие. Время, когда они были не больше, чем тремя детьми на цветочном поле – он, Аишалин и их верный друг, Дайнфаель. Смех их тогда звучал в унисон с ветром, и солнце согревало кожу беззаботно. Те дни давно канули в прошлое, но иногда, глядя на неё, он мечтал, что всё ещё можно вернуть.

Баэльран устало улыбнулся, но в этой улыбке не осталось ни радости, ни тепла – лишь воспоминание о том, каким он был когда-то. Аишалин ответила такой же слабой улыбкой, в которой скрывалось нечто неуловимо тяжёлое. И вдруг воздух вокруг стал другим: густым, тяжёлым, холодным. Он проникал под кожу, обволакивая душу, заставляя Баэльрана непроизвольно поёжиться.

– Это всё из-за тебя, – её голос разрезал тишину. Баэльран замер. Его сердце дрогнуло, начав биться чаще. – Ты разрушил всё.

Он повернулся к ней, не веря своим ушам. Её лицо, которое только что было озарено лёгкой тенью улыбки, теперь исказилось в мрачном выражении. В её глазах была боль, но также что-то большее – презрение, обвинение, которое он не мог понять.

– Аиша, – начал он, но слова застряли у него в горле. – О чём ты говоришь?

– Всё твоя вина, – её тон похолодел. – Если бы не ты… этого бы не случилось. – Она резко шагнула к нему и, прежде чем он успел понять её намерения, схватила за воротник. Её пальцы вцепились с силой, которой он никогда в ней не замечал. – Ты убил его!

Баэльран не мог пошевелиться. Её обвинения хлестали его сильнее ударов, каждое слово оставляло внутри болезненный след. Он пытался найти объяснение, хоть какой-то проблеск здравого смысла, но всё было тщетно. Её глаза пылали гневом, таким ярким, что казалось, он сжигал всё вокруг.

– Я… пытался… помочь, – прошептал он, чувствуя, как мир вокруг начинает расплываться. Пространство между ними больше не было реальным, оно изгибалось и трещало, как зеркало, отражающее нечто зловещее. – Я хотел…

– Ты уничтожил всё! – Она перебила его, и её крик эхом отразился в его голове. Пол под ногами дрогнул, а стены начали давить, как будто хотели раздавить его.

Всё, что когда-то казалось таким ясным, вдруг превратилось в хаос. Звуки вокруг него стали приглушёнными, формы – расплывчатыми. Он пытался ухватиться за что-то, но мир словно ускользал из-под его рук.

Она отступила, но её фигура начала растворяться в густом, вязком тумане. Её черты становились всё менее различимыми. Баэльран потянулся к ней, но руки его проходили сквозь пустоту. Его ноги приросли к полу, а в ушах гремели последние слова: «Ты уничтожил всё». Они были уже не её голосом, а эхом собственного разума.

Баэльран открыл глаза с резким вдохом. Его тело вздрогнуло, как будто его разом проткнула дюжина стрел. Сердце бешено колотилось в груди, а в ушах всё ещё звучал её голос. Кровь стучала в висках, но перед глазами была лишь комната – та же, что и всегда. Камин, тонкие линии трещин на стенах, бокал на столе.

Баэльран медленно подошёл к камину, шатаясь, его собственное тело сопротивлялось каждому шагу. Тепло огня обжигало лицо, но не могло проникнуть внутрь, туда, где давно поселился холод.

Пустота, которую он носил в себе с момента смерти Аишалин, была подобна трещине, расколовшей его изнутри. Руки нащупали бокал на столе, и горькая жидкость мягко скользнула в горло, ненадолго прогоняя оцепенение. Но в отражении пламени он видел лишь себя – чужого, мёртвого внутри.

Его ладонь поднялась к лицу, смахивая капли пота. Мышцы дрожали, как если бы они помнили всё, чего он так старался забыть. Но память не отпускала. Сны и видения приходили каждую ночь, оживая с новой силой, а вместе с ними возвращались чувства, которые он пытался задавить – страх, ненависть, любовь. Всё смешалось в один болезненный ком, который разъедал его душу.

Когда он впервые узнал о беременности Аишалин, грудь будто окропило огнём. Дайнфаель… Это имя он не мог произнести без горечи. Тот, кого он называл другом, оказался тем, кто украл у него самое дорогое. Его ревность была не просто вспышкой – это было пламя, которое пожирало всё.

Он не мог терпеть мысли о том, что наследник, которому предстояло родиться, был не его. Настоящий альвзаид, чистокровный. Символ угрозы. Напоминание о том, что он никогда не будет тем, кем был Дайнфаель. Этот ребёнок не только угрожал его правлению, но и ставил под сомнение всё, ради чего он так долго боролся и старался.

Он вспоминал тот день, когда впервые решился на то, что казалось немыслимым. Приказ прозвучал холодно, без эмоций, словно это был рутинный акт правителя, а не предательство. Он заставил служанку подмешивать в чай Аишалин ядовитые травы. В те дни он всё ещё пытался убедить себя, что это нужно ради короны, ради Галерена. Но с каждым новым утром, глядя на неё, он понимал, как сильно ошибался. Это был не долг, не необходимость. Это была его слабость, его страх.

Каждое утро, когда он видел её, его душа корчилась от отвращения к самому себе, но руки оставались бездействующими. Он уже не был тем, кто когда-то любил Аишалин, не был тем, кто стоял рядом с ней в самые трудные моменты. Теперь он был захвачен жаждой власти и безжалостной ревностью.

Он надеялся, что этот поступок избавит его от страха. Что природа сделает своё дело, что всё закончится само собой. Но Аишалин оказалась сильнее, чем он мог себе представить. Её тело противилось яду, и каждый день, каждую неделю её беременность крепла, как и его ненависть. Эта борьба истощала его, заставляя с каждым днём всё сильнее ненавидеть себя и её. Сила Аишалин стала для него символом его поражения.

Он сжал кулаки до хруста, ногти впивались в кожу, оставляя кровавые полосы. Пламя в камине плясало, как будто издеваясь над ним, напоминая о внутренней борьбе, которая разрывала его на части. Тот день, когда служанка принесла ему мёртвое тело младенца, стал печатью в его памяти, которая никогда не смоется.

Холодное, крошечное тело, которое должно было стать угрозой его власти, теперь безжизненно лежало перед ним, напоминая о его собственном бессилии. Баэльран не мог не мог понять, что он чувствует. Облегчение? Ужас? Пустоту? Всё это смешалось в тугую петлю, которая до сих пор сжимала его горло.

Его соперник исчез, но тревога не покидала его. Это поражение не только ослабило Дайнфаеля, но и разрушило самого Баэльрана изнутри. Он понимал, что сделал, и понимал, что теперь не сможет вернуться назад.

Невозможно было забыть ту ночь. Ночь, когда он потерял последние крупицы своей души и предал всё, что когда-то придавало смысл его существованию. В его руках – тяжёлая бутыль с остатками крепкого вина, будто свидетель его разложения. Душу терзала чёрная пустота, которую ничто не могло заполнить. Его шаги эхом отзывались в длинных коридорах дворца, а за спиной будто тянулся шлейф чего-то необратимого.

Он вошёл в покои Аишалин, не скрывая своей тяжести, как зверь, чьи когти оставили незримые следы на мраморном полу. В этой комнате, наполненной сладковатым запахом её аромата, его гнев кипел, подхваченный этим запахом.

Аишалин спала. Её лицо, освещённое мягким светом луны, выглядело таким безмятежным, что на миг Баэльран ощутил горечь, болезненное напоминание о том, что он терял. Но это чувство мгновенно сменилось другими – злостью, ненавистью, хладной яростью. Её красота, прежде вызывавшая трепет, теперь была лишь вызовом. Её любовь к другому стала ножом, медленно рассекающим и так израненное сердце.

Баэльран замер у её постели, наблюдая за тем, как её грудь равномерно поднимается и опускается. Это спокойствие казалось ему издевательским. Внутри его что-то треснуло, но вместо того, чтобы отступить, он шагнул дальше.

Он стоял у её постели, молча, его шаги были тихими, взгляд – холодным и цепким. Она шевельнулась во сне, и легкое движение её плеч, казалось, дразнило его. Это видение одновременно завораживало и разжигало в нём ярость.

Баэльран наклонился к ней. Его дыхание коснулось её кожи, вызвав лёгкое дрожание. Она проснулась, едва открыв глаза.

– Баэль… – прошептала она, её голос был мягким, почти ласковым.

Этот звук был как плевок в лицо. Её голос, мягкий, почти ласковый, выворачивал его нутро наизнанку. Как она смеет? Как смеет звучать так невинно, когда её тело, её душа, её всё принадлежит кому-то другому?

Его рука быстро схватила её запястье с силой, и прежде чем он успел осознать, что происходит, она вскрикнула. Этот звук разорвал тишину, наполнив его странным, болезненным чувством удовлетворения. Она боролась, старалась вырваться и умоляла его остановиться, но он не слышал.

В его голове звучал только один голос – его собственный, наполненный болью и ненавистью. Она была слаба перед ним, и в этом он видел подтверждение своей силы. Но сила эта была отравленной, и Баэльран это знал.

Всё произошло слишком быстро. Казалось, время сжалось в один болезненный миг, лишённый ясности. Её страх, её сопротивление, её боль… Каждый её вскрик, каждая судорожная попытка вырваться из его хватки разжигали в нём странную смесь ненависти и триумфа. Это был бой, который он вёл не с ней, а с самим собой. Он смотрел в её глаза, широко раскрытые от ужаса, и не видел там ничего, кроме собственного отражения – искалеченного, опустошённого.

Он убеждал себя, что это необходимо. Что, сломав её, он докажет себе и всему миру, что способен удержать то, что считает своим. Что её сопротивление – лишь часть неизбежного, последняя преграда на пути к полной победе над собственной слабостью. Ведь слабость была недопустима. Для короля, для мужчины, для него самого.

В его голове вновь и вновь звучали обрывки мыслей: "Она предала меня. Она – причина моего падения. Если я её уничтожу, я смогу вернуть всё назад. Смогу вернуть контроль". Аишалин уже не была для него женщиной, которую он любил, соратницей, с которой он делил мечты и планы. Нет, она превратилась в воплощение его позора, символ его унижения, болезненное напоминание о том, что он потерял.

"Она мой враг," – шептал голос внутри. – "И враг должен быть побеждён".

Каждое её слово, сказанное раньше с нежностью, теперь воспринималось бы как насмешка. Каждое её движение – как попытка унизить его. Он сам загонял себя в эту ловушку, выстраивая вокруг неё образ разрушителя его мира. Он больше не видел её реальной, живой. Только иллюзию, которую создал его ум, и эта иллюзия требовала разрушения.

Женщина, которой он когда-то восхищался, исчезла. В ту ночь он смотрел на неё и видел только угрозу. Угроза его власти, его гордости, его права быть единственным в её жизни. Её красота, некогда вдохновляющая его, теперь казалась оскорбительной. Её связь с Дайнфаелем была лезвием, который она с наслаждением вонзала ему в сердце.

Он действовал не ради любви. Это не было ни страстью, ни желанием обладать. Это было неистовство зверя, отчаянно цепляющегося за ускользающую власть. Жажда контроля, желание уничтожить её связь с другим мужчиной, сделать её своей собственностью до конца – вот что двигало им. Он хотел не её любви, а её подчинения. Он хотел, чтобы она носила его наследника, чтобы каждое мгновение её жизни было отмечено его присутствием. Чтобы она была связана с ним навечно, даже если это означало её полное уничтожение как личности.

Но в эти моменты он, не осознавая, разрушал не только её, но и себя. Каждый её крик, каждое её движение против его воли лишь добавляло каплю ужаса в его ярость. И чем больше он терял контроль, тем сильнее убеждал себя в том, что это правильно, что это единственный способ удержать её рядом.

Тишина в комнате становилась невыносимой. Она словно давила, вытесняя воздух, погружая Баэльрана в вязкий мрак его собственных мыслей. Он стоял у края кровати, пристально глядя на измождённое лицо Аишалин. Когда-то это лицо было ему дорогим, напоминало о прошлом, полном надежд. Теперь же оно служило напоминанием о его собственном падении. Её глаза были закрыты, но казалось, что она видит его, пронизывая взглядом сквозь завесу боли.

Эта сцена – её безмолвное страдание, её слабость – казалась символом его победы. Но где-то глубоко внутри, вместо торжества, нарастало странное ощущение пустоты. Как трещина в зеркале, оно расползалось, заставляя его сомневаться, действительно ли он победил.

Баэльран медленно отошёл от кровати, как будто пытался создать дистанцию между собой и тем, что только что сделал. Один шаг назад, затем ещё один. Его тело двигалось само по себе, не слушая разума. В какой-то момент он оказался за пределами комнаты, но даже тогда он не осмелился оглянуться.

Её образ остался с ним. Не отпуская, преследуя в каждом движении, в каждом вдохе. Он знал, что это останется с ним навсегда. Это было не просто её страдание – это была его собственная смерть, его собственная гибель, запечатлённая в её молчании.

В тишине, которая раньше казалась благословением, теперь скрывалась бесчисленное войско кошмаров. Они приходили снова и снова, рисуя перед его глазами тот момент, когда он своими руками уничтожил всё.

Ночи сливались в единое бесконечное мгновение, лишённое звёзд, и он, как загнанный зверь, искал спасения от угнетающих видений. Наконец, не выдержав, Баэльран покинул свои покои. Его шаги эхом разнеслись по коридорам замка, как тени, подкрадывающиеся к нему самому.

Каменные своды подземелья встретили его глухим молчанием и сыростью. Здесь, под толщей земли, он искал уединение – место, где не достанут упрёки памяти. Дотянувшись до стены, он нашёл факел, и огонь робко разогнал полутьму, обнажая знакомую картину: массивный стол, нагромождённый книгами и свитками, среди которых смешались древние тайны и забытые знания.

Баэльран подошёл ближе. Его взгляд скользил по страницам, покрытым мелкими, выцветшими от времени знаками. Но каждая попытка сосредоточиться разбивалась о воспоминания. Перед глазами вспыхивал образ Аишалин: её пронзительный взгляд, полный ненависти, и её тело – теперь холодное, безжизненное. Эта картина горела в его сознании огнём, что невозможно потушить.

Его рука натолкнулась на что-то чужеродное: свёрток, спрятанный глубоко в углу, среди книг и пыльных свитков. Внимание Баэльрана приковала его ветхая обёртка, покрытая толстым слоем пыли и едва различимыми следами копоти. Это нечто выглядело так, будто его не трогали века. Сердце забилось быстрее – от любопытства или тревоги, он не мог сказать. Осторожно, как будто свёрток мог рассыпаться в прах от одного неосторожного движения, Баэльран развернул его.

Старый пергамент трещал под его пальцами. На его лице отразилась смесь недоумения и настороженности, когда он разглядел первые строки. Письмена, выведенные неуверенной рукой, выглядели так, будто они скрывают что-то большее, чем просто слова. Пыльные символы тускло блестели в свете свечей, и казалось, будто они шептали ему что-то, обвивая его разум.

На первый взгляд, это могло показаться ещё одним из тех бессмысленных предсказаний, которые веками переполняли архивы дворца. Легенды и мифы, которыми пользовались, чтобы укрепить трон или запугать народ. Но стоило Баэльрану углубиться в текст, как его уверенность начала рушиться.

Слова на пергаменте были пропитаны такой силой, что вцепились в Баэльрана, как острые когти. Откровения дракона Киизаса оживали перед его глазами, их значение становилось всё более ясным. С каждым мгновением сердце ускоряло свой ритм, а ладони покрывались холодным потом.

– Нет… – шёпот сорвался с его губ, хриплый и почти умоляющий. Он вглядывался в строки, но хотел лишь одного – перестать понимать их.

Ужас сковал его. Власть, которой он обладал, вновь казалась эфемерной, готовой исчезнуть в миг. В голове зазвенел страх; это было не просто пророчество, а воплощение угрозы.

Руки Баэльрана, которые он прежде держал спокойными даже в самых сложных ситуациях, теперь дрожали. Его пальцы сжимали свиток, оставляя на нём заломы. Мгновение – и он поднёс пергамент ближе к свече. Пламя медленно, но неумолимо охватило края. Баэльран наблюдал, как огонь пожирал каждую букву, каждую строчку, но вместо облегчения на его лице отражалась мрачная решимость.

– Я поступил правильно, – прошептал он. Он говорил сам себе, словно искал утешение в этом мучительном признании. – Это должно исчезнуть. Я не допустил, чтобы разрушение коснулось того, что строилось так долго.

Но даже в его собственных словах затаился шёпот сомнений. Глубоко внутри его терзала мысль, что всё это – лишь временное успокоение, сладкая оболочка, скрывающая горькую правду. Угроза приближалась, и она была ближе, чем когда-либо. Страх охватывал его, дразня его эго и заставляя каждую клеточку тела дрожать в ожидании надвигающейся бурной волны.

Собравшись с мыслями, он вышел из своего укрытия и шагнул в тёмные коридоры дворца. Каждый уголок казался пропитанным напряжением, и его шаги отдавались эхом. Ночь за пределами дворца была особенно тёмной, а сердце Баэльрана било тревогу, будто предупреждая о надвигающемся шторме. Подступало восстание, и он осознавал, что каждый его шаг лишь приближает неизбежное.

Когда он дошёл до дворцовой страже, его голос прозвучал резко:

– Усилить патрули. Следить за каждым. Сообщайте обо всех странных жителях. Любой, кто кажется подозрительным, должен быть арестован и доставлен в замок. Живым.

Страж кивнул, но Баэльран знал, что одних приказов недостаточно, чтобы подавить страх, разрастающийся в его сердце. С каждым мгновением образ свитка в огне вновь и вновь всплывал в его сознании. Уничтожить его оказалось недостаточно. Слова пророчества еще продолжали жить в его мыслях.

Он остановился у окна, ощущая, как холод камня пробирается по его ладоням, доходя до самой души. Его взгляд скользнул по ночному пейзажу – столица дремала, но с каждым мигом нарастала напряжённость из-за грядущего.

Он должен сохранить власть. Даже если для этого придётся утопить Галерен в крови.

X. Пробуждение

Когда первые лучи солнца, проникнув сквозь мутное окно, мягко коснулись пыльного пола, Оливер приоткрыл глаза и огляделся. Несколько мгновений он провёл в неподвижности, пытаясь осмыслить, где находится. Голова его была тяжела, а тело, казалось, погружено в какое-то странное оцепенение.

Он поднялся на локтях и медленно окинул взглядом комнату. Неровные стены, стол, на котором разбросаны знакомые предметы, рисунки и карандаши, а также старый шкаф у стены – всё это было до боли знакомо. Всё это было слишком правильно, слишком привычно.

Оливер закрыл глаза, стараясь восстановить последние обрывки воспоминаний. Пожар, треск деревянных балок, воздух, обжигающий лёгкие. А потом… взгляд. Странное существо, скрывающееся в тени. Этот образ вспыхнул в его памяти яркой вспышкой, вызывая дрожь в руках.

– Где я? – хотел сказать он, но его губы оставались плотно сжатыми.

Он сел, опустив ноги на пол. Доски были тёплыми, и это казалось слишком уютным для того, что он привык называть своей реальностью. Но прежде чем он успел сделать что-либо ещё, голос за спиной заставил его замереть.

– Наконец-то ты проснулся, – сказал голос.

Оливер замер. Сердце его мгновенно забилось быстрее, словно в нём завели мотор. Он повернул голову медленно, словно боялся, что слишком резкое движение разрушит эту хрупкую иллюзию.

Аделайн.

Он смотрел на неё с широко раскрытыми глазами, не дыша. Лёгкая улыбка тронула её губы. Каштановые волосы, небрежно собранные в косу, тёплые карие глаза, в которых отражалась искренняя радость. Она выглядела… точно так же, как он её помнил.

– Ты так долго спал, что я уже начала волноваться, – сказала она, подходя ближе и обнимая его за плечи.

Оливер сидел, не двигаясь. Его взгляд метался по её лицу, изучая каждую деталь. Он искал изъян, ошибку, хоть что-то, что могло бы объяснить это безумие. Это она… Или нет?

Сердце его сжалось. Он чувствовал, как по коже пробежала дрожь. Слишком много мыслей, слишком много вопросов, и все они застряли в его горле.

– Оливер? – голос Аделайн был мягким. – Что с тобой?

Он всё ещё молчал, не в силах ответить. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Это правда? Это дом? Я вернулся?

– Ты меня слышишь? – продолжала она, заглядывая ему в глаза. Её голос был полон беспокойства, он звенел в тишине, как будто их пространство было окружено чем-то невидимым и пугающим.

И вот тогда он открыл рот. Медленно, словно преодолевая непреодолимую преграду.

– Аделайн… – выдохнул он.

Собственный голос прозвучал гулким эхом в его ушах. Он мгновенно замер, а сердце словно остановилось. Это не может быть правдой. Грудь его сдавило, дыхание участилось. Он поднял руку к горлу, будто пытаясь остановить звук, который только что сорвался с его губ. Он говорил.

– Нет… – прошептал он, его горло саднило, словно каждая буква, произнесённая вслух, была болезненной.

Аделайн нахмурилась, её взгляд выражал беспокойство. Она шагнула ближе, потянувшись к его щеке, готовая снять с него тяжёлую завесу страха.

– Что случилось? – спросила она, касаясь его лица.

Оливер резко встал, отстраняясь от её прикосновения, словно оно обжигало. Сделав шаг к окну, он ощутил, как что-то внутри него ломается, как будто старые раны вновь открылись, готовые причинять боль.

Грудь его сдавило ещё сильнее, а в висках бешено стучала кровь. Он посмотрел наружу. Вместо улицы, вместо деревьев и людей – белый свет. Бесконечный, пустой, стерильный. Как в больницах. Это место не имело ничего живого, оно дышало холодом и отсутствием.

– Это не дом, – прошептал он для себя.

Он обернулся к Аделайн. Её лицо оставалось таким же, но теперь её улыбка казалась неживой, застывшей маской, не способной отразить ту радость, которую он так долго ждал. Это было горькое напоминание о том, что даже самые ценные моменты могут стать иллюзией.

– Я так скучаю по тебе, – его голос дрогнул. Он закрыл глаза, позволяя слезе скатиться по щеке. – Я люблю тебя.

Вдруг, резкий холод сковал его. Ледяная вода обожгла его лицо, и он мгновенно проснулся. Он вскочил на ноги, сердце колотилось, как будто пыталось вырваться из груди. Он судорожно хватался за горло, а его дыхание сбивалось. Инстинкты сработали, и он огляделся вокруг, его разум заполнила тревога и непонимание.

Перед ним возникла фигура – высокая, с острыми, будто высеченными чертами лица. Огненно-рыжие волосы пылали на фоне мертвенной бледности кожи, будто принадлежали чему-то живому, в то время как всё остальное казалось неживым, холодным. Но больше всего Оливера поразили глаза – ледяного голубого цвета с черными склерами, которые изучали его с настороженным вниманием.

Оливер почувствовал, как адреналин заполняет его тело, разгоняя остатки сна. Мысли метались: что делать? Атаковать? Бежать? Он резко прикусил губу, пытаясь взять себя в руки, но страх продолжал разрастаться внутри него.

– Кто… ты? – голос предательски дрогнул, прозвучав как хриплый шепот.

Фигура сделала шаг назад, и воздух между ними сгустился до осязаемого напряжения. Тело Оливера автоматически перешло в боевую готовность – мышцы напряглись, рефлексы настроились на борьбу или бегство. Он не хотел конфронтации, но инстинкты уже взяли над ним верх.

Поднятая рука дрожала, а сжатые в кулак пальцы выдавали внутреннюю тревогу. Глубокий вдох – необходимо оценить ситуацию прежде, чем действовать.

– Я спросил, кто ты? – повторил он, вкладывая в голос больше уверенности, чем чувствовал на самом деле.

Едва слова слетели с его губ, как ночь взорвалась оглушительным рыком. Звук был настолько мощным, что земля под ногами задрожала, а вода в реке застыла в мелкой ряби, словно сама природа испугалась. Оливер резко обернулся, сердце заколотилось в бешеном ритме. Казалось, рычание разрывало воздух со всех сторон одновременно, эхом отражаясь между деревьями.

Мельком, Оливер заметил, как незнакомец достает меч из ножен, ранее скрытых под плащом.

Шаг вперед – и Оливер осознал, что это существо, несмотря на юный облик и меньший рост, внушает еще больший страх. Попытка отступить закончилась падением – корень дерева подставил свою коварную петлю. Споткнувшись, он упал рядом с потертой сумкой, инстинктивно закрыв лицо руками в ожидании удара…

Но вместо этого услышал быстрые шаги, удаляющиеся в направлении рычания. Незнакомец стремительно скрылся между деревьями, оставив Оливера в полном недоумении. Тяжело дыша, он смотрел ему вслед, когда новый, более громкий рев раздался совсем близко.

Оливер медленно повернул голову – и застыл. Из темноты леса выступила массивная тень. Ларгуиз. Чудовище, о котором когда-то рассказывала Рамона. Истории, которые он, назло ситуации, пропускал мимо ушей, теперь возвращались к нему с пугающей ясностью.

Его тело, покрытое коротким жёстким мехом цвета тёмно-коричневого с пятнами золотого, казалось, поглощало свет. Мощные лапы с острыми когтями бесшумно ступали по земле, будто хищник слился с самим лесом. Широкая морда с гигантскими клыками, способными разорвать на части любого противника, источала холодную угрозу. А его глаза… Яркие, проницательные, с огненным отливом, они выискивали каждое движение, каждый звук.

Тело Оливера сжалось от страха. Он не мог пошевелиться, как будто невидимые путы сковали его на месте. Ларгуиз был уже рядом. Его рык, низкий и гулкий, вновь разорвал тишину леса, заставив сердце Оливера бешено заколотиться.

Бежать.

Но было слишком поздно. Чудовище занесло лапу для удара, и Оливер понял, что это конец. Сверкнувшие в темноте когти приближались, словно клинки, готовые пронзить его плоть.

Зажмурившись, он ожидал неизбежное. Раздался резкий свист – пронзительный. Ларгуиз замер, его лапы застыли в воздухе, а затем он рухнул на землю с глухим ударом, который отозвался в каждой клеточке тела Оливера.

Не веря своим глазам, он поднял голову. В свете луны силуэт незнакомца вырисовывался чётко и жутко: его одежда была забрызгана кровью, а меч капал темной жидкостью, которая, казалось, испарялась, не достигая земли.

Чудовище, готовое разорвать его на части, теперь лежало мёртвым, уродуя лес своей массивной тушей. Тёмная кровь растекалась вокруг, создавая зловещие лужи. Даже в смерти его глаза, широко распахнутые и полные ненависти, казались живыми. Они словно говорили: «Ты спасся, но не думай, что это конец».

Холод от взгляда Ларгуиза проникал в самую душу Оливера. Запах крови заполнил воздух, вызывая тошноту. Разум кричал: «Беги!» , но страх сковал его ноги, словно они были прикованы к земле. Вокруг царила жуткая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком его сердца.

– Чего расселся? – голос незнакомца прорезал тишину, и Оливер вздрогнул, словно вырвался из очередного кошмарного сна.

Оливер медленно поднялся, всё ещё потрясённый произошедшим. Его взгляд метался между незнакомцем и тушей чудовища, лежащей в нескольких шагах. Это существо спасло его жизнь, но что-то в его холодном, отстранённом выражении лица вызывало недоверие. Слишком спокойный, слишком уверенный – будто убийство огромного зверя было для него рутиной.

Незнакомец выпрямился, бросив на Оливера короткий взгляд, полный раздражения. Затем он без единого слова развернулся и направился прочь, явно ожидая, что Оливер последует за ним.

Оливер замешкался, бросив последний взгляд на мёртвое чудовище, закрывая рот, будто его вот-вот стошнит. Но оставаться одному в лесу казалось ещё более опасным вариантом. Он поспешил за рыжеволосым, продираясь сквозь хлеставшие ветви и кусты, которые цеплялись за одежду, пытаясь удержать его.

Лес становился всё гуще, а тьма – плотнее. Лишь изредка пробивающийся свет луны помогал ориентироваться. Каждый шаг давался с трудом: треск веток под ногами казался оглушительным, тогда как незнакомец двигался бесшумно, слившись с окружающим миром.

Внезапно тот резко остановился и бросил через плечо:

– Смотри под ноги. Здесь каждое движение может стоить тебе жизни.

Оливер кивнул, чувствуя, как страх вновь смешивается с недоверием. Но спорить не стал – они продолжили путь. Вскоре деревья расступились, открыв небольшую поляну, залитую холодным светом луны. Здесь воздух казался спокойнее, а тени – менее угрожающими. Незнакомец окинул место быстрым взглядом и начал собирать сухие ветки с ближайшего дерева.

– Ночуем здесь, – произнёс он коротко, не удостоив Оливера даже взглядом.

Оливер кивнул и направился в указанную сторону. Дыхание постепенно выровнялось, но мысли продолжали метаться в хаосе. Почему эон спас его? Что ему нужно? Вопросы множились, но ответов не было. Оставалось лишь подчиниться странной ситуации.

Рыжеволосый тем временем разжёг костёр. Уверенные движения, высекание искр из кремня – всё это выглядело так, будто он делал это сотни раз. Пламя разгоралось медленно, постепенно заполняя поляну мягким светом. Незнакомец сел на корточки у огня, его глаза внимательно следили за язычками пламени, как если бы они могли рассказать ему что-то важное.

Тишина повисла в воздухе, прерываемая лишь потрескиванием огня и редкими шорохами леса. Оливер всё ещё стоял, наблюдая за огнём. Тепло постепенно растекалось по его телу, но чувство тревоги не отпускало. Незнакомец, который только что спас ему жизнь, был странно молчалив. Ни вопросов, ни попыток узнать, кто такой Оливер. Это немного успокаивало, но в то же время ему становилось не по себе. Он лишь думал: "Все в этом мире такие странные?".

Молчание затягивалось. Незнакомец бросал ветки в огонь, полностью погружённый в свои мысли. Лес вокруг продолжал жить своей жизнью: где-то вдалеке слышались шорохи, редкие звуки ночных существ. Тишина казалась напряжённой, почти осязаемой.

Наконец, рыжеволосый поднял взгляд и, не отрываясь от огня.

– Гал, – коротко бросил он, словно это должно было объяснить всё.

Оливер на мгновение замер, переваривая услышанное. Казалось, незнакомец специально старался не развивать разговор, но в его голосе не было ни агрессии, ни отстранённости – лишь сухая констатация факта. Гал. Просто имя.

– Оливер, – также коротко ответил он.

Гал быстро окинул Оливера взглядом, словно пытаясь увидеть что-то за пределами его лица. Затем он снова вернулся к своим делам – вынул из небольшого мешка острый нож и маленький сверток. Оливер следил за каждым его движением, стараясь не выдать своего беспокойства. Гал развернул сверток, и в тусклом свете костра Оливер увидел несколько мелких тушек дичи. Движения Гала были уверенными, будто он повторял их тысячи раз.

Куски мяса быстро оказались на ветках, и запах свежей пищи начал наполнять поляну. Оливер смотрел на еду с голодным блеском в глазах, но страх перед незнакомцем был сильнее. Он чувствовал, как его желудок сжимается, словно пытаясь съесть сам себя.

– Почему один? – спросил Гал, продолжая готовить, будто вопрос был задан только для того, чтобы нарушить тишину.

Оливер замер. Вопрос повис в воздухе, как что-то неуместное, но неизбежное. Он отстранился, смотря на Гала с новым выражением лица. Возможно, это было недовольство. Или просто осознание того, что он попал в ловушку собственных страхов.

– Это ты, – тихо произнес Оливер, его голос звучал так, будто он говорил сам с собой. Горло пересохло, и слова царапали его изнутри.

– Я? – Гал медленно повернулся к нему, недоуменно приподняв бровь.

– Ты был у дома, – сказал Оливер громче, хотя его голос все еще дрожал. – Когда… когда поджег его.

Гал выдохнул, положил ветку с едой на сумку и встал. Он подошел к Оливеру, накрыл его плечо своей рукой. Оливер мгновенно напрягся. Гал был ниже его, едва доставал до середины его лица, но его взгляд был острым, от чего Оливер невольно задержал дыхание, чувствуя, как воздух вокруг становится гуще.

– Ты, наверное, сильно ударился головой, когда потерял сознание, – сказал Гал, покачав головой. Он снова сел, взял ветку с мясом и продолжил есть, словно ничего не произошло.

Оливер метался взглядом, пытаясь найти хоть что-то, чем можно защититься. Но вокруг была только темнота, костер и этот странный парень.

– Я не поджигал ничего, – сказал Гал, его голос звучал устало, будто он уже много раз объяснял это кому-то другому. – Я спас тебя, идиот.

– С-спас? – недоверчиво бросил Оливер. – Ты был единственным, кто там был.

– Единственный? Кроме целой толпы жителей вокруг дома? – усмехнулся Гал. – Скажи спасибо, что я спас тебя, иначе ты бы сдох. Не от огня, так от бродячих зверей. Или жители поняли бы, кто ты есть.

Сердце Оливера забилось быстрее. Он почувствовал, как его мысли начинают хаотично двигаться, как будто кто-то намеренно запутал их.

– Поняли бы "что"? – спросил он, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Оливер прикинул ситуацию: ему было шестнадцать, он выглядел хилым, но был выше и, возможно, более ловким, чем Гал. Напасть на него? А что из этого получится? А вдруг ситуация станет хуже? Или, может быть, Гал действительно спас его? Оливер выдохнул, отбросил панику и устало сел рядом с огнем, но не слишком близко к незнакомцу.

– Кто я, по-твоему? – спросил он, подняв взгляд на Гала. Благодаря свету костра Гал наконец смог рассмотреть его лицо.

Едва дёрнув бровью, он протянул ему ветку с мелкой тушкой, уже заметно пропеченной. Оливер посмотрел сначала на еду, потом на Гала. Его живот трещал, словно пытался съесть сам себя. Не дожидаясь ответа, он протянул руку и взял пищу.

– Я охотился в лесу и, когда возвращался, увидел огонь, – сказал Гал, откусывая кусок мяса. – Думал, есть кто-то внутри или нет, а затем заметил… тебя. Ты сразу отключился, как только вылез, и я не знал, что делать. Забрать тебя домой не мог, сам понимаешь почему, поэтому пошел в лес. Думал, так безопаснее. Нам двоим.

– Мог бы оставить меня там, меня бы нашли мои… – Оливер осекся. – Меня бы нашли потом.

– Ты странно выглядишь, – сказал Гал, продолжая есть. – До этого не встречал тебя нигде. У меня не было времени думать. Я… решил, что выживать вдвоем легче, чем одному. Особенно сейчас.

Оливер вскинул брови и посмотрел на него. Существо, которое до этого разделало зверя в три раза больше себя, теперь говорило о том, что ему нужна компания? Он фыркнул, но не стал ничего отвечать.

– Ну, так… кто ты? – Гал доел тушку и, вытерев губу, посмотрел на него, ожидая ответ.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что ты… – он попытался подобрать слово. – необычный?

Оливер недоумённо посмотрел на него, ожидая, что он скажет что угодно, но не это. Проглотив последний кусок прожаренной, будто резиновой, туши, он кивнул, отбросив ветвь на котором мгновение назад покоилось неизвестное съеденное им существо.

– Пусть будет так.

После этих слов тишина снова окутала их. Оливер почувствовал, как внутри него борются два чувства: благодарность за спасение и растущее недоверие. Гал выглядел надежным – слишком надежным. Именно это беспокоило Оливера. Все казались ему врагами, и теперь, когда рядом был этот загадочный, но опасный юноша, страх лишь усилился.

Спасение для совместного выживания? Как бы ни так.

Ветер слегка усилился, прошелестел листвой деревьев, и костер на мгновение разгорелся ярче. Гал молча рылся в своей сумке, а Оливер тем временем пытался понять, что делать дальше. Ночевка рядом с этим парнем, какой бы благодарности он ни заслуживал, казалась плохой идеей.

Прошло немного времени, и вскоре Гал, не произнося ни слова, просто улёгся у костра. Его лицо в мягком свете пламени стало спокойным, почти безмятежным. Через несколько минут он уже дышал ровно и размеренно, давая понять, что заснул. Огонь продолжал мерцать, охраняя их маленькую поляну от темноты и неизвестности.

Оливер продолжал сидеть, глядя на этот огонь, который казался единственным живым существом в этой бескрайней пустоте. Звуки леса – шорохи, треск веток, далёкие голоса ночных обитателей – проникали в его сознание, но не успокаивали. Наоборот, они усиливали чувство тревоги, которое всё это время жило внутри него, как заноза, которую невозможно вытащить. Его взгляд медленно соскользнул на Гала, который спал, казалось, безмятежно, не беспокоясь о возможных опасностях. Но Оливер не мог позволить себе расслабиться. Он знал, что должен действовать сейчас, пока у него есть шанс. Бежать. Уйти, пока тот спит.

Он поднялся медленно, будто боялся разбудить не только Гала, но и саму ночь, которая наблюдала за ним своими невидимыми глазами. Незнакомец спал спокойно, даже не пошевелившись. Оливер подкрался к нему, стараясь не издать ни звука, и тихим движением схватил его сумку. Внутри она была тяжёлой, будто в ней хранились не только вещи, но и частица чужой жизни. Затем он незаметно отступил от поляны, оставляя своего спасителя позади.

Лес снова поглотил его, как только он сделал первый шаг прочь от костра. Тьма стала плотной, почти осязаемой, будто кто-то специально накинул на него покрывало, чтобы скрыть от мира. Оливер шёл всё дальше, стараясь двигаться как можно быстрее, но при этом не издавать шума. С каждой секундой он чувствовал, как напряжение внутри ослабевает. Теперь он снова был один, и никто не сможет ему навредить.

Но вместе с этим к нему вернулось и осознание. Один. Совсем один.

Глупо было идти одному в ночь? Возможно. Но Оливер считал: оставаться с незнакомцем, что одним лихим движением разрубил тушу в два раза больше него, затея еще более глупая.

Оливер шагал через Галерен, чувствуя, как каждое его движение становится всё тяжелее. Всё вокруг казалось чужим и враждебным, и он не знал, как справиться с этим. Лес жил своей жизнью: каждое дерево шуршало, каждый куст и шорох вновь стали угрозой. Он не знал, кто или что могло подкрасться, и каждая его мысль превращалась в страх, будто даже собственные шаги могли выдать его. Он слышал звуки, но не мог понять, что их вызывает – не животные ли это, не твари, которых он ещё не видел в этом мире?

Думать о том, как он оказался здесь, было слишком больно. Его руки сжались в кулаки, в памяти пронзила картинка того, как он бежал – с сумкой Гала. Он ведь не хотел ничего плохого. Не хотел воровать. Просто хотел перестать быть в опасности. И сейчас эта сумка была с ним, словно часть его самого, как напоминание о том, что он принял чужую помощь и предал её. Он чувствовал, как тяжесть, сумки или его поступка, тянет его вниз.

«Он прекрасно выживал до этого, значит, выживет и сейчас», – успокаивал он себя. Но эти слова звучали фальшиво, как плохо настроенная скрипка. Он знал, что это не так. Выжить – это одно, а вот жить… Жить здесь, в этом мире, где каждое мгновение может стать последним, где доверие стоит дороже золота, а одиночество режет глубже любого клинка, – это совсем другое.

Выдохшись, он остановился у реки, оглядываясь по сторонам. Он осмотрел лес вокруг себя. Холодный, мрачный, угрожающий. Он вспомнил, как когда-то смотрел телевизионные шоу о скаутах. Там всё казалось проще. Собери ветки, разведите костёр – и будет тепло и безопасно.

Оливер попытался собрать хворост, но его руки дрожали от усталости и волнения. Он провёл несколько минут, пытаясь потереть палки друг о друга, чтобы развести огонь, но безуспешно. Затем, нервничая и проклиная себя за неумелость, он нашёл кремень и сталь в сумке и, поблагодарив мысленно Гала, высек искры, зажигая небольшое пламя. Это было далеко не так, как в шоу, но ему удалось. Он вздохнул с облегчением, но чувство облегчения было мимолетным.

Пока маленький огонь тлел, Оливер соорудил примитивное укрытие из веток и листвы, но оно было неуклюжим и едва держалось. Он несколько раз ронял ветки, порезался об острые сучки, и злость на самого себя разгоралась в груди. Он ударил кулаком по земле, сорвав раздражение на мелочах. Всё шло не так.

Когда, наконец, укрытие было закончено, он попытался устроиться внутри. Оливер лёг на землю, закутавшись в одежду, и почувствовал, как его мышцы расслабились, но сознание оставалось напряженным.

Ворочаясь, не в силах поймать сон, он начал занимать свои мысли потоком воспоминаний о семье – надеясь, что их тяжесть упадёт на него, заставив отключиться.

***

Холод окутал тело Оливера, как только он проснулся, дрожа от утреннего мороза, который напоминал о том, что мир вокруг него чуждый. Он потерял счет времени, скитаясь по этому таинственному лесу в поисках затаившегося пристанища – чего-то, что могло бы его спасти. В глубине души он чувствовал горечь за то, что не побежал за Рамоной, не остался с Галом, что вышел на улицу в тот день, когда все изменилось.

В его дыхании чувствовалось напряжение, когда он осознал, насколько холодно. Кожа покалывала, а мышцы болезненно напрягались, как будто каждый новый день ставил перед ним задачи, которые он не был готов решить.

На его голове неожиданно сидела маленькая птица, беспокойная, клевавшая его спутанные волосы. Ее мелкий клюв был болезненным и раздражающим, и, не осознавая, как это произошло, он резко отмахнулся от нее рукой.

Оливер встал, пытаясь продолжить свой путь, но вокруг него лишь расстилался лес и пара полянок – ни единой души. Это было, возможно, худшим, ведь он не знал, чего ожидать, когда сделает еще один шаг в этом безлюдном мире.

Мысли всё чаще уводили его домой, к тому миру, который был когда-то. Но воспоминания расплывались, становились всё более неясными. Он не знал, что искать, не знал, как вернуться, но продолжал идти. Как живой мертвец, будто в поисках чего-то, что никогда и не существовало.

"Я простой подросток, я должен учиться, поступить в колледж, а не выживать," – мысли бесконечно кружили в голове, заставляя его снова и снова сдерживать слёзы, поднимающиеся в его глазах.

"Ты не выживаешь," – шептал внутренний голос, – "Ты умираешь."

Его взгляд терялся в пустоте, глаза рисовали образы семьи, друзей, но едва он пытался подойти, как они исчезали. Он встал на колени у очередного ручья, жадно подставив лицо к воде. Она была холодной, горькой. Это не приносило облегчения. Голод стал постоянной пыткой, и Оливер уже не думал о том, как выжить. Он просто двигался вперёд, надеясь, что хотя бы что-то изменится.

– Я хочу домой, – прошептал он, стиснув зубы. Тоска и боль смешались с отчаянием, слёзы подступили к глазам, и он дал им, наконец, покатиться вниз.

Он сидел так долго, пока последние лучи солнца не начали скрываться за горизонт. Вокруг становилось темнее и холоднее, но Оливеру было всё равно. Он устал – от Галерена, от бесконечной неизвестности, от постоянного страха и одиночества. Его тело дрожало от внутренней пустоты, как будто весь мир вокруг замер.

Когда слёзы иссякли, он глубоко вздохнул и встал, заметив как впереди, между деревьями, что-то показалось. Узкая просека открывала путь к поляне, где виднелись обугленные руины. Деревня – сожженная и пустая. Оливер замер.

Сначала он хотел отвернуться, убежать. Но голод скрутил его живот, и он понимал, что должен найти хоть что-то, чтобы выжить. Нужно было двигаться дальше, даже если каждая клетка его тела кричала о том, что ему нужно спрятаться. Оливер медленно взял себя в руки и направился к развалинам.

Он шел осторожно, избегая треска веток под ногами, затаив дыхание, чтобы не привлекать ничьё внимание. Тропа, по которой он двигался, была узкой и заросшей, как будто сама природа хотела спрятать его от любых глаз. Но на полпути, еще не добравшись до деревни, Оливер вдруг окоченел – впереди показалась группа существ. Стражники.

Оливер затаил дыхание, прячась за деревом, когда услышал, как первый стражник, с грубым голосом, нарушил тишину:

– Они все еще прячутся, – прошипел один из них. – нужно дочистить деревню. Этот сраный бунт должен закончиться, пока мы не потратили на них слишком много времени.

Второй, молодой стражник, явно сомневался и тихо возразил:

– Но… они же просто жители. Может, не все из них поддерживали бунт? Это не совсем справедливо…

Первый стражник усмехнулся, его глаза недобро блеснули.

– Простые жители? Ты, видно, новенький, раз не понимаешь, как это работает, – презрительно фыркнул он. – Король не зря приказал уничтожить всех. Королева мертва, понимаешь? Бастующие могут выглядеть как мирные жители, но ты хоть раз задумывался, что станет, если оставить хотя бы одного в живых? Снова начнется восстание.

– Но дети… женщины… – второй стражник мельчал, понизив голос. – Они не могут быть виноваты…

– Ты что, жалеешь их, что ли? – презрительно хохотнул первый стражник. – Они не смогут вырасти без отцов. А если вырастут, то, знаешь, кем станут? Мстителями. Каждый из них захочет отомстить, и ты сам получишь нож в спину, если хоть один из них выживет. Король прав. Нужно выкорчевать это дерьмо, чтобы не дать новой заразе проклюнуться.

Молодой стражник замялся, его взгляд метался по сторонам, будто он искал хоть одно оправдание, чтобы не слушать этого приказа.

– Да, но… Неужели нет другого способа? Мы можем…

– Послушай, сопляк, – прервал его первый стражник, злость закипала в его голосе. – Тебе здесь не о чем думать. Твоя работа – следовать приказам. Не мудри, кто прав, кто виноват. Или ты хочешь присоединиться к этим ублюдкам? На их стороне никто не выживет.

Второй стражник стиснул зубы, сжал кулаки, но ответить не осмелился. В нем боролись сомнения, но страх и преданность к приказам заглушали его внутренний голос.

Оливер прижался к дереву, ловя обрывки чужого разговора. Слова складывались в хаотичную картину, но общий смысл был ясен: стражники пришли добить выживших. Бастующие? Королева? Почему они так упорно стремятся к разрушению?

Мысли метались в голове, сплетаясь в узел. Он слышал то, чего не должен был слышать. Он вообще не должен был здесь быть. Всё, что происходило в Галерене, всегда проходило мимо него – когда он жил с Рамоной и Алмором, ему было всё равно. Теперь он жалел об этом больше, чем мог бы представить.

Сквозь деревья он увидел, как стражники вдруг сорвались с места. Из развалин показалась женщина с двумя детьми. Оливер затаил дыхание. Сердце сжалось от беспомощности – мать с детьми. Он, должно быть, был среди бастующих – подметил Оливер.

Стражники приблизились к ним с мечами. Оливер ошарашенно смотрел на то, что сейчас могло произойти и на секунду застыл, но затем его пальцы нащупали увесистый камень у земли. Он не знал, что должен сделать, но знал одно: он не мог просто стоять и смотреть. Рука дрожала, но он сжал камень крепче и, собрав все силы, бросил его в сторону стражников.

Камень ударился о дерево с громким стуком, и двое стражников мгновенно повернулись в ту сторону. Оливер резко пригнулся, укрывшись за густыми зарослями, его сердце бешено колотилось в груди. Он не знал, помогло ли это женщине, но хотя бы на несколько мгновений внимание стражников было отвлечено.

– Это еще что такое? – стражник взглядом пытался найти источник шума.

– Я… пойду проверю, – пробубнил второй и направился в сторону Оливера.

Он застыл, едва дыша – его охватил парализующий страх. Оливер бросил последний взгляд на женщину с детьми, которые успели скрыться в руинах, воспользовавшись моментом. Оливер медленно попятился назад, не дождавшись, пока стражники приблизятся, развернулся, рванув вглубь леса и оставив позади всё, что видел.

Каждый шаг был осторожным, он крался, стараясь не издать ни звука. Сердце стучало так громко, что казалось, его могут услышать даже с расстояния. Этот стук сопровождал его, как мрачная симфония, рисующая образы неизбежной гибели.

Когда он убежал на достаточное расстояние, Оливер наконец позволил себе выдохнуть. Его сердце всё ещё гремело, но теперь это был иной ритм – адреналин смешивался с коротким ощущением радости и гордости. Он не попался. Он был жив.

Оливер привалился спиной к дереву и закрыл глаза, снова погружаясь в свои мысли. Стражники говорили об опасных бастующих. А если те, кому он пытался помочь, действительно виновны? Может, королевская стража была права? Может, он вмешался во что-то, чего не понимал? А если его поймают?

Его руки слегка дрожали от осознания, насколько близок он был к провалу. Ветер, пробежавший по лесу, заставил его вздрогнуть. Он едва выбрался. Что, если в следующий раз не повезёт? Что, если его действия приведут к катастрофе? Он не знал, что делать, но одно было ясно – возвращаться в город или деревню было опасно. Оливер продолжал идти дальше по тропе, глубже в лес, не имея четкого плана, только стремление избежать любого контакта с кем-либо. Он не доверял больше ни миру, ни себе.

XI. Старик

На лесной тропе, когда адреналин начал спадать, Оливера настигли неприятные ощущения. Лихорадка. Понимая, что без пищи или лекарств долго не продержится, он стал искать что-то съедобное. Сухие листья шуршали под ногами, но ягоды, в которых он мог быть уверен, так и не попались ему на глаза.

Сбор трав оказался более простым занятием. В памяти всплыли слова Рамоны, которая однажды рассказывала ему о местных растениях, когда знакомила его с жизнью Галерена. Это был один из немногих моментов, которые он постарался запомнить. Хотя знания были поверхностными, они давали хотя бы минимальное представление о том, что может спасти, а что – убить. Или, возможно, он просто хотел верить, что знает достаточно.

Оливер осторожно сорвал несколько листьев, но пробовать их сразу не решился. Трава славилась своими целебными свойствами, однако любая ошибка могла стать для него фатальной.

Продолжая путь, он вновь и вновь осознавал, что теперь всё зависит только от него. Холодный ветер пробирался под изношенную рубашку, заставляя тело дрожать ещё сильнее. Каждый шаг давался с огромным трудом: мышцы ломило, а каждый вдох отзывался болью в груди. Пробираясь вдоль реки, он чувствовал, как сознание начинает затуманиваться. Воздух, насыщенный влагой, казалось, медленно затягивал его в пучину забытья.

На берегу реки, среди диких трав и коряг, Оливер наконец потерял силы и упал, ощущая, какая земля под ним холодная и сырая. Он прижал руки к себе, пытаясь хоть как-то согреться, но бесполезно. Лихорадка поднималась, глаза лихорадочно бегали, а мысли становились всё более обрывистыми. Из последних сил он потянулся к траве, которая всё ещё хранила свет своего серебристого свечения.

– Хоть что-то сделай… – пробормотал он себе под нос, сорвав несколько мягких листьев. – Всё равно умру…

В этот момент его внимание привлекло нечто странное. Из теней между цветами появились маленькие существа с переливающимися крыльями – розовыми, голубыми и зелёными. Шилании. Оливер не знал, кто они такие, и его усталый разум уже отказывался воспринимать происходящее как реальность. Эти крылатые создания казались ему галлюцинацией, вызванной лихорадкой.

– Я схожу с ума, – мелькнуло в голове.

Одно из созданий, с ярко-розовыми крыльями, пролетело совсем близко, едва касаясь его лица своим перламутровым светом. Оно оставило после себя едва заметный след, который тут же растворился в воздухе. Оливер попытался проследить за ним взглядом, но не успел. Нервно усмехнувшись, он отправил в рот несколько листьев сорванной ранее травы. Они оказались горькими, но принесли с собой лёгкую прохладу, будто оживляя его изнутри.

Он потерял счёт времени. Реальность вокруг расплывалась, и лишь слабый шум реки и шелест травы удерживали его на грани сознания. Руки продолжали дрожать, но вместе с этим возникло странное чувство умиротворения, словно кто-то мягко убаюкивал его, позволяя погрузиться во тьму.

***

Оливер лежал без сознания на палящей земле, его тело едва подавало признаки жизни. Солнечный зной прожигал его кожу, и кажется, что смерть была уже неотвратимой. Но в тот момент, когда он сдался, когда его сознание почти ушло в тень, что-то холодное и влажное коснулось его кожи. Это было странное ощущение – прохлада среди жаркого, пыльного мира. Он едва мог понять, что происходит, но на слух улавливал странные всплески, как будто чьи-то мокрые шаги касались земли. Что-то или кто-то осторожно поднял его за плечи, приковывая его к настоящему.

Когда Оливер открыл глаза, перед ним стоял старик, лицо которого казалось вырезанным из камня, обрамлённое белыми волосами, которые вились, как водоросли. Его кожа была покрыта редкими пятнами чешуек, напоминая рыбий покров, и жабры на шее придавали ему ещё более чуждое, загадочное выражение. Однако его взгляд не был враждебным. В глазах старика читалась простая, искренняя забота, не ставшая обременительной.

Он подхватил Оливера без лишних слов и начал не спеша перетаскивать его через поляну, в сторону леса. Все его движения были слаженными и уверенными, как будто для него это было чем-то привычным. Силы покидали Оливера, но его несли, и с каждым шагом мир вокруг становился всё менее понятным. Сквозь густые деревья он видел дома, но не такие, как видел раньше. Грубые, мхом и лишайником покрытые хижины, среди которых он был не первым странником.

Он очнулся в маленькой, полутёмной хижине. Внутри было прохладно, и воздух напоминал затхлый подвал. Оливер лежал на грубой, но удивительно тёплой постели, укрытой старым, обветшалым одеялом. Сначала он не мог понять, где он и что произошло. Сердце колотилось в груди – всё вокруг было чуждо, незнакомо, в воздухе витали странные запахи.

Оливер резко сел, ощущая, как земля качается под ним, а когда попытался встать, заметил фигуру в углу. Это был старик: сидел на табурете и спокойно подтачивал нож, не обращая внимания на его напряжение. Сидел, будто такая сцена – его повседневная реальность, без каких-либо тревог.

Оливер почувствовал тревогу, которая схватила его за горло. Существо перед ним было слишком чуждым, слишком странным, и всё его существо вопило о том, чтобы бежать, но тело не слушалось – оно было слишком слабым. Старик уловил его движение, отложил нож и встал. Каждое его движение было плавным и неторопливым, как если бы он пребывал под водой, каждое движение совершалось с большой осторожностью.

– Что вы такое? – прохрипел Оливер, откашливаясь от жгучей сухости в горле.

Старик лишь усмехнулся, наливая в стакан воду с графина и протягивая ему.

– Это мне, наверное, следует спрашивать, парень, – ответил он, скрестив руки и внимательно глядя на него. Затем выдохнул, как будто этот диалог слишком рано начинать. – Еда на столе, если сможешь есть. Если нет – подожди, пока силы не вернутся. Не спеши.

Оливер молча смотрел на старика, всё ещё не в силах поверить, что это не сон. Старик снова сел на своё место и продолжил подтачивать нож, не обращая внимания на тревогу и растерянность Оливера. Он снова погрузился в тишину, а Оливер вновь утонул в мутном, безжизненном сне.

Прошёл день. Сила медленно возвращалась, но мысли оставались всё такими же туманными. Старик приходил несколько раз, приносил еду, ставил её на стол, уходил, не требуя ни слов, ни объяснений. Он не задавал вопросов. В этом молчании была какая-то странная дружелюбность, будто сам факт его присутствия был достаточен для того, чтобы ощутить заботу. Без давления, без ожиданий – просто забота.

На следующее утро старик подошёл к Оливеру, когда тот, опершись на стену, впервые смог сесть без помощи.

– Вижу, ты уже немного оправился. Пора что-то делать, – произнёс он, прищурившись и небрежно указывая на дверь. – Воды в колодце нет. Иди, принеси.

Слова старика звучали просто, но в них сквозила неприкрытая необходимость – без дела здесь не оставались. Оливер, хотя и был полон сомнений, знал, что без действия не будет и восстановления. Страх сковывал его тело, но он понимал: если останется здесь, его силы так и не вернутся. Кивнув, он осторожно поднялся и, стиснув зубы от боли, шагнул за порог.

Свежий утренний воздух встречал его, как долгожданное облегчение. В этом месте пахло морем, сыростью и травами, пропитанными солёным ветром. Этот запах был странно успокаивающим, хотя он не мог избавиться от ощущения, что каждый вдох забирал последние силы. Болезненные ощущения отступили, но лишь на мгновение. Как только Оливер сделал несколько шагов, в его сознание снова вернулся страх.

Он двигался осторожно, ссутулившись, стараясь спрятать лицо. Глупо было выходить с открытой головой, поэтому он взял первое, что попалось под руку – какую-то тряпку, и покрыл голову так чтобы его почти не было видно.

Он не поднимал головы, не желая встречать чужие взгляды, но всё равно чувствовал, как невидимые глаза сверлят его спину. Деревня продолжала жить своей размеренной жизнью: кто-то чинил сети, кто-то возился с рыбой, а другие обменивались короткими фразами, полными того простого тепла, которое бывает только в местах, где ничего не угрожает. Одна девочка даже посмотрела на него с улыбкой. Для них это был обычный день. Для Оливера – испытание.

Когда он подошёл к колодцу, его руки дрожали, как у человека, стоящего перед серьёзным испытанием. Он уже взялся за верёвку, как вдруг его взгляд зацепился за нечто странное. Листок бумаги был прикреплён к столбу неподалёку, и Оливер почувствовал, как что-то в нём подсказывает, что это не обычная бумажка. Он подошёл ближе, чтобы рассмотреть, стараясь оставаться как можно более незаметным.

На листовке был изображён силуэт. Оливер замер, потому что узнал в этих чертах что-то очень знакомое. Силуэт был не похож на существ, которых он видел в Галерене. Короткие, взъерошенные волосы, глаза с белыми склерами, что сильно отличалось от обычных глаз местных жителей. Но самое главное – у этого силуэта были слишком обычные черты: круглые уши, сильно выраженные линии на лице, и что-то в позе… Человек.

Оливер ощутил, как земля уходит из-под ног. Он не знал, что именно написано на листовке, он не умел читать, но само это изображение – эта странная фигура, которой не должно было быть в Галерене, – заставило его сердце замереть в груди. Он смотрел на это и ощущал ужас, будто на картинке был изображён он сам.

Страх захлестнул его. Он инстинктивно вырвал листовку со столба и побежал обратно в хижину, не думая ни о чём, только о том, как успеть скрыться. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, а ноги едва его держат. Каждое мгновение было наполнено паникой: что, если его заметят? Что если деревенские уже знают, что он чужой? Что если они уже ищут его?

Он забежал внутрь, едва стоя на ногах. Захлопнув дверь, Оливер прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Старик сидел, как всегда, в своём кресле, внимательно смотрел на него. Оливер протянул ему листовку. Его руки ещё дрожали от страха, а пальцы с трудом сжимали бумагу.

Старик не сразу взял листовку. Он внимательно рассматривал рисунок, потом медленно перевёл взгляд на Оливера. Молчание тянулось, как тяжёлое бремя, а Оливер ощущал, как всё вокруг сжалось, становясь плотным и невозможным для дыхания. Он не мог произнести ни слова – страх сковал его.

– Плохо дело, – его голос был твёрдым, но в нём проскользнула тревога, которую Оливер уловил сразу.

– Что там… написано? – еле выдавил из себя он, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Старик внимательно взглянул на него, понимая, что тот не умеет читать. Он вздохнул и начал медленно зачитывать вслух:

– "При встрече с подозрительными фигурами сообщайте в столицу без задержек. Любая оплошность может стоить вам жизни, а за неповиновение предусмотрено жестокое наказание."

Слова вонзились в его сознание, как раскалённые гвозди, прожигая разум. Холодные, безжалостные, они проникали в его голову с каждым словом, с каждым звуком, оставляя след, который Оливер не мог стереть. Эти слова эхом звучали в его голове, выплёскивая панические мысли: "За ним могут следить. Его могут выдать." Мысль разрасталась, как ядовитый корень, проникая в каждый уголок его сознания, наполняя его страхом.

Не думая ни о чём другом, Оливер вырвал листовку у старика. Он взглянул на него с опаской, боясь, что тот может его выдать, но, не выдержав, упал на колени перед ним.

– Что мне делать? – прошептал он, едва сдерживая слёзы. – Я…

– Что-что, – старик встал и, не сказав больше ни слова, подошёл к шкафчику, откуда достал свёртки и засунул один в рот. – Не будешь выходить. Тебя здесь никто не видел толком, а если и видел, то молчать будут. Никому эти проблемы не нужны.

– А если…

– Не "если". Ты вон какой хиляк, еле на ногах стоишь, – он поджёг свёрток во рту. – Куда ты пойдёшь? Рухнешь тут же, как только ночь встретишь.

– Я не могу… – он боролся с собой. Конечно, ему хотелось остаться, но страх за старика, который помогал ему все эти дни, брал верх. – Что если… уже кто-то доложил и…

– Как тебя зовут? – перебил старик, касаясь его плеча. Кожа старика была склизкой, и Оливер невольно вздрогнул. Но быстро назвал своё имя. – Оливер, ты можешь идти куда угодно, но не после того, как я спас твою шкуру. Оклемайся, и пойдёшь, не оглядываясь.

Эти слова обожгли Оливера. Он хотел чувствовать, что оставаться здесь – это правильный выбор. Здесь было относительно безопасно, тихо, и в душе теплилась мысль о том, что он мог бы переждать, найти укрытие, пока всё не уляжется. В хижине, пусть и временной, было что-то утешающее, как будто она была последним островком спокойствия в этом бушующем мире.

– Но ведь если никто не скажет, то никто и не узнает, – думал он, но тут же осознал, как глупо это звучит.

Не успел он дать ответ, как в двери постучали. Старик махнул ему головой, приказывая скрыться в одной из комнат. Оливер жалобно скривил лицо, но подчинился. Он стоял у двери, прислушиваясь к каждому звуку, чтобы понять, что происходит.

Старик открыл двери спокойно, без малейших признаков волнения.

– Это он? – спросил стражник, молодой парень, держа меч в руках, но не направляя его на кого-либо. Он посмотрел на девочку, стоявшую рядом с ним.

Оливер, выглядывающий через щель в двери, узнал её – ту самую девчонку, которая улыбнулась ему, когда он шёл к колодцу.

– Я его ни разу не видела до этого, он пошёл сюда и всё, – она улыбалась так, будто это какая-то игра. Будто она сделала что-то, за что её должны обязательно похвалить.

Стражник кивнул другому и они ворвались внутрь, толкая старика, чтобы пройти внутрь и всё осмотреть.

– Это незаконно! – старик отбросил потухший свёрток в сторону. – Понятия не имею, о чём эта девка говорит!

Он сделал шаг, затем второй, и, дотронувшись до плеча одного из стражников, попытался остановить их.

Кровь, стекающая с меча. Крики девочки. Тело, с глухим ударом, упавшее на деревянный пол.

– За неповиновение предусмотрено жестокое наказание, – раздался угрожающий шёпот стражника, эхом отражаясь в голове Оливера.

Он отскочил от двери, его сердце тяжело колотилось, страх сковал тело. Он отполз к стене, его глаза расширились от ужаса, когда он увидел, как яркая струя крови расползалась по полу, смешиваясь с пыльной грязью. Крики девочки становились всё громче, смешиваясь с шумом толпы, которая собиралась снаружи.

Все его нутро кричало: «Прячься!», но он оставался на месте, буквально замороженный от страха, не смея даже дышать. Каждый звук, каждый шорох по дереву заставляли его вздрагивать. Он не мог понять, как мир так быстро превратился в кошмар.

Когда один из стражников открыл последнюю дверь, Оливер зажмурил глаза, будто это могло его спасти. Стражник, на мгновение теряясь в шоке от, быстро взял себя в руки и направил меч на Оливера.

– Вставай, – бросил он холодно, надеясь, что Оливер понимает его.

Оливер молчал, свернувшись в комок, как дитя, желающее исчезнуть за завесой страхов. Другой стражник вошёл внутрь, но был так же поражён увиденным нечто, что по сей день являлось лишь детской страшилкой.

– Существует… – пробубнил он, но, под грозным взглядом товарища, быстро опустил глаза, как будто был наказан. Подхватив Оливера за подмышки, он грубо поволок его к выходу, игнорируя панические движения мальчика.

Оливера начало трясти. Нельзя. Не сейчас. Не так! – эта мысль крутилась в его голове. Он начал дергаться, вырываться из рук стражников, крутясь, что случайно ударил одного по лицу. В ответ он получил сильный удар по голове и моментально обмяк.

Стражник цокнул языком и, не теряя времени, поднял его на плечи и вытащил из хижины.

Когда они вышли на улицу, деревня встретила их злыми взглядами, полными осуждения и неприязни. Женщины, которые ещё минуту назад стирали бельё и готовили еду, теперь пытались успокоить плачущую девочку. Она явно корила себя за то, что привела стражников к старику. Упреки жителей только усиливали напряжение, создавая неприятное ощущение надвигающегося бедствия.

Толпа сгущалась, поглощая всё вокруг, и настороженные взгляды местных жителей следили за телом, которое держал один из стражников. Оливер пытался сосредоточиться на хоть одном человеке, но всё плыло перед глазами. В горле стояла тошнота, всё кружилось, и до его ушей доходили лишь шёпоты.

– Альте… – один из мужчин забежал внутрь хижины и прошипел что-то, что Оливер уже не мог уловить.

Сознание медленно ускользало от него, унося с собой последнее спокойствие, которое было в этой деревне до его появления.

***

Альте сидел в кресле, облокотившись на его бок, и пил из старого, потертого стакана. Напротив него на стуле расположился его друг – старый, еще более измученный жизнью мужик с лицом, покрытым пеплом. Он смотрел на Оливера, который уже какое-то время был без сознания.

– Ты совсем выжил из ума, – сказал он, сделав глоток обжигающей жидкости. – Оставить его под носом у всех! Ты хоть понимаешь, что это значит?

– А что мне было делать? – фыркнул Альте. – Оставить его на корм зверью?

– Альте, – друг допил жидкость и со звоном поставил стакан на столик перед ними. – Он не твой сын. Он вообще… – он посмотрел на Оливера. – Вообще непонятно кто.

Альте вздохнул и откинулся на спинку кресла. Он не хотел спорить, но слово «непонятно кто» резануло по ушам.

– Я знаю, – тихо произнёс он. – Я знаю, что не он. И что я тоже не отец ему. Но он здесь. Если бы не я, он бы не пережил и дня. Сам-то смог бы его бросить?

Друг поджал губы и тяжело вздохнул, как будто пытался осмыслить всю ситуацию. Он встал, шагнул к окну, но так и не взглянул на тёмный угол, где лежал Оливер.

– Ты не можешь взять в дом всё, что встречается на твоём пути, Альте, – проговорил он тихо, но с тяжестью, словно это была давняя истина, которую они оба должны были понять. – Ты видишь в нём своего, а он… не твой. Всё, что ты можешь для него сделать – уберечь его сейчас. Но рано или поздно это выйдет боком.

Альте отвернулся. Он не хотел отвечать. Эти слова резали сердце, ведь они касались самого больного. Он вгляделся в лицо Оливера.

– Но не сегодня, – сказал Альте, на этот раз уверенно, словно оправдывая себя. – Мы живём в такие времена, когда у всех день может оказаться последним. Так какая разница, когда подыхать?

– Ты идиот, – друг вздохнул и тяжело опустил плечи. – но если тебе нужно, я здесь. Только помни, ты не один. Это всё может закончиться не так, как ты думаешь.

Альте взял новый сверток и закурил, его взгляд потускнел, как капли жидкости, скользящие по краю стакана. Мысли пропали, остались лишь пустота и глухое эхо его слов.

XII. Последствия

Мириель оказалась в просторных покоях, где воздух был наполнен ароматами влажных лепестков и холодного камня. Её внимание привлекла женщина в центре комнаты, облачённая в длинное, струящееся платье. Она казалась загадочной, её лицо словно скрывала тонкая дымка, а черты постоянно менялись, ускользая от взгляда Мириель. Блестящие красные волосы обрамляли бледное, почти призрачное лицо, а глаза, полные боли, смотрели сквозь неё.

– Кто ты? – хотела спросить Мириель, но слова застряли в горле, будто поглощённые туманом.

Обернувшись, она заметила мужчину в дальнем конце зала. Король. Его лицо было холодным и резким, взгляд – тёмным и безэмоциональным. Он смотрел на женщину с отстранённостью, которая вызывала дрожь. Когда Мириель наконец смогла разглядеть её лицо, сердце её сжалось.

– Ты никогда не будешь стоить даже его волоса, – голос женщины дрожал, но осанка оставалась гордой. – Ты никто и стал кем-то только благодаря ему!

Он даже не пошевелился, его взгляд не изменился. И чем громче она говорила, тем тише казался его молчаливый ответ. Мириель не могла понять, почему сердце её сжалось от ужаса, как будто она была свидетелем чего-то настолько интимного, что её сознание отказывалось это принимать.

– Говори, что хочешь, Аиша, – произнёс он, аккуратно застёгивая запонки. – Я больше не притронусь к тебе. Я сделал то, что считал нужным. Смирись… – он бросил взгляд на её живот. – С этим.

– Не думай, что я не поступлю с этим отродьем так же, как ты поступил с моим ребёнком! – выкрикнула она, ударив его по щеке. Затем, наклонившись к его лицу, прошептала с холодной яростью: – Если потребуется, я собственными руками выскребу его оттуда.

Его лицо исказилось от гнева. Он схватил её за челюсть и с силой бросил на кровать, нависнув сверху. Зажав её руки, он прошипел:

– Если с ним хоть что-то случится, готовься к тому, что весь Галерен будет утопать в крови. Каждый житель, каждая душа этого проклятого королевства будет слышать шепот, что всё это затеяла ты.

Аишалин злобно смотрела на него, тяжело дыша. Он, остановив взгляд на её губах, отпустил запястья, поднялся и, взяв сюртук, вышел из комнаты.

Сцена сменилась так внезапно, что Мириель едва успела осознать, что теперь находится в другом месте. Мервена, её мать, держала на руках младенца и спешила по длинным коридорам дворца.

Мириель не сразу поняла, что этим младенцем была она сама. Холодный камень отзывался эхом на каждый шаг, а воздух был пропитан тревогой. Мервена часто оглядывалась, её хватка становилась всё крепче.

Когда они добежали до темной, почти скрытой комнаты, их встретила Аишалин. Теперь она стояла в углу, её лицо было мокрым от слёз, но даже в этой уязвимости сохранялось что-то благородное.

– Возьмите, – прошептала она, дрожащими руками протягивая Мервене брошь, сияющую бордовым светом. Она плакала, её голос был почти не слышен за тяжёлым дыханием. – Никогда не… всегда носите её, всегда, слышишь? Она защитит вас.

Мириель стояла в стороне, её сердце колотилось. В глазах Аишалин читался страх, она держала брошь, как последнюю надежду.

– Придумал чушь, и думаешь в это поверят? – послышался голос позади Мириель и она обернулась.

Аишалин сжимала кулаки до крови. Перед ней стоял Баэльран. Он подошёл к ней, взял за руку и повёл к трону. Усевшись, он улыбнулся – холодно, хищно.

– Уже поверили. Твой дорогой друг, – его лицо скривилось на мгновение. – уже отбывает последние деньки в башне.

– Ты… – она замахнулась на него, но он крепко схватил её предплечье и, встав, повёл её к окну.

– Посмотри, Аиша, – он положил голову ей на плечо так, что она могла почувствовать его дыхание. – Весь Галерен вникает во всё, что я говорю, – затем он повернул её лицом к себе. – Я копил власть не для того, чтобы кто-то мог её так легко отобрать. Даже ты.

– Ублюдок, – сказала она, сломившись. По её щеке скатилась слеза, которую она не хотела ему показывать. Баэльран прикоснулся губами к влажной дорожке, и Аишалин резко отстранилась. – Он всё узнает, и тогда… – вытирая лицо, продолжила она. – Ты пожалеешь обо всём.

Окружающее начало расплываться. Мириель, пытаясь ухватиться за что-то, почувствовала, как проваливается в пустоту. Она зажмурилась…

И резко открыла глаза. Её тело было влажным от пота, а сердце бешено колотилось. Инстинктивно она коснулась броши на своей груди, ощутив холодный металл под пальцами.

Обрывки сна всплывали в её памяти: лицо Аишалин, залитое слезами, её отчаянная мольба, обращённая к Мервене. Что связывало их? Почему именно она видела это?

Она вновь попыталась понять, как брошь могла её спасти от Дайнфаеля. Как она могла противостоять магии столь могущественного существа? Эти мысли заставили её задержать дыхание. Брошь казалась простой вещью, но в ней явно таилась сила, превосходящая понимание Мириель. Это осознание, пусть и смутное, всё же вернуло ей каплю уверенности.

– Что ты такое? – прошептала Мириель, разглядывая брошь. Свет, пробивающийся сквозь грязные оконные стёкла, играл на её поверхности мягкими отблесками, создавая причудливые узоры. Она поднесла её ближе, словно надеясь увидеть ответ в металле.

Мириель знала, что Мервена была служанкой королевы. Но почему королева отдала такой ценный предмет обычной служанке? И что скрывалось за печалью в глазах Аишалин? Каждый вопрос порождал новые загадки, и каждая загадка углубляла чувство тревоги.

Брошь молчала. Её холод был неизменен, как и тайны, которые она хранила. Мириель раздражённо вздохнула и спрятала её в карман. Время для размышлений закончилось. Она больше не могла позволить себе отвлекаться на прошлое, когда настоящее требовало решительных действий.

***

Её шаги глухо отдавались по старым камням улиц, пока она вновь направлялась к нижнему городу. Мириель, укутавшись в капюшон, шла вперёд, но в её груди больше не было привычного тревожного трепета или всплеска эмоций. Всё казалось блеклым, даже разрушенные здания, в которых когда-то кипела жизнь, теперь были лишь пустыми оболочками. Город умирал, и она чувствовала, как и внутри неё что-то угасает.

Когда она вошла в нижний город, ей бросились в глаза грязные листовки, развешанные на каждом углу. Их угрожающие слова поблёскивали под светом солнца: приказ короля.

Эти слова обожгли её сознание. Оливер. Её первая мысль была о нём. Если его ещё не нашли, он в опасности. Смертельной. Эти листовки были предупреждением, но также это было безмолвным криком страха, который король пытался навязать городу.

Она замедлила шаг, оглядываясь на жителей, которые беспокойно спешили по улицам, их лица были мрачными и подавленными. Никто не разговаривал громко, лишь тихий шёпот пролетал мимо неё. Это было как тихая паника – скрытая, но всепоглощающая.

Она подошла к одному из торгашей, который быстро шагал мимо, нагруженный узлами с вещами. Его глаза метались из стороны в сторону, и, казалось, он был готов в любую секунду броситься прочь.

– Что происходит? – спросила Мириель, ухватив его за локоть. Его лицо резко повернулось к ней, и она увидела в его глазах страх.

– Ты что, слепая? Мы должны уйти, все, – прошептал он сдавленным голосом, оглядываясь, будто боялся, что кто-то подслушает. – мы сгниём тут, а им будет плевать. – затем он, поставив узелки на ящики, взял её за плечи. – Убежище. Я слышал, как стражники говорили о мятежниках, мы все сдохнем, если еще на минуту останемся здесь!

– Что за убежище? – спросила она снова, пытаясь понять больше. Мужчина покачал головой и, не отвечая, поспешил дальше, словно его жизнь зависела от скорости его шагов.

Мириель смотрела вслед уходящему мужчине, пытаясь собраться с мыслями. Убежище. Её взгляд скользил по лицам жителей – бледным, изможденным, полным страха и тревоги. Все спешили покинуть город, оставляя свои дома, имущество и прошлое.

Оглянувшись, чтобы удостовериться в безопасности, Мириель последовала за ними. Толпа сплотилась настолько плотно, что некоторые вставали на ноги друг другу, стремясь как можно быстрее пройти через городские ворота. Никому не было дела до остальных, стражники лишь равнодушно смотрели, думая: "Вы все равно обречены".

Мятежники. Она должна была их найти. Она протиснулась между жителями, пытаясь не попасться на очередной сапог. Ноги давили, но ей было всё равно. Выбравшись из толпы, она вышла за городские стены и увидела мир, который всегда был её, но теперь предстал перед ней впервые.

Она пошла вперед, следуя за теми, кто еще сохранил силы. Кто-то падал по пути от голода, а некоторых рвало от долгого перехода. Мириель морщилась каждый раз, когда кто-то не мог продолжать идти.

К западу уходил гнилой, пересохший пейзаж – протоптанные тропы в грязи, пологие холмы, поросшие кустарником, да треснувшие от мороза дорожки вдоль замёрзших канав. Люди шли, вытянутые цепочки сплетались и разламывались, как старые плетёные сетки. Многие пытались поддерживать друг друга, но с каждым шагом это становилось всё труднее. Некоторые молчали, сосредоточенные на тяготах пути, кто-то едва слышно всхлипывал, а кто-то просто упал и больше не поднимался.

Мириель, стиснув зубы, шла. Мысленно она повторяла: "Двигайся. Только двигайся". Слишком много происходило вокруг, чтобы испытывать жалость к себе или же долго думать о том, кого уже потеряли. Она продолжала, переставляя ноги, почти не чувствуя холода, впитавшегося в тело. Самый сильный страх был позади, в городе.

Еду, которую ей сунул в руки мужчина с деревни еще вчера, она берегла, как талисман. Ела понемногу, но челюсти всё равно постоянно сводило; слишком резкий вкус, солёный и плотный, вызывал спазмы в горле. А вода… она осторожно пила понемногу из кожаного мешка, стремясь утолить жажду. Каждый глоток обжигал её, но она снова находила силы подняться.

К вечеру всё тело гудело. Толпа редела. Те, кто ещё тянули ноги, выглядели так, будто скоро тоже развалятся на земле. Всё чаще ряды замедлялись, всё больше тел оставалось позади. Мириель понимала: нельзя идти со всеми. Они – мишень. Если найдут их, найдут и её. На мгновение она оглянулась, сверху холма глядя вниз, на бесконечную полосу сломленных фигур, на щели между телегами, где кто-то скрылся, а кто-то больше не скрывается – лежит, брошенный.

Вдалеке просматривалась чёрная полоса деревьев. Мириель долго смотрела на них, оценивая. Тьма сгущалась, и лес казался ей не местом спасения, а пастью какого-то чудовища. Но разве это не лучше? Тех, кого найдут на открытых равнинах, будет бесполезно оплакивать. Она в последний раз сделала глоток из кожаного мешка – вода была холодной и с неприятным вкусом, – и направилась туда, к лесу.

Заскрипели ветви, внезапный ветер выл в темноте. Шаги становились осторожнее. Лес будто дышал, томно и тяжело. Мириель остановилась, прислушиваясь к шуму ветра, который обманывал: вот, кажется, малумы ломают ветки где-то рядом. Её пальцы дрожали. Каждый звук заставлял сосредоточенно сжимать испачканный край своего плаща. Обман или нет – она шла.

Она вышла из леса почти к рассвету. Первое, что ощутила, – запах дыма. Стойкий, жёсткий, от которого заныло в груди. Тогда, как через костёр, как через горячий воздух, мелькнули тени. Ещё два шага – и перед ней открылась рыбацкая деревня, перекосившаяся от долгих бурь и грязевых приливов.

Но дым пах не уловом.

Посреди деревни собралась толпа: низкорослые бедные хижины сливались в одно место. Она медленно двинулась туда. На первый взгляд, жители были почти безмолвны, но эти звуки… Она вслушивалась и вдруг поняла, что это не молчание, а шёпот и сдержанный плач. Сердце оборвалось. Раненый, мёртвый… Что-то явно случилось. Она ступила ближе – тяжело, будто шаги её утонули в липкой грязи. В центре, склонившиеся фигуры жителей. На насестах и оградах мерцали незажжённые факелы.

Подойдя ближе, она увидела яму – свежевырытую. Все лица сразу слились в общую картину: злые и подавленные, испуганные, тёмные. Некоторые женщины держали детей за плечи, не давая подойти. Мужчины стояли чуть в стороне, молча, утирая пот и перемазанные землёй ладони, выглядели как статуи: не плакали, не смели даже говорить.

– Что случилось? – выдавила Мириель наконец. Никто не ответил. Она снова подошла ближе. Когда подняла глаза, то увидела, что около свежей могилы трое мужчин держали что-то на покрывале. Тело. Её взору явилось побледневшее лицо, покрытое синюшным налётом и красными пятнами. Старик. На его коже чешуя уже давно застыла, а грудь искажала рана, из которой больше не сочилась кровь.

В толпе кто-то не выдержал:

– Это его наказание! Все знали, что он собирался. Незачем было помогать, оставил бы его гнить в лесу – и сам бы не сгнил!

– Заткнись! – выкрикнула женщина в синем платке. – Как ты можешь так говорить? Сколько Альте для тебя сделал!

– Сделал, конечно, – мужчина плюнул под ноги. – А теперь у нас особый контроль. Подумать только, из-за человека! – он усмехнулся, будто сама мысль об этом была полной глупостью.

Мириель вздрогнула и подошла ближе, остановившись прямо перед ним. Она смотрела на него снизу вверх.

– Где… он? – спросила она, едва сдерживая дрожь.

– Кто? Человек? Надеюсь, он кормит землю, – бросил он раздражённо. Потом, заметив её выражение, выдохнул. – Забрали его, вырубили и унесли. Куда – не знаю. А ты что, переживаешь? Знаешь его?

Мириель не ответила, лишь отрицательно кивнула, отступая в сторону. Больше она не могла вынести этого мрака. Но один факт продолжал двигать её вперёд, заставляя искать хоть какую-то зацепку – Оливер был здесь.

Она встала позади толпы, пытаясь уловить хоть одно слово, хоть один шёпот, но ни одного признака не заметила. Стояла так, пока её не дернули за рукав. Она обернулась и увидела девочку – с опухшими глазами и покрасневшими от слёз щеками, как после пощечин, подметила Мириель.

– Я-я… – прошептала девочка, глядя на Мириель. Глухой, подавленный голос словно надрывал её сердце. – Я… позвала дяденек… Они… сказали, что надо говорить… и… зарубили, прямо там… И з-забрали…

– Куда забрали? – Мириель нахмурилась, чувствуя, как в груди сжимаются внутренности. Она подалась вперёд, ожидая ответа. Но девочка только всхлипнула, зарыдав. Мириель схватила её за плечи, встряхнула. – Куда, я спрашиваю?

– Я… с-слышала, – девочка снова затряслась от слёз. – Я слышала… в-во дворец. Человека.

Мириель стояла, ошарашенно глядя на девочку, её слова словно прорезали её тело надвое. Казалось, что страх и усталость не могли затмить осознания. Она чувствовала, как вокруг всё становится ясным и одновременно разрушается. Сковало чувство безнадежности. Она не стала больше трясти ребёнка, не нужно было этого. Просто опустила руки и отошла в сторону, оставив её в этом мраке стоять одной.

"Я ведь была так близко," – эта мысль пронзала разум. Мириель с трудом сглотнула, комок в горле перекрыл дыхание. Боль и ярость, радость и страх – всё перемешалось в один болезненный клубок. Её бросало в жар, потом в леденящий холод.

Это открытие давало ей надежду, но одновременно сдавливало грудь. Судьба снова тянула её назад, туда, где она ждала только смерть и ужас. Всё это время она пыталась убежать, спасаясь от того, что казалось неизбежным, а теперь её принуждали вернуться обратно.

Первый порыв был прост – отказаться. Смириться. Разрешить себе сломаться и признать, что она одна. Но она не могла. Не давала себе этого сделать.

***

Мириель, едва сдерживая дрожь, спряталась в маленькой холодной пристройке на краю деревни. Окно было заколочено досками, и сквозь щели пробивался лишь слабый свет луны, освещая пыльный пол и грубые стены. Ветер стучался в щели, его резкие порывы едва касались её ушей, но не приносили успокоения. Сон не шёл. После полуночи, когда холод стал почти невыносимым, она устроилась у стены, свернувшись в комок, пытаясь хоть немного согреться. Единственное, что грело её изнутри, была мысль о том, что Оливер жив. Хоть кто-то, кого она знала, всё ещё дышал.

Деревня встретила рассвет мёртвой тишиной. Жителей и так было немного, но теперь казалось, что за ночь их стало ещё меньше. Кто-то исчез, кто-то заперся в домах, надеясь, что деревянные двери и хлипкие засовы защитят их. Мириель вышла за пределы деревни, обходя рыбацкие лодки и деревянные мостки, уткнувшиеся в мутные воды реки. День предстоял долгим, и она знала, куда ей нужно идти – в Альвзаидские сады, в Верхний квартал столицы. В этот чистый, вычурный мир, где правили порядок и безопасность. Но старый маршрут был уже невозможен. Она выбрала путь вдоль другой стороны леса, где тропы были запутанными, но, возможно, хоть немного безопасными.

Путь был тяжёлым, каждая мысль давила на неё. Но всё изменилось, когда за её спиной раздался первый крик. Звонкий, пронзительный – он разорвал её усталый разум, как огненная вспышка. Реальность будто разлетелась в пепел, оставляя её без опоры и сил.

Её ноги замерли. Грудь окаменела. «Нет-нет-нет», – прошептала она себе, пытаясь прогнать наваждение. Второй крик прозвучал совсем близко. Резко обернувшись, Мириель увидела сквозь разрежённые деревья:

Деревня пылала. Пламя было не просто огнём – оно казалось живым, ревущим чудовищем, поглощающим всё на своём пути. Вдыхая тяжёлый, едкий воздух, Мириель пыталась сдержать панический приступ, что бил её по нервам. Но тут её взгляд упал на фигуры, что скользили между огнями. Чёрные пятна, плавно растекающиеся по земле.

Мириель замерла. Внутри всё оборвалось.

Сердце сжалось, а в ушах прозвучал дикий, режущий звук – такой острый, что казалось, он разрывает её изнутри. Она не могла пошевелиться. Их фигуры, их лица… нет, это даже нельзя было назвать лицами. Это были маски – искажённые, растянутые над черепами, словно кожа была слишком тонкой для того, чтобы скрывать то, что под ней скрывалось. Они не были живыми, но и мертвыми их тоже нельзя было назвать. Лысая блестящая кожа трескалась, как земля после долгой засухи, и каждая трещина источала что-то чёрное, липкое, напоминающее гниль. От каждого их движения воздух наполнялся шершавым звуком, будто они терли друг о друга старые кости.

И вот, один из них повернулся к ней. Мир вокруг сжался в одну точку, всё потеряло форму и смысл. Его глаза… нет, это даже нельзя было назвать глазами. Это были провалы, полные жара и голода, горящие так ярко, что она чувствовала, как этот огонь прожигает её насквозь. Никаких эмоций, никакого раздумья – только голод. Простой, первобытный, бездонный. Хоть она стояла далеко, это не давало ей ни капли спокойствия. Казалось, его взгляд может достать её, где бы она ни находилась.

Словно воплощение самого кошмара, его конечность потянулась в её сторону. Длинные, тонкие пальцы, покрытые жёсткой, потрескавшейся кожей, заканчивались острыми чёрными когтями. Когда один из когтей вонзился в дерево рядом с домом, где она ночевала, раздался хруст, и на коре остался кровавый след, который медленно растекался, будто дерево истекало жизнью.

Мириель почувствовала, как внутри всё сжалось до боли. Её ноги задрожали, и она сделала шаг назад, потом второй. Но каждый её шаг был пропитан ужасом, будто сама земля под её ногами хотела удержать её, не пустить прочь. Она знала, что должна бежать, но страх сковал её движения, заставляя двигаться медленнее, чем хотелось бы.

Вдалеке, за пределами деревни, жители пытались сопротивляться. Мужчины хватали всё, что могло стать оружием: ржавые мечи, вилы, косы, даже обломки досок. Они стояли на окраине, образуя шаткий строй, но их движения были неуверенными, будто руки отказывались подчиняться. Их лица блестели от пота, а глаза метались между тенями, приближающимися к деревне. Никто из них не был воином – лишь простые земледельцы, кузнецы, рыбаки, чьи руки привыкли к плугу и молоту, а не к оружию.

Женщины бежали. Они тащили детей, укутанных в тряпье, стараясь увести их как можно дальше. Но побег был бесполезен. Твари двигались быстро, их длинные конечности позволяли им пересекать расстояния огромными скачками. Один из малумов настиг группу женщин, спрятавшихся за сараем. Его когтистая лапа взметнулась в воздухе, и следующее мгновение тело одной из них рухнуло на землю, разорванное пополам. Кровь брызнула во все стороны, заливая пыльную землю и стены сарая. Дети закричали, но их крики тут же оборвались, когда другой малум вонзил свои когти в спину женщины, которая пыталась закрыть собой ребёнка.

Мужчины, видя это, зарычали от ярости. Один из них бросился вперёд, занося над головой ржавый меч. Он ударил по вытянутой конечности малума, но клинок лишь скользнул по коже, оставив едва заметную царапину. В ответ тварь повернулась к нему, её горящие глаза полыхнули яростью. Она ударила его когтем, и мужчина упал, его грудь была разорвана так сильно, что внутренности вывалились наружу. Остальные попятились, но страх сменился отчаянием. Они знали, что у них нет шансов, но продолжали сражаться, потому что отступать было некуда.

Крики заполнили воздух – крики боли, ужаса, ярости. Одна из женщин схватила горящий факел и бросилась на малума, который загнал её дочь в угол. Она ударила его факелом по лицу, и тварь отшатнулась, издав пронзительный звук, похожий на скрежет металла. Но её победа была недолгой – другой малум схватил её за волосы и резко дёрнул назад, вырывая кусок кожи вместе с черепом. Её тело упало рядом с ребёнком, который уже не мог кричать – только смотрел широко раскрытыми глазами.

Мириель слышала эти звуки, даже находясь далеко. Каждый крик, каждый хрип, каждый удар металла о плоть отзывался в её голове, словно она сама стояла там, среди этого кошмара. Она чувствовала, как её ноги подкашиваются, но заставила себя сделать ещё шаг, потом ещё один. Она знала, что если останется, то разделит их судьбу. Но внутри всё рвалось на части. Как она могла уйти? Как могла оставить их там?

Перед ней была её брошь. Она вытащила её, почти не замечая, как её рука дрожала. Этот маленький кусочек металла был её единственным шансом. Она сжала его, надеясь, что это спасёт хотя бы кого-то. Но брошь осталась холодной, не подала ни малейшего признака жизни. Не было ни света, ни тёплого ощущения, которое когда-то наполняло её душу уверенностью.

"Почему ты ничего не сделала?" – подумала она, обвиняя то ли брошь, то ли саму себя.

Мириель остановилась на мгновение, глубоко вздохнув, но воздуха было недостаточно, чтобы хоть немного успокоить её.

«Я бы ничего не смогла сделать», – успокаивала она себя.

Надежда угасла в груди, и она почувствовала, как внутренний мир рушится, как будто каждый кусочек её жизни сгорает вместе с деревней. Она пыталась найти в себе силы хотя бы для одного шага назад, чтобы вернуться и попытаться что-то изменить, но не смогла. Всё было бесполезно.

«Беги, Мириель!» – этот голос в голове продолжал звучать, но не мог отвлечь от того ужаса, который теперь прочно заполнил её душу.

Она бежала. Ужас перед тем, что было сзади, и перед тем, что ждало её впереди, заглушал разум. Но она продолжала бежать, не оглядываясь.

XIII. Безопасность

Дворец

Оливер очнулся резко, с шумным вдохом, отшатнувшись назад.

Первое, что он увидел – небо.

Точнее, потолок, высокий и массивный, украшенный золотистыми узорами, которые переливались в мягком свете, словно живые. Его глаза расширились, пытаясь осмыслить, где он находится. Оливер быстро сел, оглядываясь вокруг. Комната была огромной, величественной, будто созданной для кого-то гораздо более важного, чем он сам.

Это не подвал.

Не клетка.

Он лежал в огромной кровати с тяжёлыми шёлковыми покрывалами, которые струились по его рукам, как вода. Вокруг него располагались предметы роскоши: массивная мебель из тёмного дерева, ковры с замысловатыми узорами, гобелены на стенах. По комнате разливался лёгкий запах благовоний, сладковатый и успокаивающий, но в то же время тревожный.

Где он?

Оливер ощупал себя – он был переодет в красивую одежду, которая точно также, как и эта комната, была испещрена золотыми орнаментами. Это было странно. Неправильно.

Может, он опять попал в новый мир? Может, это участь, которая будет преследовать его вечно?

Но прежде чем он успел осознать хоть что-то, дверь с глухим стуком распахнулась.

Он вздрогнул.

В комнату вошли служанки.

Юные девушки, его ровесницы, но лица у них были усталые, натянутые, будто они давно забыли, что такое отдых. Они молча склонили головы, не встречаясь с ним взглядом, и остановились возле кровати, словно ожидали команды.

За ними вошла другая женщина – постарше, с высоко собранными волосами, в более дорогой одежде. Её осанка говорила о том, что она здесь главная. Её шаги были уверенными, почти бесшумными, а выражение лица – невозмутимым, как у того, кто точно знает своё место и роль.

– Доброе утро, господин, – произнесла она ровным голосом, лишенным эмоций.

Оливер открыл рот, но слов не нашлось. Он смотрел на женщину, пытаясь понять, что происходит. Это была ошибка. Какая-то жестокая шутка. Но её лицо оставалось спокойным, без единого намёка на насмешку.

Он не успел ничего спросить – главная служанка жестом велела остальным подойти ближе.

– Вам нужно привести себя в порядок, – продолжила она, не ожидая ответа. Её голос был холодным, но вежливым. Она привыкла выполнять приказы, не задавая лишних вопросов.

Прежде чем он успел возразить, его подхватили – осторожно, но твёрдо – и повели прочь. Оливер напрягся, но сопротивляться не стал. Его тело всё ещё болело после побега, после ночи в лесу, после всего, что случилось. Он просто позволил им увести себя, будто был марионеткой, которой управляют невидимые нити.

Его вывели в соседнюю комнату, куда меньше и теплее, чем та, где он проснулся.

Ванная?

В центре стояла резная купель, наполненная парящей водой. Каменные стены отливали мягким светом, создавая атмосферу уюта, которая казалась совершенно неуместной. Рядом лежала свежая одежда, аккуратно сложенная, будто специально для него.

– Раздевайтесь, – ровно сказала главная служанка.

Оливер вздрогнул.

– Ч-что? – выдавил он, чувствуя, как его щеки начинают гореть от смущения и неловкости.

– Вас нужно отмыть, – продолжила она тем же спокойным тоном, но теперь в её словах зазвучало то, что не терпит возражений.

Девушки за её спиной склонили головы ещё ниже, будто старались стать невидимыми. Их лица оставались бесстрастными, но в их движениях чувствовалась напряжённость, словно они боялись сделать что-то не так.

Оливер сглотнул, чувствуя, как по телу пробегает неприятный холодок. Он сделал шаг назад, пытаясь увеличить расстояние между собой и этими существами.

– Я могу… сам, – буркнул он, стараясь придать своему голосу хоть немного уверенности.

– Нет, – отрезала она. – Король приказал, чтобы вас привели в порядок.

Оливер открыл рот, но осёкся.

Король?

От одной только мысли стало не по себе. Почему король? Зачем? Они не казнили его сразу. Но почему? Что он задумал? Мысли путались, сталкивались друг с другом, его начало подташнивать.

– Господин, это наша работа, – добавила женщина, скрестив руки на груди. Её осанка была идеально прямой, а взгляд – непроницаемым.

Оливер отвёл взгляд.

Всё внутри протестовало, но выбора у него не было. Руки дрожали, когда он начал расстёгивать изношенную рубашку, затем шатны. Каждое движение давалось с трудом, словно он снимал не одежду, а собственную защиту. Как только он стянул её, одна из служанок осторожно забрала ткань, будто боялась коснуться его кожи.

Вздохи пронеслись по комнате.

Оливер вздрогнул и бросил взгляд на девушек – они смотрели на него с каким-то странным выражением. Только потом он понял, что они увидели.

Ссадины и синяки, которые ещё не успели сойти. Его тело было изуродовано странствиями, каждая царапина и кровоподтёк рассказывали о его последних днях в Галерене.

Одна из служанок быстро отвела взгляд. Но главная женщина, однако, не выразила ни капли эмоций. Её лицо оставалось неизменным, как если она видела такие раны каждый день.

– В воду, – коротко бросила она, едва ли не приказным тоном.

Оливер стиснул зубы и вошёл в огромную купель. Тёплая вода коснулась кожи, и он на мгновение потерял связь с реальностью. Всё тело заныло от расслабления, и он только сейчас понял, как сильно измотался.

Но только он хотел закрыть глаза, как ощутил чьё-то прикосновение.

Он вздрогнул и резко развернулся, обдав девушек водой.

– Что вы делаете?!

– Очищаем вас, господин, – спокойно ответила главная служанка.

Оливер попятился, но купель была неглубокой, и двигаться особо некуда.

– Я сам могу, – процедил он, пытаясь сохранить хоть какую-то власть над ситуацией.

– Это приказ.

Оливер сжал кулаки, но знал, что спорить бессмысленно. Эти существа не были свободны в своих действиях. Они выполняли чью-то волю. Чью-то, но не свою.

Несколько служанок склонились над ним, осторожно поливая водой, втирая ароматное масло в его волосы и кожу. Прикосновения были мягкими, почти нежными, но ему было всё равно. Он чувствовал себя предметом, игрушкой, которую нужно подготовить для чего-то большего.

Оливер закрыл глаза, пытаясь не думать. Пытаясь уйти от реальности хотя бы на несколько секунд.

Зачем они так с ним? Почему ухаживают, а не бросили в темницу?

Ответа не было.

Только тишина, нарушаемая лишь плеском воды и тихими движениями служанок.

Оливер чувствовал себя неловко даже после того, как горячая вода смыла грязь и усталость. Но теперь началось самое худшее.

Служанки вынули его из воды, и он схватил ткань, плотно прижимая её к себе, чтобы хоть как-то защитить своё личное пространство. Его движения были резкими, почти отчаянными, словно он пытался спрятаться от всего мира.

– Вы должны быть готовы к приёму, – спокойно сказала главная служанка, не замечая его протеста.

Прежде чем он успел отказаться, мягкие руки снова коснулись его кожи.

Он вздрогнул.

Ему не давали самому даже вытереться.

Оливер стиснул зубы и пытался игнорировать прикосновения, но каждый раз, когда тёплые пальцы пробегали по его спине, плечам, волосам, он чувствовал себя ещё более глупо. Будто попал в какую-то комедию, где всё абсурдно, и в любой момент кто-то выйдет из-за ширмы и скажет, что это розыгрыш.

Но никто не выходил.

Вместо этого служанки принялись его одевать.

Оливер застыл, но не стал протестовать. Его кожа покрылась мурашками, когда прохладная ткань коснулась его тела. Они аккуратно надели на него рубашку, потом тонкий жилет. Каждое прикосновение заставляло его вздрагивать.

Они натягивали на него штаны, зашнуровывали сапоги, а он с каждой секундой чувствовал себя всё более нелепо. Их руки двигались быстро, уверенно, они привыкли это делать.

Наконец, закончив, главная служанка отступила назад и кивнула:

– Теперь вы готовы.

Оливер перевёл дыхание, не зная, что сказать. Выйдя из комнаты, его подвели к кровати.

А там его ожидало то, что он не мог даже представить. Огромный поднос с едой стоял прямо у края кровати. Такого количества еды он никогда не видел в Галерене. Даже в Германии он редко видел столько изысканных блюд в одном месте.

Оливер моргнул.

Он хотел спросить, но главная служанка опередила его:

– Это для вас.

– …Что?

– Король ждёт вас. Но только после того, как вы поедите.

Король. Оливер вздрогнул. Значит, это не ошибка.

Но голод взял верх над страхом.

Ещё несколько минут назад он был чистым, ухоженным – теперь же жадно, как зверь, вцепился в еду. Его не волновало, как он выглядит. Не волновало, как на него смотрят. Он просто ел. Ел так, словно это его последний приём пищи в жизни.

Глотал, не жуя. Запихивал куски хлеба, заедая мясом, запивая ароматным напитком, который он не мог определить, но он был тёплым и вкусным. Еда таяла во рту, заставляя его забыть обо всём, даже о страхе.

Он доел всё.

И только тогда почувствовал тяжесть в животе и понял, насколько отвратительно выглядел в этот момент.

Служанки, не сказав ни слова, подошли и аккуратно вытерли его лицо.

А затем главная служанка повторила:

– Теперь вы готовы.

И они повели его вниз. К королю.

Каждый шаг отдавался эхом в длинных коридорах, где стены украшали гобелены с гербами, а магические лампы освещали путь мягким светом. Оливер шёл медленно, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он не знал, чего ожидать. Что задумал король? Почему он здесь? Почему его кормили, мыли, одевали?

Но ответов не было. Только холодные каменные стены, которые казались бесконечными, и тяжесть каждого шага, которая становилась всё невыносимее.

Оливер шагал по длинным коридорам, его глаза неустанно скользили по каждому элементу интерьера. Стены, украшенные барельефами, золотые подсвечники, идеально отполированный мраморный пол, который едва отдавал отражение – всё это казалось одновременно величественным и давящим.

Шаги отзывались эхом в тишине, будто само пространство следило за ним. Его взгляд невольно падал на стражников, которые стояли, как статуи, не двигаясь и не издавая ни звука. Их лица были бесстрастными, а руки, лежащие на рукоятях мечей, напоминали о том, что здесь нет места слабости.

Оливер старался запоминать всё: расположение комнат, дверей, поведение стражей. Он не знал, что его ждёт, но понимал, что вся эта роскошь – лишь часть того, что его держало здесь. Она была не для него, а против него.

Когда они подошли к массивным дверям, служанки отступили в сторону, и стражники сдержанно распахнули их. Внутренний зал встретил Оливера таким, как он ожидал: роскошью, великолепием и холодной строгостью. Мраморные колонны поднимались к высоким потолкам, мягкие ковры заглушали шаги, а картины на стенах словно наблюдали за каждым движением. Но всё это, казалось, было предназначено не для того, чтобы восхищать, а для того, чтобы подавлять и вгонять в трепет.

Оливер обернулся назад, ожидая найти хоть какую-то поддержку, но главная служанка скрылась за закрытой дверью, оставив его одного перед величественным залом. Он продолжил оглядываться. Вдоль стен стояли статуи, а в дальнем углу зала – огромный трон, поражающий своей мощью. Но что-то в этом зале заставило его сердце забиться чаще, и это было не только из-за величия.

Трон не был пустым.

Светловолосый мужчина, сидящий на нём, словно был его частью – холодный, лишённый эмоций. Его лицо было бледным, с острыми чертами, а чёрные глаза с голубыми радужками были застывшими.

Оливер почувствовал, как его колени подогнулись, а тело стало тяжёлым от страха. Он пытался не смотреть в глаза этому мужчине, но его взгляд будто тянул его к себе, проникая глубже, чем хотелось бы.

Тишина в зале была подавляющей, и только голос короля нарушил её, глубокий и властный.

– Подойди ко мне, человек.

Оливер застыл на месте. Он не знал, что делать, но ноги сами повели его вперёд, и вот он оказался почти у ступеней, ведущих к трону. Сердце его колотилось в груди, будто оно готово вырваться наружу, и мысли путались в голове.

Неожиданно раздался шум за его спиной. Двери снова распахнулись, и в зал вошёл кто-то другой. Король, как будто ничего не заметив, поприветствовал его и сказал:

– Ты во время.

Его слова, заставили Оливера застыть.

– Перед королём нужно быть уважительнее, – сказал знакомый голос позади него, после чего ударил его по внутренней стороне колена, так что ноги Оливера подогнулись, и он оказался на коленях перед троном.

Он посмотрел на незнакомца. Гал. Он узнал его сразу. Сердце Оливера пропустило удар, и он в ужасе отскочил.

– Вижу, вы уже знакомы, – захохотал он так, что у Оливера пошли мурашки по коже. Он вновь посмотрел на Гала, ожидая прочитать выражение его лица, но тот оставался серьезным, он смотрел в пол, стоя на колене и выражая всё уважение королю.

– Не пялься на меня, придурок, – прошептал Гал, всё также не смотря на него. – смотри в пол и жди, когда тебе разрешат поднять глаза.

Это был не просто знак унижения – это было требование уважения.

Зал казался бесконечным, а тишина – оглушающей. Оливер чувствовал себя маленьким, словно песчинка в огромном механизме, который он не мог контролировать.

Он повторил действия Гала и стоял так, пока его нога не начала дрожать.

– Вставайте, – приказал король, на что Гал мгновенно встал, потянув резко за собой Оливера.

Король сидел на своем троне, слегка наклоняя голову.

– Добро пожаловать, – сказал Баэльран, его голос был ровным и холодным. – Прими мои извинения за то, что эти идиоты, – он указал на стражников, стоящих в углу зала. – привели тебя в таком состоянии во дворец. Это не соответствует стандартам, которые мы соблюдаем для гостей. Могу уверить, что человек всегда желанный гость здесь, в моем дворце.

Оливер едва сдерживал сомнения, не зная, как реагировать на слова короля. Он не верил ни единому слову из того, что слышал. Его взгляд скользнул к Баэльрану, но тот, казалось, не собирался продолжать разговор, ожидая ответа Оливера. Набравшись храбрости, он задал вопрос, который не давал ему покоя:

– Зачем вам были нужны эти листовки?

Баэльран не спешил с ответом. Он внимательно рассматривал Оливера, его пронзительный взгляд будто проникал сквозь кожу. Затем, с лёгкой улыбкой на губах, он тихо рассмеялся.

– Ты наблюдательный, – произнёс он, чуть склонив голову, как будто признавая достоинство своего собеседника. – Видишь, я не могу не восхищаться такими умами. Но… эти листовки были нужны не столько тебе, сколько тем, кто тебя ищет.

Оливер почувствовал, как его живот сжался. Мысли метались, пытаясь осмыслить услышанное. Он всё же собрался с духом и спросил:

– Что всё это значит? Кто ещё может искать меня?

Король перевёл взгляд на сына, сидящего рядом. Жестом он указал мальчику подняться.

Галиас встал и подошёл к трону. Он остановился рядом с отцом, словно подчёркивая их единство. Оливер почувствовал, как давление в комнате усиливается, и его внимание полностью сосредоточилось на них. Они казались двумя сторонами одной монеты: один – холодный и расчётливый, другой – напряжённый и сдержанный.

– Позволь мне объяснить, – продолжил Баэльран, его голос звучал ровно, но с ноткой торжественности. – Эти листовки были частью моего плана. Я знал, что рано или поздно они привлекут тех, кто заинтересован в тебе. А когда стало ясно, что ты сам не появишься…

Он сделал паузу, бросив многозначительный взгляд на Галиаса.

– …я отправил Галиаса найти тебя.

Оливер нахмурился, переводя взгляд с короля на принца.

– То есть… вы знали, что они будут искать меня? И всё равно позволили этим листовкам распространяться?

Баэльран кивнул.

– Конечно. Это была игра, которую мы вели с самого начала. Листовки должны были привлечь внимание тех, кто мог бы заинтересоваться тобой. А Галиас… – он снова сделал паузу, бросив взгляд на сына, – должен был проследить, чтобы ты попал ко мне целым и невредимым.

Галиас стоял молча, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалось напряжение.

– Увы, – добавил Баэльран с лёгким вздохом, – как видишь, даже лучшие планы иногда дают сбои.

Галиас, стоя рядом с отцом, слегка покраснел, но быстро взял себя в руки. Его взгляд мгновенно стал твёрдым.

– Прошу прощения за свою ошибку, – сказал он, голос его звучал уверенно, хоть и с оттенком раскаяния. – Я не хотел допустить ничего подобного.

Оливер внимательно следил за происходящим, его глаза не могли оторваться от этой сцены. Всё происходящее казалось ему нереальным. Но король, как всегда, продолжал:

– Рад был познакомиться, – произнёс Баэльран. – Галиас, отведи его в покои. Пусть отдохнет. Мы продолжим разговор позже.

Галиас не сказал ни слова, но, повинуясь жесту отца, направился к Оливеру и молча указал ему путь.

Когда двери закрылись за ними, и они направлялись по коридорам дворца, Оливер почувствовал, как его сердце вновь начало биться учащённо.

Коридоры снова встретили их тишиной, но теперь она казалась ещё более давящей. Оливер шёл следом за Галиасом, пытаясь понять, что происходит. Каждый шаг отзывался эхом в его голове, будто он пытался услышать ответы там, где их не было.

Когда они отошли подальше от стражников, Оливер вдруг резко свернул за угол, потащив за собой Галиаса. Он прижал его к холодной каменной стене, не позволяя тому пошевелиться. Адреналин бурлил в крови, и, хотя он сам был не уверен, что делает, какая-то непреодолимая сила заставляла его действовать. Он был выше Галиаса, и это давало ему определённую уверенность.

Галиас, не ожидая этого, зашипел от боли, когда его спина врезалась в стену. Он попытался освободиться, но Оливер крепко держал его, прижимая локтем к горлу. Его движения были резкими, почти жестокими, словно он хотел выплеснуть всю свою злость, весь свой страх на него.

– Ты что, с ума сошел?! – прошипел Галиас, пытаясь вырваться. Но Оливер не отпускал его.

– Что происходит? – спросил он, стараясь не выдать своей растерянности.

– Убери руки, – сказал Галиас, его голос был холодным, и в нём звучала угроза. – Если ты не уберёшь их, это будет последний день, когда ты был в этом дворце. Я убью тебя, а потом пойду к отцу. Получу своё наказание. Но ты… Ты не выживешь.

Оливер замешкался, его сердце билось быстрее, чем обычно. Он не ожидал такого, и, хотя что-то внутри подсказывало ему, что Галиас может не соврать, он отпустил его, в какой-то момент почувствовав, что не готов рисковать своей жизнью.

– Ты идиот, – сказал он с презрением. – Твой мозг размером с семечко, которое сажают садовники. Всё это… Всё ты перевернул с ног на голову. Ты ещё попробуй думать иногда, прежде чем лезть в драку с тем, кто может тебя в один момент уничтожить.

Галиас шагнул назад, замахнувшись на свой пояс, который украшал кинжал.

– Я иду, – продолжил он, – если ты не вернёшься в покои к вечеру, служанка накажет тебя. Иди за мной, если хоть капля мозгов есть в голове.

Оливер ничего не ответил. Галиас повернулся и пошёл вперёд, оставляя его одного. Он последовал за ним, обдумывая всё происходящее.

Галиас проводил его до комнаты, и когда они подошли, стражники сразу открыли двери. Он даже не взглянул в его сторону, молча ушёл.

Оливер вошёл в комнату, и двери закрылись за ним с глухим стуком, словно отрезая его от всего мира. Всё здесь казалось таким чужим, таким далёким. Он стоял несколько мгновений, пытаясь привести в порядок мысли, но они путались, сталкиваясь друг с другом.

Вскоре вошли служанки. Ночные водные процедуры. Они двигались бесшумно, их лица оставались бесстрастными, а руки – точными. Они не говорили ни слова, лишь выполняли свою работу, словно он был предметом, который нужно подготовить к следующему дню.

После того как служанки помыли и одели его, они ушли так же тихо, как появились, оставив его в одиночестве. Он стоял у окна, глядя в темноту за ним. За пределами дворца простиралась ночь, тёмная и безмолвная, но даже она казалась более свободной, чем эта комната.

Всё было так непонятно, так странно. Его разум метался между страхом, гневом и отчаянием, и в какой-то момент в голове мелькнула мысль.

Может, ему сброситься с этого окна?

Подойдя ближе, он посмотрел вниз. Высота была внушительной – как минимум третий этаж. Одна неосторожная попытка – и он погибнет. Но что это изменит? Смерть казалась простым выходом, но он знал, что это не решение. Это был лишь способ сбежать от проблем, которые он не мог понять, не говоря уже о том, чтобы решить.

Оливер вздохнул, развернулся и направился обратно к кровати. Усталость накрыла его и мысль о побеге отступила. Он опустился на мягкие простыни, которые всё ещё хранили слабый запах благовоний, и закрыл глаза.

Засыпать было трудно. Слишком много мыслей, слишком много переживаний. Его разум отказывался успокаиваться, продолжая прокручивать события дня, снова и снова задавая вопросы, на которые не было ответов.

Но в конце концов, его тело взяло верх. Усталость победила тревогу, и он погрузился в сон, хотя и не хотел просыпаться. Он боялся, что завтра будет хуже.

Но сегодня, хотя бы сегодня, он был в тепле, сыт и жив.

И, возможно, этого было достаточно. По крайней мере, пока что.

XV. Знак

Ритуал

Оливер проснулся от приглушённого шума за дверью. Прижавшись лицом к мягкой подушке, он ещё несколько секунд лежал неподвижно, осознавая себя в тишине комнаты. Воздух был свежим, напоённым ароматом травяных масел, которыми натирали деревянные панели и полы. Солнечный свет пробивался сквозь тяжёлые портьеры, оставляя мягкие полосы на тёмном ковре.

Он привыкал.

Мысль вспыхнула внезапно, неприятно кольнула где-то внутри. В первые дни он спал урывками, напряжённый, готовый сорваться с места при первом подозрительном звуке. Теперь же… Его кормили горячей едой, поили чистой водой, одевали в добротную, дорогую одежду. Даже слуги, хоть и смотрели с осторожностью, не проявляли ни страха, ни презрения. Только выверенное, натянутое безразличие. Словно боялись случайно коснуться его.

За дверью что-то прошелестело, и он замер, прислушиваясь. Голоса.

– Думаешь, он правда человек? – шёпотом спросила одна. – Почему он здесь?

– Не задавай вопросов.

Послышался звук удаляющихся шагов, и Оливер медленно выдохнул. Всё было ясно: никто, кроме короля и его сына, не считал его присутствие во дворце нормальным. Их он, впрочем, с того дня так и не видел.

За него теперь отвечал советник короля. Мужчина средних лет, напыщенный и высокомерный – как приметил для себя Оливер.

Первая их встреча произошла через несколько дней после его прибытия во дворец. Советник вошёл в комнату без стука, уверенный в том, что его присутствие здесь само по себе является достаточным разрешением. Он был высоким и худощавым, с бледной кожей, которая Оливеру напоминала фарфор. Темные волосы с примесью седины аккуратно спадали на плечи, собранные в узел на затылке, а уши имели слегка заострённые контуры, как и у всех существ в Галерене, которых он встречал.

Его глаза, черные с яркой красной радужкой, смотрели невозмутимо и проницательно, заставляя ощущать, что он видит гораздо больше, чем даёт понять. Они напоминали раскалённые угли, будто готовые вспыхнуть в любой момент. На нём был длинный тёмный плащ, который шуршал при каждом его движении, создавая ощущение, что он сливается с тенями в комнате.

Оливер тогда сидел за столом, перебирая какие-то книги, которые принесли служанки, но которые он так и не мог прочитать – непонятные символы были везде, а прочитать он их не мог, как и сказать об этом слугам. Не считал нужным.

Советник молча обошёл комнату, осматривая каждую деталь. Его движения были точными, методичными, будто он проверял, нет ли где-то скрытых угроз. Затем он остановился напротив Оливера и внимательно посмотрел на него. Этот взгляд был невыносимым.

– Ты знаешь, кто я? – произнёс советник, его голос был ровным и спокойным, но в нём слышалась проскальзывающая напыщенность, будто каждое слово было заранее отрепетировано.

Оливер покачал головой.

– Я – тот, кто следит за порядком в этом дворце. И теперь ты под моим присмотром.

Его слова прозвучали как предупреждение, но Оливер не стал спорить. Он просто кивнул, стараясь не встречаться с ним взглядом. Советник постоял ещё несколько секунд, затем развернулся и вышел, оставив за собой лишь шорох плаща и чувство тревоги.

С тех пор он появлялся время от времени, всегда молча, всегда наблюдая. Каждый раз Оливер чувствовал, как напряжение сковывает его тело. Он не мог понять, чего именно ждать от него, но интуиция подсказывала: ничего хорошего.

Он откинул одеяло и сел, потирая лицо руками.

– Неужели я правда начал привыкать к этому месту? – пробормотал он себе под нос, наполняя рот ароматной едой, что до этого принесли слуги.

Ноги скользнули по прохладному полу, и он, по привычке, оглядел комнату, как будто что-то могло измениться за ночь. Всё то же самое: тяжёлый резной шкаф, стол, сложенная на стуле одежда.

Спустя некоторое время, после утреннего омовения и завтрака, в дверь вновь постучали.

– Господин, – голос слуги звучал ровно. – Советник хочет вас видеть.

Оливер замер на месте, сердца стучалось в унисон с нарастающим беспокойством.

– Зачем?

Слуга не стал ничего объяснять, но в его голосе мелькнула тень… нет, не страха, а напряжения.

Оливер сглотнул, ощущая, как горло пересохло.

– Х-хорошо.

Выбора у него всё равно не было.

Его вели по коридорам, которые когда-то казались уютными, но теперь становились всё более мрачными. Каждый поворот приносил с собой сдавленное ощущение тревоги: стены темнели, воздух наполнялся холодом, а в нем начинало что-то неприятно сжиматься. Оливер старался не показывать своего смятения, но внутренний дискомфорт рос, усиливая его ощущения, пока он следовал за слугой в неизвестность.

Наконец, его подвели к узкой лестнице, ведущей вниз.

– Сюда, – спокойно сказал слуга, открывая тяжёлую дверь.

Оливер переступил порог. В нос ударил запах сырости. Комната, куда его привели, больше напоминала подвал: каменные стены, слабый свет, едва мерцающий на металлических инструментах на столе. За столом, отполированным и чистым, совсем неподходящим этому месту, сидел советник. Он выглядел так, будто сам был частью этого помещения.

По спине пробежал холодок.

– Что это за… место?

– Не задавай вопросов, – без тени эмоций ответил советник.

Оливер следил за его руками. Тот достал из ящика что-то металлическое. Тонкий прут с выгравированными символами.

Что-то внутри Оливера сжалось.

– Для чего это?

– Ритуал.

– Какой ритуал?

– Не задавай вопросов, – повторил советник.

– Это больно?

Советник бросил на него долгий взгляд с лёгким оттенком насмешки.

– Ты ведь уже знаешь ответ.

Оливер сглотнул.

– Где…?

– На руке. Лучше справа.

Когда советник протянулся к нему, Оливер резко отдёрнул руку.

– Я не… не хочу.

– Король ждёт, – голос мужчины стал жёстче. – И он не любит ждать.

Советник схватил его запястье, пальцы сжались железной хваткой. Оливер попытался выдернуть руку, но тот держал его слишком крепко.

– Пусти! – Оливер дёрнулся, но второй рукой его уже удержал слуга, который стоял у входа.

Паника накатила мгновенно. Оливер дёрнулся ещё раз, сильнее, но советник даже не вздрогнул.

– Успокойся, – холодно бросил он, поднося инструмент.

– Нет!

Оливер снова дёрнул руку, но тут же почувствовал, как железные пальцы вцепились ещё сильнее, больно врезаясь в кожу.

– Держи его, – приказал советник.

Слуга заломил Оливеру руку, прижимая его к столу. Оливер пытался вырваться, извивался, бился – бесполезно.

– Нет… Нет!

Советник щёлкнул пальцами. Наконечник инструмента вспыхнул.

Оливер затаил дыхание, сердце заколотилось в бешеном ритме.

Металл коснулся кожи.

И в следующее мгновение боль взорвалась внутри него, словно его тело разрывали изнутри. Огонь под кожей, будто жидкий раскалённый металл, разливался по венам. Мышцы свело, дыхание сбилось. Оливер забился в судорогах, дёрнулся так сильно, что едва не сбил инструмент, но его держали мёртвой хваткой.

Он хотел закричать, но воздуха не хватило. Только сдавленный хрип сорвался с губ.

Запах палёной плоти ударил в нос, выворачивая желудок. Оливер дёрнул запястье, но советник лишь сильнее вдавил инструмент в кожу, заставляя символы впечатываться глубже.

Оливеру казалось, что он теряет сознание, но боль не давала провалиться в темноту.

– Терпи, – голос советника был далёким, будто сквозь толщу воды.

Оливер не мог ответить. Он едва дышал.

Когда металл, наконец, убрали, его тело обмякло. Он почти рухнул, но слуга удержал его.

Глаза застилала пелена.

Мир вокруг плыл, сливался в размазанные тени, терял четкость. Голова гудела, мысли разбегались, а тело казалось чужим – обожжённая кожа на запястье пульсировала, и этот пульс эхом разносился по всему телу, сливаясь с дрожью в ногах.

На его руке теперь было клеймо.

Символы, которые он видел в убранстве дворца, теперь вплавились в его плоть. Чужие. Зловещие.

– Теперь ты принадлежишь этому месту, – советник убрал инструмент.

Оливер не ответил. Он не мог.

Пытался дышать ровно, но воздух заходил в грудь с трудом, как будто там не хватало места. Хотел сфокусироваться на чем-то, но все вокруг плыло. В висках стучало, в желудке поднималась тошнота.

Но сквозь жгучую боль разрасталось что-то новое.

Злость.

Его поволокли наверх.

Шаги были неуверенными, но его и не ждали – руки слуги сжимали его локти, удерживая в вертикальном положении. Он не шел сам. Он едва двигал ногами, позволяя себя тащить.

И всё же он заметил: путь был другой.

Проходы стали шире, светлее. Свет факелов дрожал на каменных стенах, и воздух был тяжелее, будто на него давило что-то невидимое. Камень под ногами казался холоднее. Или это просто его собственное тело теряло тепло?

Где-то звякнула цепь. Оливер вздрогнул.

Тошнота подступила к горлу. Он сглотнул, но комок не прошёл.

Поворот.

Еще один.

Каждый новый шаг отдавался в ушах глухим эхом, как если в этом месте звуки умирали быстрее, чем должны.

А потом он увидел дверь.

Не такую, как раньше – меньше, но массивную, со врезанными в дерево металлическими полосами.

И что его удивило сильнее всего – у неё не было стражи.

Раньше он видел их повсюду. На каждом повороте, у каждой арки, у каждой двери. Даже в самых безобидных местах. Их взгляды прожигали его спину, давили, вынуждали помнить, что он здесь не гость, а пленник.

Но теперь… пустота.

Слуга, державший его, разжал руки.

– Входи, – коротко бросил он.

Оливер покачнулся, едва удержав равновесие.

Сглотнул. Глубоко вдохнул.

Ладонь дрожала, когда он потянулся к ручке. Коснулся холодного металла – и поморщился. Боль от метки уже не была такой обжигающей, но что-то в ней осталось… что-то неправильное.

Он выдохнул, толкнул дверь – и шагнул внутрь, чувствуя, как с каждым движением его тело предаёт его.

Шаг. Боль.

Шаг. Слабость.

Шаг.

Тишина.

Библиотека.

Оливер ожидал чего угодно – ещё одного зала с роскошью, темницы, зала для допросов. Но не это.

Несоразмерно огромной для двери, через которую он вошёл. Высокие, почти до потолка, полки, набитые книгами, тянулись вдаль, теряясь в полумраке. В воздухе витал запах пыли и бумаги, перемешанный с чем-то едва уловимо сладковатым – возможно, старым воском или древесиной.

Контраст был настолько разительным, что у него закружилась голова.

Но несмотря на множество книг, здесь было пусто.

Не было ни суеты слуг, ни советников, ни стражников. Только тишина, нарушаемая едва слышным потрескиванием огня в камине.

В центре комнаты стояли два дивана – массивные, обтянутые дорогой тканью. Они выглядели слишком мягкими, слишком уютными для этого места, как будто принадлежали другому миру. Между ними – стол с открытой книгой, страницы которой слегка шевелились от движения воздуха, словно вздыхая в такт пламени в камине.

А у огня, расслабленно откинувшись на спинку дивана, сидел Баэльран.

Король лениво пролистывал страницы, явно погружённый в чтение, но когда дверь громко захлопнулась за Оливером, он поднял голову.

Посмотрел на него с удивлением.

– Что ты здесь делаешь?

Голос был спокоен, но в нём проскользнула доля настороженности. Оливер замешкался. Он сам не знал. Его привели сюда. Сказали быть рядом. Но как сказать это королю, который смотрел на него так, будто он здесь оказался по собственной воле?

Он промолчал.

Баэльран нахмурился. Закрыл книгу, медленно встал и подошёл.

Шаги короля были размеренными, без спешки, но от этого только хуже. Оливер знал – это тишина перед бурей.

Он невольно отступил назад, но Баэльран уже схватил его за запястье.

– Здесь не место тебе. Моя вина, что я не обучил подданных. Тебе должны были об этом сообщить.

Оливер дёрнулся, но тут же рухнул на колени, зашипев от боли.

Всё тело пронизало резким, пульсирующим жжением. Это была не просто боль – казалось, что знак на его коже ожил, реагируя на прикосновение короля.

Баэльран резко остановился.

Сначала он просто смотрел на Оливера, затем перевёл взгляд на его запястье, которое держал. На миг его хватка ослабла.

Рукава одежды мешали, и тогда король резко дёрнул ткань вверх.

Оливер вздрогнул, но не сопротивлялся.

Метка теперь была видна. Чёрные, будто прожжённые, линии сходились в центр и тускло мерцали, будто отзывались на прикосновение короля.

Баэльран отпрянул, зашипел от злости, и в его глазах вспыхнуло что-то похожее на… страх?

– Откуда это? – его голос стал резким, отрывистым.

Оливер чувствовал, как по позвоночнику скользит холод.

Король шагнул назад, но тут же, будто опомнившись, снова приблизился, схватил Оливера за подбородок, заставляя посмотреть прямо в его тёмные глаза.

– Почему ты здесь?

Оливер сглотнул. В висках стучала кровь.

Он не знал ответа. Всё, что он знал – это что с ним сделали.

– Я… – его голос дрожал. – Советник.

В комнате стало еще холоднее.

Баэльран замер. Веки его дрогнули.

Тишина стала давящей, и Оливер понял: сейчас что-то изменится.

Король медленно выдохнул.

– Встань, – приказал он.

Оливер медленно поднялся, ощущая слабость в ногах.

Баэльран смотрел на него, не скрывая раздражения. Но это было не просто раздражение. Что-то в нём выглядело по-настоящему встревоженным.

– Глупый ход, – пробормотал он, скорее для себя.

Его рука сжалась на плече Оливера.

А затем он потянул его за собой.

Оливер не сопротивлялся – он не мог. Он даже не знал, хочет ли сопротивляться.

Дверь захлопнулась за ними, оставляя книги в их вечной тишине.

Баэльран волок его за собой, теперь уже держа за другое запястье – там, где не было метки. Его хватка была твёрдой, почти болезненной, но Оливер даже не пытался вырваться. Он шагал неуверенно, спотыкаясь на каждом шаге, чувствуя, как холодный мрамор проникает сквозь подошвы его мягких туфель.

Коридоры мелькали один за другим. Гулкие шаги короля эхом отдавались в стенах, будто сам дворец вторил их движению. Каждый звук казался слишком громким, каждая тень – слишком глубокой, будто само пространство вокруг них сжималось, готовясь к чему-то неизбежному.

Слуги, что встречались по пути, ахали и падали на колени, опуская головы так низко, что их лица исчезали из виду. Никто не ожидал увидеть короля воочию, а уж тем более – рядом с каким-то чужаком. Оливер ловил потрясённые взгляды, брошенные исподлобья, и чувствовал, как в груди растёт тревога.

Почему его ведут так?

Он хотел спросить, но страх сковал его язык. В груди появилось странное ощущение – словно стены замка следили за ним, холодные камни вбирали каждое его движение, запоминая.

И вот, когда они миновали ещё один переход, Оливер увидел группу альвзаидов.

Знать.

Они стояли полукругом, тихо шепча о чём-то друг с другом. Их одежды были богатыми, украшенными золотыми вышивками и драгоценными камнями, которые поблёскивали даже в тусклом свете коридора. Но сейчас их лица выражали напряжение, почти панику. Они переглядывались, будто обсуждали что-то важное, что-то, что могло изменить всё.

Среди них был и он – Советник.

Он был увлечён разговором, но, увидев Баэльрана, а затем Оливера, отпрянул.

Будто не ожидал.

Будто испугался.

Баэльран понял всё сразу.

Его губы дрогнули в тёмной усмешке, которая не принесла ни капли тепла.

– Я держал тебя в живых из-за Аиши, – медленно проговорил король, обращаясь к Советнику. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась холодная ярость. Каждое слово звучало как последний гвоздь в крышке гроба.

Советник вскинул голову, его глаза сузились, а лицо исказила гримаса презрения.

– Ты всегда был слаб, – процедил он. – Ты цепляешься за власть, как утопающий за соломинку. Но твои дни сочтены. После смерти королевы ты потерял право называть себя королём.

Баэльран не шелохнулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах вспыхнуло что-то тёмное, опасное.

– Ты забываешь своё место.

– Моё место? – Советник рассмеялся, но смех его был холодным, режущим. – Я помню своё место лучше, чем ты, узурпатор. Ты думаешь, что можешь править вечно? Что твои игры с этим… человеком, – он бросил презрительный взгляд на Оливера, – спасут тебя?

Оливер вздрогнул, чувствуя, как его кожа покрывается мурашками. Взгляд Советника был тяжёлым, словно он пытался проникнуть в его разум, вытянуть что-то изнутри.

– Ты чувствуешь это, не так ли? – продолжил Советник, обращаясь уже к нему. Его голос стал ниже, почти шёпотом, но каждое слово резонировало в воздухе. – Как меняется твой разум? Как тело начинает требовать больше? Ты думаешь, что принадлежишь ему? – он кивнул в сторону Баэльрана. – Нет. Ты принадлежишь Галерену.

Оливер почувствовал, как его сердце сжалось. Он не понимал, о чём говорит Советник, но слова эти пробирали до костей.

– Закрой пасть, – произнёс Баэльран, и в его голосе впервые прозвучала угроза.

Но Советник лишь усмехнулся.

– Боишься правды? – он сделал шаг вперёд, его глаза горели безумным огнём. – Этот человек – лишь инструмент. И он будет использован. Не тобой.

Баэльран поднял руку, и стража обнажила мечи.

Металл засверкал в мягком свете люстр, отражаясь в глазах собравшихся. Звук вынимаемых клинков эхом разнёсся по коридору, вызывая мурашки на коже Оливера. Он вздрогнул, чувствуя, как страх сжимает его внутренности.

Баэльран протянул руку в сторону стражи, наклонив голову чуть вперед. Один из стражников нерешительно передал королю меч.

В следующее мгновение Баэльран отпустил Оливера, и тот едва не рухнул на пол. Но никто не обращал на него внимания. Все взгляды были прикованы к королю и Советнику.

– Узурпатор, – повторил Советник, но теперь в его голосе звучала не уверенность, а отчаяние. – Ты уничтожишь нас всех.

– Слишком много слов, – произнёс Баэльран.

Он сделал шаг вперёд.

И меч опустился.

Голова Советника отлетела в сторону, а кровь хлынула, заливая роскошный ковёр густой бордовой жидкостью, как будто небо решило разрыдаться. Всё произошло слишком быстро: резкое движение, глухой звук удара, и мгновение спустя перед залом разверзлась сцена ужасной жертвы.

Тело рухнуло на пол с тяжёлым стуком, голова покатилась, оставляя за собой кровавый след. Слуги завизжали и бросились прочь, их крики эхом разносились по коридору, теряясь в недоумении и панике.

Знать отшатнулась. Кто-то закрыл лицо руками, но у многих на губах всё равно застыла безмолвная молитва, а в глазах – страх, мгновенно превратившийся в замешательство.

Но стража стояла.

Им было страшно, но они не имели права двинуться.

Баэльран опустил меч.

– Бессмысленно, – бросил он.

Он посмотрел на мёртвое тело. Затем на Оливера.

Тот стоял, сжав руки в кулаки, глядя на кровь, которая стекала по полу. Что-то поднялось в горле, острое и обжигающее. Тошнота нарастала, сердце отказывалось биться в привычном ритме. В глазах начали появляться мошки, и мир вокруг стал смутным, туманным.

Он рванулся в сторону, согнувшись пополам, и его рвало – от запаха, от крови, от ужаса, который пронзал его до костей.

Король молча смотрел.

– Слабость – это твой враг, – тихо произнёс он.

Затем, не дождавшись ответа, развернулся и ушёл прочь, бросив стражникам приказ:

– Отведите его в покои. Следите за его состоянием. Докладывайте мне каждый час.

Кровь на полу всё ещё блестела в тусклом свете, словно живая.

Оливер стоял, не в силах пошевелиться.

Его мир снова изменился.

XVI. Покой

Корни

Мириель бежала, не разбирая дороги.

Лес мелькал перед глазами размытыми пятнами, земля уходила из-под ног, а дыхание сбивалось, превращаясь в хриплые, отчаянные вдохи. Споткнувшись о корень, она едва не упала, но удержалась, судорожно вцепившись в ствол ближайшего дерева. Кора была шершавой, вонзалась в ладони, но боль казалась далёкой, словно её тело больше не принадлежало ей. Она чувствовала только пульсацию в висках и тяжесть в груди, которая не давала вздохнуть полной грудью.

Крики всё ещё звучали в её голове.

Они эхом отдавались в мыслях. Она могла бы помочь. Могла бы попробовать. Но не сделала ничего.

"Ты бы не спасла их. Ты ничего бы не изменила."

Она повторяла это снова и снова, пытаясь убедить себя.

Но крики всё равно не утихали.

Мириель закрыла глаза, прижавшись лбом к дереву. Её дыхание постепенно выравнивалось, но внутри всё ещё бушевала буря. Ей нужно было решить, что делать дальше. Оливер был во дворце. Жив ли он? Она не знала. Она вообще ничего не знала, и это душило её хуже, чем что-либо.

Она устала.

Хотелось просто исчезнуть. Раствориться в темноте.

Но мир не позволял ей этого.

Лес больше не вызывал в ней того леденящего душу ужаса, что сковывал её в первые дни. Теперь он давил тяжестью. Каждый шаг отдавался ноющей болью в ногах, но она продолжала идти. Не потому, что хотела, а потому что остановка казалась невозможной. Движение стало её единственной опорой.

Шум воды заставил её замереть. Она прислушалась. Река была узкой, быстрой, с водой такой прозрачной, что можно было разглядеть каждый камень на дне. Мириель подошла ближе.

Она опустилась на колени, зачерпнула воды ладонями. Холод обжёг пальцы, пробежал по коже тысячей игл, но это чувство принесло странное облегчение. На миг ей показалось, что весь мир замер, оставив только её и реку.

Она выпрямилась, оглядываясь. Деревья окружали её плотной стеной, их ветви переплетались, стараясь спрятать её от чужих глаз. Но Мириель знала: здесь нельзя чувствовать себя в безопасности.

Она вспомнила разговор с Рамоной – о том, как вода уносит всё, что встречается на её пути. В тот момент ей захотелось раствориться в потоке, стать частью чего-то вечного, не знающего усталости и страха. Но вместо этого она начала собирать ягоды, выбирая те, что когда-то научилась различать. Еда… Нужно есть, чтобы жить. А жить… Зачем? Она сама не знала ответа.

Ветка хрустнула позади.

Мириель замерла. Её сердце подскочило к горлу, ударяясь о рёбра так сильно, что она испугалась, что оно выпрыгнет наружу. Пальцы судорожно сжались вокруг броши. Это был единственный предмет, связывающий её с прошлым, единственная защита, которая у неё осталась.

Тишина.

Она стояла, не шевелясь, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Каждый звук вокруг казался чужим, опасным. Ветер шелестел листвой, где-то вдалеке щебетали птицы, но эти звуки не успокаивали. Они лишь подчёркивали, что она одна, беззащитная, в окружении чего-то невидимого, но враждебного.

Затем раздался новый звук – шорох в кустах.

Мелкая живность пробежала мимо – едва заметная тень среди листвы. Это был тенелис, небольшое создание с неприметной окраской, прекрасно маскирующееся среди зелени. Мириель выдохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Она закрыла глаза на миг, стараясь прогнать страх, который сковал её тело.

Но когда она, открыв глаза, снова повернулась, он уже стоял перед ней.

Мириель попятилась. Её дыхание сбилось, как если воздух стал слишком густым, чтобы втягивать его в лёгкие. Страх вновь накрыл её с головой, лишая способности думать.

Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как всё вокруг теряет очертания, превращаясь в размытое пятно. Его силуэт выделялся среди сумрака леса, хотя и казался почти неразличимым. Высокий, темноволосый, с холодным взглядом, который пронизывал её насквозь.

Она всю ночь прокручивала в голове момент их возможной встречи, готовясь к нему. Говорила себе: я смогу дать отпор. Я смогу отомстить. Но сейчас, когда он стоял перед ней, все её планы рассыпались, как песок, просыпающийся сквозь пальцы.

– Дни и ночи я кропотливо создавал её, – произнёс он, и его голос был холодным, спокойным, но каждое слово отзывалось в ней дрожью. Мириель сделала ещё один шаг назад, хрустнув ветками под ногами.

Она зажмурилась, надеясь, что всё это исчезнет, что брошь снова перенесёт её куда-нибудь, как сделала это однажды. Но ничего не произошло. Всё оставалось на месте: деревья, река, тишина – и он.

– Н-не подходи, – её голос дрожал, предательски выдавая страх, который она пыталась скрыть.

Мириель охватила неконтролируемая паника. Она не могла понять, как он нашёл её так быстро. Казалось, нет ни единого места, где она могла бы чувствовать себя в безопасности. Ни одного укрытия, куда он не смог бы проникнуть.

– Ты не должна её снимать, никогда, – нарушил тишину его голос. Он стал мягким, почти ласковым, но это не принесло облегчения. Наоборот, внутри всё сжалось ещё сильнее. – Только так я хотя бы немного могу быть уверен, прежде чем уйду.

Мириель напряглась, затем резко распахнула глаза, тяжело дыша, осознав его слова.

Перед ней никого не было. Никаких следов, никакого движения. Только деревья, река и шорох ветра в листве. Она оглянулась по сторонам, едва дыша. В голове был шум, который заглушал мысли, делая их размытыми и хаотичными.

Никого.

Тогда Мириель рухнула на землю, хватая ртом воздух. Всё её тело дрожало, а внутри кричало одно: беги. Но она сидела, вцепившись коленями в землю, чувствуя, как грязь набивается под ногти. Она не понимала, что происходит, и это непонимание давило на неё.

Он нашёл её. Почему не убил? Почему она жива? Или она просто сходит с ума? Может, всё это из-за голода? Мысли крутились в её голове.

Она дрожащими руками подняла брошь, которая оставила заметные отпечатки на её ладони, и посмотрела на то место, где он только что стоял. Покачав головой, она резко встала, положила брошь в карман и побежала прочь.

Быть на виду у всех теперь казалось не такой уж глупой идеей.

Мириель шла вперёд, петляя между деревьев, вздрагивая от каждого шороха. Она продолжала двигаться, хотя сил почти не осталось. Тени вокруг сгущались, свет среди крон постепенно угасал, но она не могла позволить себе остановиться. Сон давил на веки, и она несколько раз сжимала глаза, чтобы прогнать его.

Когда первые лучи рассвета пробились сквозь листву, она вышла из леса. Перед ней раскинулась очередная деревня. Мириель замерла, глядя на дома, которые казались ей одинаковыми.

В голове промелькнул вопрос: сколько же таких поселений в Галерене? Когда она жила с матерью, мир казался простым – столица и одна-единственная деревня, где жили друзья. Но теперь, блуждая в одиночестве, она видела столько мест, сколько раньше и представить не могла. Этот мир больше не был её миром. Он стал чужим, холодным, словно она оказалась в нём случайно.

Желудок заурчал, напоминая о себе. Еда, которую дал ей рыбак, давно закончилась, а ягоды так и остались невыбранными там, у реки. Мириель подошла ближе к деревне, стараясь двигаться бесшумно. Почти никого не было видно – кто-то ещё спал, кто-то только начинал готовиться к новому дню. В воздухе витал запах дыма от печей, и этот запах вызывал странное чувство – смесь тоски и тревоги.

Её взгляд упал на дом с деревянными стенами, заколоченными досками для защиты от паводков. У дома находился огород – аккуратные ряды лукуласа, с тонкими, хрустящими стеблями и сладковатым вкусом; пара светлиц с ярко-зелеными листьями, которые едва светились, придавая блюдам загадочный вид; и крисалонов, овощей с твердой, блестящей поверхностью, имеющих сладкий и сочный вкус, что делает их идеальными для свежих салатов.

Мириель подошла ближе, чувствуя, как сердце колотится в груди. Мысленно извиняясь перед неведомым хозяином, она опустилась на корточки и начала собирать еду, стараясь не шуметь. Каждое движение давалось с трудом, но она знала: без еды она не сможет идти дальше.

Пальцы дрожали, когда она касалась листьев и плодов. В голове мелькали мысли: что, если её заметят? Что, если кто-то придёт прямо сейчас? Но страх голода пересиливал страх быть пойманной. Она продолжала собирать овощи, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

Послышался скрип открывающейся двери.

Мириель замерла, прижавшись спиной к длинному кусту астралиса – растению с широкими, острыми листьями, которые слегка колыхались сами по себе, даже когда воздух был неподвижен. За этим кустом она надеялась спрятаться, но её сердце билось так громко, что казалось, его стук разносится по всей деревне.

Из дома вышла старуха. Её силуэт был искривлён годами, но в каждом движении чувствовалась сила. В руках она держала острый инструмент с длинной ручкой, чьи зубья поблёскивали в первых лучах рассвета.

Бабка остановилась на пороге, вглядываясь в огород. Её глаза, глубоко запавшие и острые, обшаривали каждый уголок. Мириель почувствовала, как холод пробирается под кожу, но заставила себя не шевелиться.

– Выходи, – произнесла старуха, обращаясь к пустоте.

Голос её был хриплым, и каждая буква отдавалась в голове Мириель. Она знала, что старуха говорит с ней. Знала, что та уже заметила следы её присутствия среди овощей. Но Мириель не могла двинуться. Её тело будто окаменело, а мысли спутались.

Страх сковал её, проникая в каждую клетку тела. Она чувствовала, как пот стекает по спине, холодный и липкий. Каждый вздох давался с трудом, а сердце колотилось так сильно, что она боялась, что старуха услышит его. Мириель сжала пальцы в кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала сосредоточиться, но страх никуда не уходил. Он сидел внутри.

– Как же не стыдно, – начала причитать старуха, подходя ближе к огороду. Её шаги были медленными, но уверенными, каждый из них отзывался эхом в голове Мириель. – В такое время, когда еды и так мало, лезть в чужой огород! Думаешь, мне легко выращивать это всё? Думаешь, я не замечаю?

Мириель закрыла глаза на мгновение, пытаясь прогнать панику, которая накатывала волнами. Воздух вокруг стал плотным, почти осязаемым, и она не могла понять, дышит ли вообще. Мысли крутились в голове: "Что делать? Может убежать? Или…"

Куст астралиса за её спиной задрожал, листья зашелестели, словно предупреждая о приближающейся опасности. Мириель попыталась сжаться ещё сильнее, стать меньше, незаметнее, но знала, что это бесполезно. Старуха остановилась в нескольких шагах от куста, её взгляд стал пронзительнее. Затем она резко шагнула вперёд и отодвинула ветви в сторону.

Мириель вскрикнула, не в силах сдержаться. Она попятилась, спотыкаясь о корни растений, её лицо исказилось от страха. Но старуха замерла, глядя на неё. В её глазах что-то изменилось. Вместо гнева появилось что-то другое – возможно, жалость.

Вила опустилась вниз. Мириель зажмурилась, ожидая удара, но ничего не произошло. Когда она открыла глаза, старуха уже стояла рядом, внимательно разглядывая её. Грязная, тощая, с тусклыми глазами, Мириель выглядела так, будто последние дни её жизнь висела на волоске.

Старуха задумалась. Она смотрела на девушку, вспоминая времена, когда сама была молодой и голодной. Она видела перед собой не вора, а девочку, которая просто пыталась выжить. Это напомнило ей собственную историю, которую она давно пыталась забыть. В такие времена, как сейчас, никто не мог позволить себе роскошь быть милосердным, но что-то в этой девушке заставило её передумать.

– Что ж ты такая тощая… – проговорила старуха, качая головой. Её голос стал мягче, почти дрогнул. – Ну, иди сюда. Нечего тебе в кустах прятаться, как зверь.

Мириель недоверчиво посмотрела на неё, сжимая украденные овощи. Её пальцы впились в их твёрдые поверхности, боясь, что кто-то попытается отнять их прямо сейчас. Бабка вновь покачала головой, заметив это движение.

– Не отберу, – произнесла она, будто прочитав мысли Мириель. – Если кров тебе не нужен, можешь уйти. Но если хочешь тепла и еды, пойдёшь за мной.

Бабка развернулась и медленно направилась к дому, зная, что Мириель последует за ней. Мириель замерла, глядя на её согнутую спину. Мысли путались. Она не понимала, можно ли доверять этой женщине. Каждый инстинкт кричал об осторожности, но ноги сами сделали шаг вперёд. Затем ещё один. Она шла медленно, боясь спугнуть момент. Её взгляд метался между домом и спиной старухи, пока она не переступила порог.

Дом встретил её странным запахом – смесью времени, пряных трав и чего-то, что невозможно было описать. В воздухе витал сладковатый аромат сушеных цветов, перемешанный с горьковатым духом старого дерева и золы.

Где-то в углу стоял чугунный котелок, из которого поднимался лёгкий пар, распространяя запах корня ледвинника – растения, которое использовали для приготовления горячих отваров в холодные ночи. На стенах висели связки высушенных трав, их листья шуршали, как старые страницы пергаментов.

Мириель невольно задержала дыхание, чувствуя, как этот странный запах проникает в неё, вызывая одновременно тревогу и странное чувство уюта. Она медленно закрыла дверь за собой, стараясь не шуметь, чтобы не нарушить хрупкое равновесие этого места.

Её взгляд скользил по комнате, замечая каждую деталь: потрескавшиеся деревянные полки, на которых стояли глиняные горшки с символами, вырезанными на их поверхности; старый стол, покрытый тонким слоем пыли, но всё ещё крепкий; и маленькое окно, через которое пробивался свет, создавая причудливые тени на стенах.

Бабка уже стояла у стола, что-то готовя. Её движения были уверенными, но медленными, как у того, кто знает цену каждому своему действию. Мириель не решалась подойти ближе, оставаясь у двери, опасаясь, что дом может внезапно измениться, превратиться во что-то другое.

– Садись, – произнесла бабка, не оборачиваясь. Её голос был спокойным, но в нём чувствовалась твёрдость, не терпящая возражений.

Мириель, выдохнув, сделала несколько шагов вперёд, всё ещё сжимая овощи в руках. Она опустилась на скрипучий стул, чувствуя, как дерево под ней прогибается под её, хоть и не большим, весом. Её взгляд был прикован к спине старухи, которая продолжала колдовать над столом, готовя что-то, что источало всё более насыщенный аромат. Мириель не могла понять, что именно она чувствует: страх, благодарность или что-то другое, что она ещё не могла назвать.

Старуха продолжала возиться у стола, но её движения стали медленнее, будто она обдумывала что-то. Наконец, она повернулась к Мириель, держа в руках деревянную миску с дымящимся отваром. Поставив её перед девушкой, старуха опустилась на стул напротив, её глаза пронзительно изучали лицо Мириель.

– Так почему ты лезла в мой огород? – спросила она, и её голос был твёрдым, но не злым. – ты не из наших. Нижний город? Там настолько всё плохо?

Мириель вздрогнула, чувствуя, как щёки начинают гореть. Она опустила взгляд, сжимая коленки руками так сильно, что ногти впились в ткань её одежды. Стыд накрыл её волной, заставляя дрожать. Она хотела ответить, но слова застряли в горле.

– Простите… – выдавила она наконец, голос дрогнул. Она подняла голову, но не смогла посмотреть старухе в глаза. Вместо этого её взгляд метался по комнате, цепляясь за трещины на полу, за пучки трав на стенах, за пар, поднимающийся из миски. – Я просто… я была голодная. Очень голодная. И…

Её голос стал быстрее, слова полились на одном дыхании, будто она боялась, что если остановится, то не сможет продолжить.

– Матушки не стало… а я… я не знаю, что делать. Я просто хотела есть, и я думала, что никто не заметит… я не хотела… я правда не хотела ничего плохого… я просто… я не знала, куда ещё идти…

Голос Мириель оборвался, и она замолчала, уткнувшись лицом в колени. Её плечи задрожали, но она сдерживала слёзы, стиснув зубы. Стыд и страх смешались внутри неё, создавая тяжёлый ком, который давил на грудь.

Она не хотела говорить больше ни о чём – ни о том, кто убил её мать, ни о том, что за ней в любой момент мог прийти Дайнфаель. Эти мысли она держала глубоко внутри, будто они могли разорвать её на части, если она позволит им вырваться наружу.

Старуха молчала, наблюдая за ней. Она протянула руку и положила её на стол, не прикасаясь к девушке, но дав понять, что её услышали.

– Ешь, – произнесла она наконец, указывая на миску. – Голодному тяжело думать. А потом поговорим.

Мириель удивленно посмотрела на старуху, но затем кивнула. Взяв ложку, она осторожно зачерпнула немного отвара и поднесла ко рту. Первый глоток обжёг язык, но вкус был таким знакомым, таким давно забытым, что её сердце сжалось. Она замерла на миг, чувствуя, как тепло разливается по телу. А затем начала есть быстрее.

Ложка двигалась всё стремительнее, пока Мириель не поймала себя на том, что едва успевает проглатывать. Она не могла остановиться – страх, что еда исчезнет, как исчезало всё остальное в её жизни, подгонял её. Каждый кусок наполнял её силой, будто она возвращала частичку себя.

– Медленнее, – она слегла нахмурилась. – Еда никуда не убежит. Не подавись.

Мириель замерла, опустив ложку в миску. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Но воспоминания уже накатывали, вспомнив рагу, которое готовила мать. Оно всегда было немного пересоленным, потому что мать часто отвлекалась на разговоры или шутки, но для Мириель это был самый вкусный ужин в мире. Мать ставила перед ней деревянную миску, а сама садилась рядом, устало улыбаясь после долгого дня.

Слёзы навернулись на глаза так внезапно, что она не успела их сдержать. Они покатились по щекам, оставляя тонкие дорожки на грязной коже. Мириель быстро вытерла их рукавом рубахи, но новые слёзы уже текли, одна за другой. Она не хотела плакать, особенно здесь, перед этой женщиной.

Плакать при ком-то казалось ей невыносимым унижением, слабостью, которой она не имела права показывать. Но слёзы не слушались её, они текли молча, беззвучно, как будто пытались высвободить всю боль, которую она так долго держала внутри.

Мириель продолжала есть, хотя теперь каждый глоток давался с трудом. Она старалась сосредоточиться на вкусе, на тепле, на том, что она жива, но воспоминания не отпускали. Она смотрела в миску, чтобы не встречаться взглядом со старухой, боясь увидеть в её глазах жалость или осуждение. Но старуха молчала, позволяя ей быть собой, какой бы хрупкой и сломленной она ни была в этот момент.

На второй день после того, как Мириель оказалась в доме старухи, её жизнь начала обретать некий порядок. Она всё ещё была настороже, вздрагивая от каждого шороха за окном или скрипа половиц, но страх постепенно уступал место осторожности.

Утром старуха позвала её к огороду.

– Иди сюда, – сказала она, указывая на грядки. – Раз уж ты здесь, то будешь помогать. Земля не терпит ленивых рук.

Мириель кивнула, не осмеливаясь возразить. Она взяла деревянную мотыгу, которую ей протянула старуха, и начала копать. Почва была плотной, каменистой, и руки быстро заныли от непривычной работы. Но она молчала, сосредоточившись на каждом движении.

– Меня зовут Агнес, – произнесла старуха через некоторое время между делом. – Если хочешь что-то спросить, спрашивай. Но знай: я не люблю пустых разговоров.

Мириель удивлённо подняла голову. До этого момента она не задумывалась о том, как зовут эту женщину. Для неё она была просто старухой, хозяйкой дома, который принял её. Теперь же имя придавало ей нечто большее, делало её ближе. Но Мириель не могла довериться полностью.

– Я… меня зовут Мирай, – произнесла она тихо, опустив взгляд. Голос дрогнул, но она постаралась говорить уверенно.

Агнес замерла на мгновение, затем кивнула, словно ничего не заметила.

– Мирай, значит, – повторила она, продолжая рыхлить землю рядом. – Хорошее имя. Подходит тебе.

Мириель удивилась, что старуха не стала расспрашивать её дальше. Возможно, Агнес уже поняла, что за этим именем скрывается история, которую Мириель пока не готова рассказать. Или, может быть, ей было всё равно.

Как бы то ни было, Мириель почувствовала облегчение, зная, что «Мирай» – это не она, но в этом доме это имя стало её защитой, маской, которая скрывала её истинное лицо.

***

С каждым днём её недоверие постепенно таяло. Утром она поливала огород, используя воду из колодца, который находился во дворе. Вода была холодной, и первые дни её руки покрывались мурашками каждый раз, когда она вытягивала ведро. Но со временем она привыкла и даже находила в этой работе некое успокоение. После полива она проверяла грядки, убирая сорняки и поправляя опоры для растений.

Вечерами они сидели за столом, и Агнес рассказывала истории из своей длинной, удивительно длинной жизни. Она делилась, как встретила своего мужа – хамена из королевской гвардии, как он погиб, не оставив наследника, и как после его смерти Агнес продолжала хранить ему верность.

Каждый день она приходила на морской берег, куда было отправлено его тело в объятия Киизаза – божества, покровителя вод и мертвых.

По преданиям, душа усопшего должна была переправиться через водные просторы, чтобы найти покой на острове дракона Киизаса. Для этого родные особым образом готовили тело: обвивали его в белые ткани, украшали амулетами и клали в руки маленькие жертвенные предметы – символы любви и памяти.

Когда лодка с телом покидала берег, присутствующие произносили молитвы, прося Киизаза принять душу и обеспечить ей мир на том свете. Верующие считали этот ритуал важным, ведь без него душа могла заблудиться в водах, не найдя путь к покою.

Агнес продолжала приходить к берегу, хоть её сердце было тяжелым от утраты. Она верила, что душа её мужа теперь пребывает в безопасном месте, охраняемая силами Киизаза. Её вера давала ей силы справляться с горем, находить утешение в ритуалах и молитвах.

Мириель же не верила в это, но в груди её что-то кольнуло, когда до неё дошло осознание: её мать всё ещё лежала в лесу, не похороненная, не отправленная по воде. Внутри неё разгорелся хаос – смесь горечи, утраты и безысходности.

Вдруг ей стало страшно. Она представила, как душа матери бродит в одиночестве среди деревьев, не имея покоя, не зная, что ей делать. Мысли о том, что мать не была подвергнута ни одному обряду, будто растекались по её сердцу черной волной.

Мириель почувствовала, как глаза её грудь сжалась от боли. Разум требовал делать что-то, а тело словно отказывалось реагировать – она просто сидела, впитывая слова Агнес, но не понимая их смысла. Её прежняя жизнь казалась такой далёкой, и вдруг ей стало очевидно, как легко забыть о том, что действительно важно.

И хотя она не хотела верить в ритуалы и души, теперь ей сильно хотелось, чтобы её мать обрела покой. Но как это возможно, если она сама не знала, что делать? Это осознание угнетало её, оставляя только тяжелый вопрос: где же покой для тех, кто ушёл, если нет возможности проститься?

Агнес заметила, как Мириель замерла. Её взгляд стал отстранённым, а пальцы сжались в кулаки. Старуха поняла, что девушка думает о чём-то важном, возможно, о ком-то, кого потеряла.

– О чём задумалась, Мирай? – спросила она мягко, но без нажима. – Если хочешь, можешь рассказать. Но если нет… то нет.

Мириель помедлила, затем подняла глаза. Она знала, что не сможет рассказать всё. Но некоторые слова вырвались сами собой, будто просились наружу.

– Матушка умерла в лесу, – произнесла она тихо, почти шёпотом. – Её убили. Я… я не смогла похоронить её. Наверное, её тело… сожрали звери.

Её голос был ровным, но каждое слово давалось с трудом. Грудь сжалась ещё сильнее, и она невольно сжала зубы, стараясь сохранить самообладание. Она не хотела показывать слабость, но напряжение внутри было почти невыносимым.

Агнес внимательно посмотрела на неё. В её глазах не было жалости, только понимание. Она знала, что такое боль утраты.

– Ты думаешь, что её душа не найдёт покоя, да? – спросила она, и в её голосе прозвучала твёрдость, которая заставила Мириель вздрогнуть.

Девушка кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Послушай меня, – продолжила Агнес, её голос стал мягче, но в нём появилась уверенность, которая заставила Мириель обратить внимание. – Ритуалы и обряды – это важно. Они помогают нам справиться с горем, дают нам чувство завершения. Но они не единственный путь. Пока мы помним тех, кто ушёл, пока держим их в своих мыслях и сердцах, их души всегда находят дорогу к покою. Киизас не отказывает тем, кто любим и о ком не забывают.

Мириель замерла, переваривая её слова. Она не была уверена в том, что говорила Агнес. Но её слова принесли странное облегчение. Может быть, мать действительно нашла покой, даже если её тело не было похоронено. Может быть, её душа где-то там, вдали от боли и страха, которые остались здесь, в этом мире.

– Спасибо, – прошептала она, опустив глаза.

Агнес кивнула, понимая, что больше не нужно ничего говорить. Она поднялась со стула и подбросила полено в очаг, чтобы пламя разгорелось ярче. Тепло заполнило комнату, и Мириель почувствовала, как оно медленно проникает внутрь, разгоняя холод, который так долго сидел в её душе.

Она знала, что боль не исчезнет полностью. Но теперь у неё появилась надежда. И этого было достаточно.

***

Однажды вечером, когда пламя очага освещало их лица мягким светом, Агнес начала рассказывать о существе, которого называли человеком. Это была одна из тех историй, которые обычно пугали детей, заставляя их держаться поближе к очагу и бояться шагнуть за порог дома после заката.

– Говорят, он ходит среди нас, но его никто не видит, – произнесла она, глядя на огонь. – Он выбирает тех, кто потерялся, кто сломлен или забыт. И если он коснётся тебя своими когтями, ты исчезнешь. Никто не знает, куда он уводит своих жертв. Может, в другой мир, а может, просто стирает их из памяти живых.

Мириель молча слушала, скучающе, но не отводя взгляда от лица старухи. В её голове промелькнула мысль об Оливере. Когда-то она шла к нему, надеясь найти ответы, защиту или хотя бы смысл всему, что происходило.

Но теперь она сидела здесь, в доме Агнес, помогая ей в огороде, слушая её истории, наслаждаясь вкусной едой и отдыхая под крышей, хоть и дырявой. Мириель пыталась убедить себя, что сделала правильный выбор. Если бы она нашла его… Что бы она могла сделать? Ничем бы не помогла. А если его уже схватили стражники, то вряд ли ей было бы кому помогать. Эти мысли успокаивали её, но где-то глубоко внутри всё ещё теплилась тревога.

– Самое страшное – это не мифы и не существа из сказок, – тихо сказала Мириель. – а те, кто создаёт эти истории, кто решает, кого запугивать и кто будет забыт.

Агнес внимательно посмотрела на неё, её глаза сузились, словно она пыталась разглядеть что-то за её спокойствием. Затем она махнула рукой, будто отмахиваясь от собственных мыслей.

– Ну, раз ты такая смелая, значит, мне придётся придумать что-то пострашнее, – пробормотала она, но в её голосе не было раздражения. Только лёгкая насмешка и, возможно, уважение.

Мириель опустила глаза, чувствуя, как внутри поднимается тепло. Она знала, что Агнес не сердится. Просто старуха хотела найти способ достучаться до неё, разрядить тяжесть, которая всегда висела между ними. Но Мириель уже давно научилась справляться со своими страхами сама. Детские сказки больше не могли её напугать.

XVII. Предел

Время.

Оливер стоял в тронном зале, окруженный пустотой, которая давила на него, а звуки дыхания слабо отражались от холодных стен. Тьма расползлась по мраморным плитам, а тяжелые черные портьеры не пропускали света, создавая затхлую атмосферу, как в древних склепах.

Сделав шаг, он услышал эхо, которое разорвало тишину, напомнив ему о одиночестве. Однако это было ложное чувство.

Он не был один.

Оливер вздрогнул, когда его взгляд упал на трон – массивный, резной, как вырезанный из черного камня. На троне сидел король, неподвижный, но в его глазах таилась тьма, готовая поглотить любого, кто осмелится встретиться с ней взглядом. Холод пробрался под кожу, сердце стучало в ушах, а ноги словно приросли к полу. Король молча смотрел на него, и его взгляд сжимал Оливера.

– Подойди.

Приказ прозвучал не громче шепота, но ударил по Оливеру гулким раскатом. И он пошёл. Он не хотел, но ноги двигались сами, не слушаясь воли. Каждый шаг отзывался болью, а кровь стыла в жилах. Он дошёл до трона и опустился на одно колено.

Пальцы сжались в кулак. Он поднял голову.

В руках короля была голова: обезглавленный советник, рот раскрыт в немом крике, волосы слиплись от крови, мутные глаза ничего не видели. Оливер замер, дыхание перехватило, он отшатнулся назад, потерял равновесие и упал, ладонь приземлилась во что-то липкое.

Он замер. Медленно поднял руку.

Кровь.

Она тянулась алыми нитями между пальцами, стекала по запястью, как живая река. Дыхание сбилось, и Оливер, наконец, осмотрел пол.

Рамона лежала лицом вниз, её светлые волосы были спутаны и пропитаны кровью, руки вытянуты вперёд, будто она пыталась уползти. Мириель лежала на спине. Её пустые глаза смотрели в потолок, а из пробитой груди сочилась кровь, стекая в лужу, сливавшуюся с цветом волос. Лицо Алмора стало обезличенной маской боли. Содранная кожа, торчащие кости.

Желудок свело. Оливер сдавил рот рукой, но рвота всё равно вырывалась наружу. А затем он посмотрел на трон.

Короля не было.

На троне сидела сестра.

Её глаза смотрели в пустоту, лицо бледно, каштановые волосы каскадом спадали на плечи. Она была такой же красивой, как в жизни, но в этой красоте сквозила жуткая неподвижность. Её одежда была порвана, открывая бледную кожу со следами. Руки расслаблены, словно ожидали чего-то, в то время как страх и ужас витали в воздухе от осознания, что она больше не жива.

Боль в руке вспыхнула огнём. Метка жгла кожу, но Оливер не чувствовал ничего.

Он мог только смотреть на неё.

– Аделайн… – сорвался с его губ охрипший звук

Он бросился вперёд, ботинки чавкали по лужам крови, разбрызгивая алые капли – отпечатки его ужаса. Каждый шаг давался с мучительной тяжестью, будто он продирался сквозь болото из кошмара. Перешагивая через тела друзей, он чувствовал, как их холодные взгляды преследуют его даже сейчас, когда они уже не могли видеть.

Он хотел кричать, но голос застрял внутри, превратившись в беззвучный хрип. Ноги заплетались, мышцы дрожали, но он продолжал двигаться – знал, что, если остановится, уже не сможет двинуться.

Он споткнулся.

Колени ударились о что-то твёрдое – старик из деревни, который когда-то приютил его и был убит за помощь. Его голова была размозжена, осколки костей блестели в луже крови. Он инстинктивно метнулся вперёд, но провалился в темноту, поглотившую его целиком.

Оливер резко проснулся.

Голова гудела, тошнота подступила, заставляя сжимать зубы и хвататься за край кровати. Тело дрожало, холодный пот стекал по спине, пропитывая ночную рубашку. Он попытался сглотнуть, но во рту пересохло, язык прилип к нёбу, а комок в горле не исчезал.

Его взгляд метнулся по комнате, пока он пытался осознать, где находится. В полумраке смутные очертания мебели казались чуждыми и угрожающими.

Взгляд упал на подоконник.

Галиас.

Сидя скрестив ноги, он смотрел в окно. Ночь всё ещё царила за стеклом, но луна начинала свой путь к горизонту, оставляя слабый серебристый след. Её свет мягко освещал лицо Галиаса, делая черты более резкими.

– Как ты вообще дожил до этого места, если даже это вводит тебя в кошмар? – произнёс Галиас, не оборачиваясь. Голос был спокойным, с лёгкой насмешкой, усиливающей напряжение Оливера.

Оливер попытался сесть, но голова закружилась, и он едва не упал обратно на подушки. Он сжал кулаки, глубоко вдохнул, хотя каждый вдох казался невыносимым, и наконец выдавил:

– Что… что ты тут делаешь?

Галиас повернул голову, и его холодные глаза встретились с затравленным взглядом Оливера. Он помолчал секунду, словно обдумывая ответ, а затем заговорил снова:

– Я слышал о случившемся. Не буду осуждать отца. Это было необходимо. И тебе не стоит его винить.

Слова повисли в воздухе.

Наконец, собрав последние силы, Оливер поднялся с кровати. Его ноги дрожали, но он сделал шаг вперёд, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, обнажая метку. Подойдя к Галиасу, он остановился в нескольких шагах, чувствуя, как сердце колотится в груди так сильно, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет наружу.

– Вытащи меня отсюда, – произнёс он, стараясь говорить уверенно, но голос дрогнул на последнем слове.

Галиас медленно повернул голову, и на его лице появилась холодная, почти издевательская усмешка, быстро переросшая в короткий смех.

– Вытащить тебя? – переспросил Галиас, качая головой.– Это невозможно. И зачем мне вообще это делать?

Оливер почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но не сказал ни слова. Его взгляд метался между Галиасом и окном.

Галиас, заметив его реакцию, вздохнул и спрыгнул с подоконника. Теперь он стоял прямо перед Оливером.

– Я ничем не могу помочь тебе, – его голос стал жёстче. – Если ты слабак, то должен стать сильнее. Потому что по-другому ты просто сдохнешь. И всем будет плевать на тебя.

Оливер опустил голову, чувствуя, как внутри него закипает ярость, смешанная с отчаянием. Но он знал, что Галиас прав. Он не мог позволить себе быть слабым.

– Научи меня, – выдавил он через силу, и каждое слово давалось ему с огромным трудом. – Научи меня быть сильным.

Галиас замер. Его брови слегка приподнялись, а на лице появилось выражение удивления, которое быстро сменилось чем-то другим – возможно, интересом. Он внимательно посмотрел на Оливера, пытаясь понять, насколько серьёзно тот говорит.

– Зачем? – спросил он после паузы, но в его голосе уже не было насмешки. Он повторил: – Зачем мне это делать?

Оливер поднял голову и встретился с ним взглядом.

– Потому что я не хочу умирать.

Галиас задумался.

– И как ты это видишь? – наконец, он нарушил тишину. – Я обучу тебя, а ты мне потом всадишь клинок в спину?

– Я бы никогда… – начал Оливер, но Галиас перебил его, не дав договорить.

– Все меняются, – произнёс он холодно. – А когда сила приходит в руки, даже самое праведное существо способно на предательство. Первое правило дворца – не доверять никому.

Галиас отошёл к окну, наблюдая, как луна окончательно скрылась за горизонтом, уступая место первым лучам солнечного света.

– Второе правило дворца, – продолжил он, обернувшись. – У стен есть слух. Всё, что ты говоришь, всё, что делаешь – всё это знают другие. Слуги, стража, все до единого. Никто не забывает, никто не прощает.

Он подошёл к двери и встал к ней спиной, скрестив руки на груди.

– Третье правило: здесь нет друзей. Я не буду тебе помогать, человек. Ты здесь чужак, а чужакам не место в Галерене.

Затем он, посмотрев на Оливера, вышел прочь из комнаты, оставляя его наедине с собой и его мыслями. Дверь закрылась с мягким щелчком, но тишина, которая повисла после его ухода, казалась оглушающей.

Оливер выскользнул из комнаты, едва за Галиасом закрылась дверь. Его шаги эхом разносились по коридору, пока он спешил за принцем. Вскоре он заметил две фигуры стражников, бесшумно следующих за ним. Их присутствие было почти незаметным, но Оливер чувствовал их тени вдалеке.

Галиас резко остановился и развернулся. Его глаза сузились при виде Оливера.

– Не ходи за мной, – процедил Галиас сквозь зубы

– Я просто посмотрю, – ответил Оливер спокойно. – Твой отец не запрещал этого.

Галиас прищурился, явно раздраженный, но не стал спорить.

Они прибыли на тренировочную площадку при дворе – открытое пространство под высоким небом, где каждый звук разносился по округе. По периметру располагались различные тренажеры: деревянные манекены для практики ударов, стойки с оружием всех видов – от простых мечей до экзотических клинков с изогнутыми лезвиями. В центре находился большой круг для поединков, выложенный черным камнем.

Площадка была заполнена хаменами. Их движения были точными и экономными; каждое упражнение выполнялось с точностью. Альвзаидов среди них не было видно – это место казалось исключительно территорией хаменов.

Оливер занял позицию у одной из колонн, стараясь оставаться незаметным. Галиас начал свою тренировку с простых разминочных движений, постепенно переходя к более сложным комбинациям. Каждый его выпад был совершенен, каждое движение – продуманным. Хамены время от времени бросали взгляды в его сторону, но никто не осмеливался подойти или заговорить.

Оливер наблюдал за каждым движением Галиаса, пытаясь запомнить технику и стойки. Несмотря на очевидное раздражение принца, тот продолжал свои занятия, будто забыв о присутствии человека на площадке.

Первый день.

Оливер снова пришёл в тренировочный зал рано утром. Галиас уже был там, его рыжие волосы небрежно собраны в хвост, открывающий напряжённые мышцы шеи. Он начал с простых разминочных движений – медленные повороты корпуса и растяжка плечевых суставов.

Затем взял деревянный меч и начал отрабатывать базовые удары. Каждое движение было выверено до миллиметра: короткий выпад вперёд, клинок описывает дугу сверху вниз, поворот корпуса, перевод меча в горизонтальный удар слева направо, молниеносный шаг назад и блок воображаемого удара снизу вверх.

Оливер сидел в углу, повторяя движения пальцами правой руки, представляя, что держит меч. Его глаза следили за каждым движением принца.

Галиас переходил от одного комплекса к другому, иногда останавливаясь, чтобы поправить хват или изменить стойку. Периодически он ловил взгляд Оливера и демонстративно закатывал глаза.

После часа интенсивной тренировки Галиас бросил деревянный меч на пол и, не глядя на Оливера, направился к выходу. В этот момент к нему подошли двое слуг:

– Господин, пора возвращаться в покои, – произнес один из них почтительно.

Они мягко повели его прочь из тренировочного зала, пока Галиас скрылся за дверями в противоположном конце помещения.

Второй день.

Оливер пришёл в тренировочный зал ещё до рассвета. Слабый предутренний свет едва пробивался через высокие окна, создавая причудливые тени на полу. Он сел на привычное место и нервно постукивал пальцами по колену.

Когда Галиас вошел в зал, он заметил Оливера сразу. Его бровь недовольно приподнялась.

– Научишь? – коротко бросил Оливер, глядя прямо в глаза принцу.

Галиас проигнорировал вопрос.

Сегодня его тренировка началась необычно. Вместо привычной разминки с мечом он выбрал два коротких кинжала.

Движения стали более текучими, почти танцевальными: плавный поворот корпуса с одновременным выпадом правой рукой, молниеносная смена положения тела – левый кинжал описывает полукруг у лица, низкий присед с подсечкой воображаемого противника, резкий подъём с вертикальным ударом обоих клинков.

Перекаты и переходы между стойками были настолько быстрыми, что Оливер едва успевал следить за ними глазами.

Пот стекал по лицу принца, но он не останавливался ни на секунду. Закончив комплекс с кинжалами, он перешёл к работе с мечом. Удары были настолько мощными, что воздух со свистом рассекал пространство вокруг.

Третий день.

Галиас вошёл в тренировочный зал с явно испорченным настроением. Его челюсти были сжаты, а движения – резкими и раздражёнными. Он начал свою тренировку с особой агрессией: деревянные мечи со свистом рассекали воздух, удары следовали друг за другом с точностью.

– Галиас, – начал Оливер, не теряя времени.

– Отвали, – бросил Галиас, усиливая темп тренировки.

– Пожалуйста… – голос Оливера дрогнул, но он продолжал двигаться за ним по пятам.

– Ты глухой?! – Галиас резко развернулся, его глаза полыхали яростью. – Ты даже меч нормально держать не умеешь, идиот.

– Научишь – буду уметь.

Галиас замер. Лицо его дернулось, и Оливер заметил, как кулаки принца сжались до белизны. Вокруг уже собралась толпа, перешептываясь и наблюдая за этой странной сценой.

– Ты правда этого хочешь? – голос Галиаса стал тише, почти шипящим.

Оливер кивнул, глядя прямо в глаза принцу.

– Хорошо, – Галиас ухмыльнулся. – Тогда давай.

Оливер не успел даже моргнуть, как деревянный нож со свистом врезался ему в бедро. Удар был несильным, но неожиданным – нога дёрнулась, колено подогнулось, и он едва удержался на месте.

Толпа загудела. Кто-то засмеялся, кто-то выкрикнул одобрительное замечание.

Оливер перехватил дыхание и поднял голову, но Галиас уже двигался дальше.

Он сделал короткий шаг вперёд и, прежде чем Оливер успел среагировать, нанёс второй удар – в бок, быстрый и точный. Оливер пошатнулся, чувствуя, как по телу расходится тупая пульсация.

– Чего встал? – усмехнулся он. – Ты же сам просил.

Оливер стиснул зубы и выпрямился.

Галиас покачал головой, глядя на него с откровенной насмешкой.

– Ну давай, покажи, на что способен.

Оливер шагнул вперёд. Ошибка.

Галиас рванулся вперёд так резко, что Оливер даже не успел понять, что произошло. Жёсткая хватка за ворот, резкий рывок вниз – и в следующий миг он уже лежал на земле, прижатый локтем к покрытию.

Толпа взорвалась одобрительными возгласами.

Оливер дёрнулся, но тут же замер, когда Галиас сильнее придавил его, нависая сверху.

– Ещё раз подойдёшь ко мне с этим – сдохнешь прямо здесь, понял? – прошипел он, его лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица Оливера.

Оливер сглотнул, чувствуя, как страх сковывает его тело.

– Я… понял, – едва слышно выдавил он.

Галиас держал его ещё пару секунд, затем резко отпустил, словно прикоснулся к чему-то мерзкому. Оливер медленно поднялся, отряхнулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу.

Галиас проводил его взглядом, ухмыляясь уголком губ. Но внезапно его ухмылка застыла. Что-то внутри похолодело.

Он поднял голову и замер.

Баэльран стоял на балконе. Молча. Без единого слова. В его взгляде не было ни осуждения, ни одобрения. Но что-то в этом молчании сдавило Галиасу грудь. Он отвёл глаза, чувствуя, как холодное напряжение расползается по всему телу, как будто его окунули в ледяную воду.

Четвертый день.

Оливер сидел у окна. Свет падал косо, разрезая комнату на две части – светлую и тёмную. После утренних процедур слуги ушли, оставив его одного. Тишина вползла медленно, как будто её кто-то осторожно подталкивал из-за двери.

Скука давила, вязкая, липкая. Он посмотрел вниз. Площадка для тренировок лежала пустой. Галиаса не было.

Время тянулось, словно застряло в густом воздухе. Сначала он просто лежал, разглядывая безупречный потолок. Потом встал и пошёл. Комнату он уже знал наизусть: тяжёлые шторы, идеально ровная мебель. Ни трещины, за которую мог бы зацепиться взгляд.

В конце концов он вышел в коридор. Стражники последовали за ним. Каждый его шаг отзывался их шагами. Он ускорился – они тоже. Это раздражало.

Коридоры оказались замкнутыми. Лишних дверей не было. Те, что были, оказались заперты. Он остановился. Постоял немного. Затем сделал вид, что возвращается в покои. Стражники остались на месте. Он резко свернул за угол, затем ещё раз, спустился по лестнице. Когда обернулся, их уже не было.

Он выдохнул и двинулся дальше.

Звук донёсся, когда он проходил мимо одной из дверей. Хлопки. Ровные, размеренные. Странно. Стражи у входа не было. Это насторожило его. Дверь была чуть приоткрыта. Он вошёл внутрь.

Первая комната была кабинетом: массивный стол, полки с книгами, мерцающий свет свечей. Но звук доносился из-за второй двери. Она была чуть приоткрыта.

Оливер подошёл, затаив дыхание, и замер.

Галиас стоял на коленях, спиной к Баэльрану. Его голос был ровным, без эмоций.

– Я больше так не буду.

Раздался удар.

– Я позволил себе вольность.

Ещё один.

– Мне не следовало терять контроль.

Баэльран молчал. Его движения были точными, неторопливыми. Ни ярости, ни крика – только холодная, будничная жестокость.

Галиас не сопротивлялся. Он просто повторял фразы, одну за другой. Без просьб о пощаде, без попыток оправдаться.

Оливер сглотнул. В этот момент Галиас медленно повернул голову. Их взгляды встретились.

Он почувствовал холод внутри, такой острый, что показалось, будто его пронзили насквозь. Галиас удивлённо посмотрел прямо на него.

Оливер развернулся и побежал. Коридоры сливались в одно пятно. Сердце колотилось где-то в горле, воздух сдавливал грудь. Он несся так быстро, как только мог.

Руки схватили его за плечи. Стражники. Они не сказали ни слова. Просто развернули его и повели обратно.

Стражники привели его обратно и ушли, не произнеся ни слова. Но даже после их ухода в комнате всё ещё ощущалась тяжесть – будто стены сдвинулись ближе, а воздух стал гуще.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь осознать то, что произошло. Король и раньше внушал ему страх – с того самого дня, когда Оливер впервые увидел, что стало с советником. Но страшнее всего было то, что Галиас его заметил. Теперь он знал. Знал, что Оливер видел.

Оливер почесал запястье, где уже зажила метка. Кожа иногда зудела, напоминая о том, что он хотел бы забыть

В тишине раздался стук.

Он вздрогнул, резко поднялся на ноги. Сердце на мгновение замерло, но затем он увидел, кто пришёл.

Слуги.

Он выдохнул.

Женщина, чуть склонив голову, внесла поднос с едой и поставила его на стол.

– Господин, ваш ужин.

Оливер не ответил.

Еда пахла приятно – травы, пряности, что-то тёплое, домашнее. Но есть совсем не хотелось. Он смотрел на поднос, но аппетита не было. Только тяжесть в желудке, которая никак не связывалась с голодом.

Он отвернулся и снова сел у окна. Там мир продолжал жить своей жизнью. А здесь, внутри, всё казалось замершим. Как будто время остановилось, оставив его одного.

Пятый день.

Оливер проснулся, почувствовав странное напряжение в воздухе. Он открыл глаза.

Галиас сидел на стуле у окна, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось что-то холодное.

– Наконец-то, – произнёс он без эмоций. – Вставай.

Оливер сел, всё ещё не до конца проснувшись. Голова была тяжёлой, мысли путались.

– Что…?

– Ты хотел тренировку? Будет тебе тренировка.

Голос Галиаса был ровным, словно вчерашнего дня вообще не существовало. Ни ярости, ни злости, ни даже намёка на раздражение. Только холодная деловитость.

Оливер колебался. Не зная, стоит ли говорить, но вопрос сам сорвался с губ:

– Ты… в порядке?

Галиас напрягся. На мгновение комната наполнилась тишиной, которая давила сильнее, чем любые слова.

– Если ты ещё раз об этом заикнёшься, пожалеешь, – произнёс он холодно, и в его голосе прозвучала такая угроза, что Оливер моментально сжал губы и кивнул. – Идём, – сказал Галиас, обернувшись и уже на выходе.

Оливер не сказал ни слова, но шагнул вслед за ним. Они дошли до тренировочной площадки, где всё было как обычно – шум, шаги, крики стражников, раздающиеся вдалеке. Галиас остановился на минуту, огляделся, затем обернулся к Оливеру.

– Здесь мы и начнём. – Он бросил на Оливера взгляд, в котором не было ни сочувствия, ни жалости. – Ты говорил, что хочешь быть сильным.

Оливер молча кивнул, чувствуя, как в груди начинает сжиматься какой-то неизведанный страх. Но хуже всего было то, что не было сомнений: теперь он не мог отступить.