Кисельные берега. Книга вторая

«Мы будем счастливы вполне, -

сказали придорожные цветы поэту, -

коль отойдёшь

и перестанешь загораживать нам солнце…»

Из лирики странствующего поэта

Кагаякаши Прославленного, собирателя сказок, легенд и тостов.

– А ещё брешуть, будто амператор тамошний не честным манером на лошадках, а бесовским способом на змеишши летучей ездить!

– Как это?

– Как? Обычное дело как: запрягаить змеишшу в екипаж свой, брыльянтами изукрашенный, да погоняет вожжами. Змей крутится, огнем плюётся в злобище, а делать нечего – несёт амператора под облаками туды, куды тому приспичит…

Дядька Акинфий плюнул за борт и с негодованием зафыркал, будто кот, нюхнувший перцу:

– Тебе, Дорофей, лишь бы всяки сказки врать! – пробасил он, снимая задубелую, коричневую лапу с рукояти рулевого весла и поправляя портянку. – Хиба можно себе тако вообразить – змеишшу в возок впрягать!

– Вот те крест! – подскочил уличённый и экспрессивно замахал рукой от лысеющего лба к впалому животу. – Сам видал!

– Либо спьяну? – хмыкнул недоверчивый кормщик.

Гребцы коротко гоготнули.

– Ты уж и в самом деле, Дорофей, чего-то уж того совсем… Загнул сёдни с амператором-то, – постарались мягко урезонить сказочника.

Но тот решил не сдаваться и оставить последнее слово за собой:

– Грустно, – патетически закатил он глаза, – грустно, други, мне. Но не оттого, что усомнились в словах моих, осмеяли их и подвергли поруганию, а оттого, что прибыв в Сяньское царство, вы сами всё увидите своими глазами и устыдитесь! Стыдно вам станет и горько за напрасно чинимые мне ныне обиды!

– Ох-ох! Разошёлся – поглянь на него! Стыдно нам будет… Ничё! Стыд не соль, глаза не ест. А я заради зрелища с летучим змеем готов и постыдится малость! – кормчий вновь перехватил руль и подправил ход струга. – Сам первый не только повинюсь перед тобой, забулдыгой, но и шапку свою сжую на спор!

– Эх! – бедный Дорофей в непритворном горе саданул себя кулаком по колену. – Мне, значит, не верите? А как давеча, Акинфий, ты сам брехал людям про песьеглавцев, кои на пути в Сяньские земли живут, так никто слова поперёк не сказал! Рты пораскрывали и внимали, дубины!..

– Ты не путай! – сдвинул брови дядька Акинфий. – Я-то вслед за уважаемыми людями повторяю, а не брешу на ветер, аки шавка дурная…

– Во-во! – поддакнула Кира, скучающая неподалёку и от нечего делать прислушивающаяся к трёпу корабельной команды. – Мне вот вчера на вечерней стоянке тоже уважаемые люди врали про волкодлаков, что на Чанчуньских порогах караваны поджидают. Будто голова у них с котёл, а клыки – с локоть. Корабельные борта только так хрумкают. Я верю. Как не верить людям уважаемым?

Дорофей аж рот разинул, впитывая ценную информацию. А скептически настроенный кормщик фыркнул:

– Кто же эт тебе, дева, такое сморозил? Ходил я через те пороги. И не раз…

– Так, – Кира зевнула и потянулась, – его высочество и говорил. Достаточно авторитетный источник для тебя?

Акинфий поперхнулся, прокашлялся и покосился в сторону корабельного носа, где это самое высочество коротало время с Порфирием Никанорычем за благородной и новомодной игрой в шахматы. Соперники пыжились и хмурили брови, с трудом ворочая дремлющими под тихий забортный плеск речной волны извилинами, явно сожалея о невозможности раскинуть демократичные и незамысловатые кости – ввиду их явной неэлитарности.

– Ну… – промямлил Акинфий, – коли его высочество, то, конечно, тады, как говорится… Можа, и волкодлаки с зубами, что ж… Должно, я их просто в те переезды не застал… В спячку они впадают по осени, не знашь? – с надеждой осведомился он. – Я ж всё боле по осени… И нынче-то, – он обвёл взором золотисто-багровые берега, – тожа осень. Бог милует и на сей раз…

В самом деле – осень.

Кира облокотилась о борт, подперла кулачками щёки и залюбовалась буйным солнечным свечением клёнов и перевёрнутым в реку небом. В душе затрепетала, словно струна, щемящая, сладкая грусть…

Невероятно…

Неужели ей стоило оказаться здесь, в этом неприветливом мире, чтобы впервые в жизни разглядеть и прочувствовать красоту бытия? Неужто раньше, дома, не видела она такой осени? Или она её просто не замечала? Почему? Не нуждалась? Не воспринимала? Может, не было в душе той струны, чтобы вибрировать, как сейчас, незнакомой и непривычной музыкой сфер?..

Кира стряхнула с себя оцепенение, отклеила подбородок от кулаков, разжала их и посмотрела, вздохнув, на зажившие ладони: корочки отвалились, оставив под собой нежную розовую кожицу, которую следовало теперь поберечь. А она снова забыла надеть перчатки!.. Впрочем, это ерунда: слава богу, она сейчас не чернорабочая – не надо таскать вёдра, ворочать лопату с навозом, чистить загаженные коровьи бока, доить до ломоты в пальцах – короче, добывать свой хлеб в поте лица. Фиг бы зажили её боевые ожоги при такой жизни. А нынче что – плыви себе, покококивай на полном Никанорычевом обеспечении, на клёны поглядывай тоскующим взором… Да. Не обманул купец, взял с собой в свой торговый вояж.

Вот только… Было бы совсем хорошо, если бы вояж этот оказался для неё не просто удачным вариантом пристроиться под крыло благожелательного человека, но и, как Кира изначально и мечтала, спасительным бегством от тех, от кого так хотелось убежать: от ходячего Кириного несчастья – Пепелюшки (чтоб ей пусто было!), а особенно – от влюблённого в Пепелюшку Медведя (видеть его больше не могу!) Взяла бы только Сырника, – она опустила руку и потрепала рыжие шёлковые уши, руку ей тут же радостно обмусолили, – так нет же! Навязались все отработанные персонажи. Ещё и с собой хвосты приволокли! И чего они за мной из сказки в сказку таскаются?! Разве им в новых место?! Там другие герои и другие порядки! Останьтесь уже в своих!..

Как бы не так! Принц загорелся идеей путешествия почти сразу и принялся уговаривать державного папашу отпустить его с молодой женой в Сяньские земли в составе Никанорычевой экспедиции. Само собой, не ради пустого развлечения, а ради установления торгово-дипломатических отношений с богатым и таинственным царством.

Король Колбасковский, не будь дурак, сразу заинтересовался заманчивыми перспективами таких отношений и всецело одобрил кандидатуру сына, внезапно проявившего интерес к государственным делам, на роль полномочного представителя при дворе императора. В общем, стороны остались взаимно удовлетворены друг другом и полным между собой согласием.

Не удовлетворена осталась только Кира. Когда она узнала, что судьба вновь проявила к ней жестокость, не позволив избавиться от Пепелюшки, что та – даже уже не одна, а с новоиспечённым супругом – потащится вслед за ней на своём шикарном «Сигизмунде Великолепном» (красное дерево, инкрустация буком, персидские ковры, богемский хрусталь), она схватилась за голову и застонала. С проявлением отчаяния она, правда, поспешила. Пришлось стонать ещё раз, чуть позже. Потому что, как оказалось, навязчивое общество любимой подружки – это ещё полбеды.

Окончательно похоронило её надежды перелистнуть страницы прошлых сказок и начать с чистого листа известие, сообщённое Никанорычем непосредственно в день отъезда.

– Как удачно, – заметил он между прочим, наблюдая за отвязыванием канатов с причальных свай, – что удалось мне залучить в корабельную охрану нашего, Вышеградского. Еле уговорил! Всё он кочевряжился – жилы из меня тянул. Но я не жалею, ей-богу! Знаешь, не доверяю я этим иностранцам, всё ж спокойней, когда свой… А? Как думаешь?

Кира застыла, как громом поражённая. Потом перевела взгляд на уже отвалившийся от берега «Орлик»: ну конечно… вот же он, собственной персоной – серьёзный, подтянутый, со взором, устремлённым на разворачивающего паруса «Сигизмунда», туда, где трепетал на ветру бархат затканного серебром плаща принцессы.

Все в сборе! – Кира в сердцах пнула ногой мачту «Возка».

Что делать? Возвращаться? Неразумно. Куда она пойдёт? Да и поздно – страница новой сказки, почти ощутимо шурша зачитанной бумагой, перевернулась, открылась и… Маленький караван из трёх речных судов вышел из Колбасковской гавани и двинулся вниз по Большой в далёкие восточные земли.

Об экспедиции именно в таинственное Сяньское царство мечтал Никанорыч. Ибо взалкал купец шёлка, экзотики и сверхприбылей. А более того – славы первооткрывателя нового речного пути: по словам того самого северного торговца, случившиеся в прошлом году подвижки земной тверди заполнили водой пустой до сих пор каньон и перекроили сеть речных проток таким образом, что водный путь в доселе недоступные края стал вполне возможен. Теоретически. Оставалось опробовать на практике.

Хоть и обескураженная неудавшимся бегством, Кира постаралась примириться с неизбежным. И примирилась. Тем более, что жаловаться ей в первые дни и в самом деле было не на что: плыли все на разных кораблях и виделись только во время вечерних привалов на берегу. Да и там её друзья общением не донимали. Пепелюшка была всецело поглощена молодым супругом, а Медведь – своими обязанностями: Кира лишь мельком могла увидеть его издалека, мелькнувшим в утренней дымке видением на борту «Орлика», либо на заднем плане претенциозного пикника. Это её вполне устраивало. Хотя даже эти случайные явления заставляли сердце замирать и сжиматься болью. Но от непрошенных чувств она старалась отмахнуться. И, по возможности, получать удовольствие от затишья в череде бурных и нескончаемых приключений; от вернувшихся красоты и молодости; от красивых платьев, комфорта и одобрительных взглядов молодых мужчин. Особенно от последних. Как же её тщеславию не хватало их в старости!..

Всё было, в общем-то, неплохо. И о том, что будет дальше – думать не хотелось. Хотелось плыть и плыть таким макаром как можно дольше и ни о чём не париться. Но – «долго и счастливо» бывает в сказках лишь после финальной свадьбы. А до неё Кире, по всей видимости, было как до Сяньского царства пешком – отселе не видать. Короче, невидимый сказочник решил, что пришла пора подпихнуть замершее действие и соорудил предлог.

Пришла беда, откуда не ждали – с «Сигизмунда Великолепного»: высочественная чета вдруг принялась уговаривать наперсницу принцессы переселиться на королевский флагман.

– Её высочество истосковалась по вашему обществу, дорогая Кира, – доверительно сообщал принц, элегантно откидывая со лба каштановую чёлку. – И вообще, скучает. Путешествие такое длительное и однообразное… Не откажите, молю! – взывал он и картинно прикладывал руку к бархатной куртке.

Ни скуки, ни тоски в румяном облике Пепелюшки Кира не примечала – хоть убей! Даже сами эти состояния казались чуждыми её безмятежному и довольному образу. Но – не станешь же спорить с принцем! И отнекиваться без видимых причин. Тем более, если державная особа говорит «молю» и смотрит на вас коровьим взором.

Никанорыч засуетился, тут же откомандировав Дорофея с пожитками своей пассажирки на Колбасковский корабль. Следом выпихнул и её самоё.

Потянулись дни, наполненные неумолчным Пепелюшкиным щебетаньем, темой которого всегда и неизменно являлся возлюбленный супруг. Иногда удавалось её переключить на чтение Псалтыря вслух, и тогда Кире казалось, что слаще музыки, нежели заковыристые и малопонятные мантры молитвенника, она в жизни не слыхала – так ей опостылело слушать про принца.

Одно радовало: за рукоделием, неизменно сопровождающем их посиделки, она достаточно развила и усовершенствовала навыки вязания, постигнутые в Вышеграде. А ещё поняла, что причиной её переселения на королевский флагман стала вовсе не Пепелюшкина «тоска», а единственно и всецело – инициатива принца. Пресытившись, должно быть, докучливым и однообразным обществом своей супруги, он сообразил переложить на незадействованные плечи её подруги свой тяжёлый крест: теперь он с чистой совестью пил пиво у Никанорыча на «Возке», резался в карты с капитаном «Сигизмунда», фехтовал с Медведем на «Орлике» и вообще был вполне и абсолютно доволен найденным изящным решением.

Вечером принц заявлялся в приподнятом настроении, слегка навеселе и, перегнувшись через спинку кресла, чмокал жёнушку в щёку:

– Чудесная вышивка, дорогая! Я в восхищении!

Жёнушка таяла от счастья.

– А ваше вязание, пани, – склонялся он над Кирой, кося взглядом в её декольте, – выше всяких похвал. Вы делаете безусловные успехи!

– Вы тоже, – не выдержала Кира однажды. – Весьма успешно и всецело передоверив мне общество своей супруги. Судя по наметившейся тенденции, ночевать с ней тоже вскоре мне придётся?

Принц весело рассмеялся и ниже склонился к её плечу, жарко и винно дыша в ухо:

– Прелестница! – прошептал он. – Вы искушаете меня, коварная! – и игриво ущипнул прелестницу за бедро.

«Ну начинается…» – с тоской подумала Кира и покосилась на подружку: видела или нет?

Но та, поощрённая похвалой её рукоделию, самозабвенно орудовала иглой, вышивая любимому батистовые сорочки белым шёлком.

* * *

На Чанчуньских порогах волкодлаки ожидаемо не объявились. Зато объявились хмурые бурлаки с пеньковыми канатами, берущие за перетяг через несудоходное место по три медяка на брата, и ушлые, скользкие личности, предлагающие услуги толмачей.

Дефицита в предложении пока не было, но и спрос на означенные специальности рос на порогах день ото дня: новый водный путь уже разведали и обкатали. Не успел Никанорыч с первооткрывательством.

Впрочем, по этому поводу он расстроился несильно. Хоть и насупился на оживлённую, разросшуюся слободку, как сыч на хомяка в клетке: это ж надо, какие нонче все расторопные, ажно противно!.. Но мысль о том, что с дорогой, рискнув, он не обманулся, перед королём не лоханулся, а, следовательно, доплывёт куда надо, не вертаясь назад с позором – эта мысль его приятно согревала и утешала. Как и возросшие надежды на сказочные барыши и возбудившаяся любознательность бывалого путешественника.

Купец, почти не торгуясь, нанял переводчика – хмыря в стёганом халате, треуголке с пером и парчовыми онучами под липовыми лаптями. Смуглое лицо этого типа под кудлатыми чёрно-седыми лохмами являло собой хитрую рожу прожжённого негодяя неизвестной, неопределяемой народности. То, что доверять ему не стоит, свидетельствовали и его манеры – подчёркнуто угоднические и подобострастные. Но дело своё он знал. Как и места, по которым, преодолев переволок, проследовали корабли экспедиции.

– Провинция Шаньдунь, уезд Линьцзы, селение Синьдяньчжэнь, – вещал он через пару дней пути, широким профессиональным жестом обводя проплывающие за бортом холмы. – На восточном краю имеется небольшой храм со статуей юной девы Лу-гу. Что означает «Богиня Печи». Желаете осмотреть?

Принц с принцессой, естественно, желали. Корабли причаливали, пугая местных коз и овец, и многолюдная кавалькада волоклась по просёлочным улочкам к указанным достопримечательностям.

– Селение Цзиньлиньчжэнь, – рапортовал гид-переводчик на следующее утро, указывая на мазанки над речным обрывом. – Лежит у подножия горы Фениксов. В ней добывают чёрные камни, из коих выплавляют железо, лучшего во всём мире качества. Изделия из него можно приобрести здесь же, в местных лавках. Желаете ознакомиться?

Ну конечно желают! Какие могут быть вопросы!

Их высочества спешили на берег. Карабкались с туристическим азартом на крутой склон, чтобы поглазеть на робких крестьян в круглых соломенных шляпах и купить в лавке по подкове на счастье из лучшего в мире железа.

Никанорыча эти задержки слегка подбешивали – но куда деваться человеку маленькому? Только изображать живую заинтересованность и, в числе прочей свиты, тащиться вслед за новобрачными сперва на осмотр достопримечательностей, после – на пикник у речки.

– А эта поляна, – объявил толмач как-то, – то самое место, где знаменитый герой Пань Чу, проспавший в космическом яйце восемнадцать тысяч лет, вырвался на волю, разрубив стены своей темницы: всё прозрачное и чистое, как известно, поднялось наверх, став небом, а мрачное и тёмное опустилось вниз, превратившись в землю… Не желают ли их высочества, ступив на священную землю, приобщиться так сказать…

На поляне, с которой началось сотворение мира, решено было затеять обед с жаренным на костре поросёнком и густым рыбным супом с шанежками.

В конце концов, убедили себя организаторы и участники, шанежками священное место не опорочишь. Это во-первых. А во-вторых, мы же все добрые христиане, люди современные и прогрессивные, на языческие бредни не ведёмся: каждому дураку ныне ведомо, что мир сотворён господом богом, а не каким-то там Пань Чу из яйца.

Сойдясь в этом неоспариваемом мнении, участники с чистой совестью ринулись вытаптывать зелёный лужок. И закипела работа: застучали топоры в перелеске, засуетились повара и костровые, завизжал ведомый на заклание поросёнок, потянули из-за кормы «Возка» бредень с рыбой…

Кира отошла в сторонку от эпицентра развернувшейся подготовки очередного пира и присела на тёплый серый валун у воды. Коснулась носком туфли шёлковой речной ряби, облизывающей травянистый берег, и потянула носом воздух… Тихий плеск воды и вкусный дымок, невнятный гомон гостей, взрывы смеха… Если закрыть глаза, можно вообразить себя на шашлыках одной из Шагеевских турбаз – как давно это было… Сто – нет! – двести лет назад, вспоминается, как минувшее, полузабытое и… почему-то неприятное. Почему? Тогда мне ведь всё нравилось…

– Ой, Кирочка! – воскликнул позади голосок, который уж точно не имел ничего общего с Шагеевскими шашлыками в сомнительном прошлом Киры, но только и исключительно – с запутанным настоящим. – А я тебя повсюду ищу! Думаю: куда же Кирочка запропастилась? А ты здесь!..

Пепелюшка присела рядом, улыбнулась счастливо облакам на небе и запахнула плотнее накидку на груди.

– Я закончила вышивать ворот у голубой сорочки, хотела тебе показать. Как думаешь, Кирочка, пойдёт моему Альфреду голубой? Ох, мне кажется, ему любой цвет к лицу, правда же? Он так прекрасен, что даже рубище его не обезобразит! А я, глупая, сомневаюсь в цвете шёлка! – она рассмеялась, будто и в самом деле сморозила что-то возмутительно-забавное. – Заказала сегодня поварам паприкаш из курицы, а теперь сомневаюсь… Не спросила ведь прежде у Альфреда – любит ли он паприкаш? Тем более, из курицы. Его ведь из телятины положено готовить! И, желательно, с клёцками… Сможет ли Жерек сделать правильные клёцки? В соусах-то он поднаторел, тут я спокойна. А вот клёцки… Вдруг они у него не выйдут? А вдруг Альфред вообще любит паприкаш с картошкой?! А я всё «клёцки, клёцки»… Ох, что же делать? Кирочка, как ты думаешь, любит его высочество паприкаш?

Кира мученически закатила глаза – куда бы спрятаться от занудной заботы влюблённой дурочки… Принц-то спрятался, ему хорошо! Нашёл громоотвод в виде подружки. И даже не спросил у того громоотвода – а оно ему надо? Да с какой стати вообще?! Она им в няньки не нанималась! Ещё чего не хватало!

Кира поднялась с камня и свистнула Сырнику.

– Самое лучшее, ваше высочество, – бросила она, торопясь смыться, – самой пойти и проконтролировать Жерека. А то мало ли что…

– Верно! – озаботилась Пепелюшка, тоже подскакивая. – Совершенно правильно! Надо пойти и проследить, чтобы всё получилось, как надо. Потому что если всё будет на высоте, то принц обязательно оценит!

– Точно! – согласилась Кира. – Пойду пока Сырника прогуляю! – зачем-то оправдалась она в спину торопливо удаляющейся контролировать паприкаш принцессе.

Зачем? Кирины дела её интересовали не более прошлогоднего снега.

Призванный Сырник между тем обнюхал валун, обследовал пробивающуюся вокруг него молодую поросль краснотала,  деловито расписался, задрав ногу, на сером граните и понёсся вдоль кромки воды, водя опущенным носом, словно металлоискателем. Кира побрела следом, рисуя на речной ряби волнистую дорожку ивовым прутиком. Наткнулась на глеистую тропку, всю истыканную острыми козьими копытцами, и свернула по ней к ржаво-золотой дубовой роще. Солнечно светящийся шатёр сомкнулся над головой, закрыв облачное небо, вполне довольствуясь собственным сиянием. Девушка запрокинула голову вверх и зависла в осенней бездвижной тишине…

– Кира!

Она вздрогнула и чуть не упала, резко вскинувшись.

– Зря ты забрела так далеко от лагеря, – Медведь пытался смотреть строго, как наставник на застигнутую с сигаретой школьницу. – Всё ж таки места неведомые, могут быть опасны. И одна…

– Я не одна, – голос предательски сел, пришлось покашлять, прочищая горло, – я с Сырником.

Медведь глянул на лохматого дуралея, усердно раскидывающего задними лапами лиственный холмик над старой лисьей норой и улыбнулся:

– Сырник молодец, – сказал он и похлопал себя по колену, пёс весело подбежал, – и хороший друг, – потрепал «хорошего друга» по ушам.

– Ага, только бесполезный.

– А разве друзья нужны для пользы?

Кира недоумённо вздёрнула брови – а для чего ж?

– Он немножко безответственный, – оправдывался Медведь, – но добрый. Мыслю, на него можно положиться, но… Не с каждой же опасностью может справиться бедный дворовый пёс!

– Боже мой, ну какая ещё опасность, послушай! – Кира пожала плечами. – Разве в этом сказочном месте, в этой тишине, среди этого золотого свечения – разве здесь может случиться что-то плохое? Ну нет! Не сейчас…

– Отчего же?

– Для зла нужно специальное оформление – время, зловещие декорации… Ну, к примеру, серые ветви, чёрное небо, ветер, бьющийся среди стволов, словно в западне, рыдающий и завывающий в сквозных дуплах и норах валежника…

– А ведь и верно! – удивился страж. – Зло любит темноту и страх…

– Вот видишь! – засмеялась Кира и тоже погладила Сырника. – Так что сегодня можешь расслабиться, охрана. Я обещаю тебе мирный день и тихий вечер.

Медведь присел на корточки, чтобы удобнее было чесать прибалдевшую от коллективной ласки псину.

– Я согласен с тобой, – он поднял на собеседницу улыбающиеся синие глаза, отчего ту сразу бросило в жар, и тут же отвёл взгляд, рассеянно и привычно скользя им по окрестностям… – Сегодня хороший день.

Кира опустилась на колени, бездумно водя ладонью по жёсткой шерсти Сырниковой спины.

– Ты… что думаешь делать после того, как Никанорыч закончит свои дела в Сяньском царстве?

Медведь задумчиво посмотрел вдоль козьей тропки:

– Думаю то же, что и раньше – вернуться с ним в Вышеград. Ударю челом князю, попрошусь на прежнюю службу… Авось, не погонит, помятуя о совместно пережитом…

– Но ведь… – Кира провела ладонью в опасной близости от его пальцев, – он тогда нехорошо с тобой поступил.

– Ну что ты! – не согласился кметь. – При чём здесь он? Это ведь посадника происки, и колдунью тоже он нанял. А князь… Сильных мира сего вообще не стоит мерить общим аршином: они зачастую вынуждены поступать не так, чтоб похвалили и одобрили, а как важно для дела.

– Для дела? Какого ещё дела?..

– Прошу тебя, – он посмотрел на неё умоляюще, – не сей смуту в душе моей! Я и на посадника-то зла не держу, почто же мне на князя гневаться? Всё ведь прошло, и быльём поросло. А если горечь в себе копить да обиды собирать, словно скупец хабар, захламишь душу – некуда станет добро складывать. Понимаешь меня?

Пальцы их столкнулись. Кира вздрогнула, как от удара током и отдёрнула руку. Но рука была поймана в полёте за запястье и перевёрнута ладонью вверх.

– Всё почти зажило, – одобрил он состояние её ожогов. – Ты очень храбрая, Кира…

Он держал её руку. И смотрел на неё.

Время замерло, подвешенное в золотой, звенящей тишине дубовой рощи… Сколько это длилось? Пару секунд? Или бесконечность?

Кира очнулась, когда позабытый Сырник завозился между ними, недовольно, с подвывом зевнул, клацнув пастью, упал на куцый зад и принялся энергично чесать бок задней лапой.

Медведь отпустил её руку и выпрямился в полный рост.

– Пойду я, – сказал он. – Караулы надо обойти. Ты уж вернись поближе к лагерю, лады?

Кира кивнула, немая и потрясённая пережитым.

– И накинь что потеплее, чай не лето…

Он скрылся, будто и не было, только ветка качнулась у ближайшей осинки.

Опираясь руками и задом на поваленное дерево, Кира вползла на него, уселась, тяжело подтянув ноги, и пригорюнилась.

Что ж её так колбасит от близости проклятого оборотня, а в его отсутствие заедает тоска и мучают бесплодные мечты о взглядах и прикосновениях? Что ей в них? Что ей в нём? На кой чёрт именно он? Какой-то невезучий, бесприютный стражник, голь перекатная, репрессированная Вышеградской властью. Ни высоких целей, ни карьерных устремлений, одна мечта – вернуться в своё родное захолустье и патрулировать улицы до самой пенсии. Или смерти… от разбойничьей заточки в тёмной подворотне. Ужасно бесперспективная кандидатура. К тому же ещё глупо влюблённая в глупую девицу. Что тоже, безусловно, характеризует…

Блин! Ну почему в качестве объекта нежных чувств она выбрала такой неподходящий предмет?! Она! – Кира Волошкина!..

Впрочем, разве она выбирала? Это иррациональное, безумное, одурманивающее чувство выбрало её само.

– Нет! – простонала Кира, жалобно кривя рот. – Не хочу! Не нужно мне всего этого! Неправда, он мне не нужен! Вовсе я не влюблена! – причитала она, в полной мере осознавая, что сопротивление её уже наверняка бесполезно, и тягучее болото страстной, надрывной любви затянуло свою жертву с головой.

Как странно, как нелепо принадлежать не самой себе, своим принципам и приоритетам, морали полезности и необходимости, а нелогичному, всепоглощающему чувству, обрушившемуся на неё, как болезнь, помимо воли и желания.

Она вскинула ладони к лицу, прижала к глазам – да неужели я ничего не смогу сделать с этим? неужели сама себе не хозяйка? ведь раньше всегда справлялась и справлялась прекрасно! И в этот раз – я буду не я – если не…

– Чудесная погода, не правда ли? – осведомился знакомый голос.

Кира почувствовала подле себя движение воздуха и резко отняла руки от лица.

– А вы, милая пани, вместо того, чтобы наслаждаться чудесным деньком, о чём-то грустите? – принц изящно присел подле, согнув ногу в колене, другой картинно опершись на толстый сук. – О чём ваши печали? Признайтесь, милая! Я готов помочь вам их развеять, – он уставился на неё томно и многозначительно.

Кира фыркнула и отвернулась. Принесла, блин, нелёгкая. Только твоих кобелиных упований  мне сейчас не хватает…

Принц, более чем уверенный в своей неотразимости, счёл фырканье кокетством и, склонившись над предметом сиюминутного увлечения ниже, сжал её пальцы в своих.

– Вы так прелестны, милая, – прошептал он, порывисто поднося её руку к губам. – В этом диком лесном антураже – словно нежная нимфа… – приобнял за талию и потянулся губами к шее, – и это зелёное платье так уместно к этому образу, – обвёл пальцем вырез декольте. – Признайтесь, вы всё учли, чтобы свести меня с ума, не правда ли?

– Неправда, – буркнула Кира, грубо вырывая руку и демонстративно вытирая пальцы о юбку. – Ты чего ко мне пристебался, голубь? – она спрыгнула со своего насеста и развернулась к принцу – руки в боки. –  Возмечтал о маленьком приключении с перепихом? Что так? Месяца не прошло, как женился, а молодой женой уж пресытился? Под ближайшую юбку полез – и правильно! Чего далеко ходить, когда ближние угодья не опылены!

– Эй! – опомнился принц. – Ты с кем говоришь, девка? Забываешься!

– Это ты, высочество, забываешься! – немедленно осадила высокородного визави раздражённая Кира. – И забываешь! Что мой долг, как ближайшей подруги принцессы, пойти  и рассказать ей о телодвижениях её резвого супруга, раскрыть, так сказать, глаза бедной наивной девочке на разлюбезного Альфреда: чем он тут промышляет, пока она ему рубашки вышивает!..

Лицо принца изменилось. Сладчайший и манерный ловелас исчез. Его нежные, холёные черты заострились, глаза недобро сузились, пухлые, чувственные губы сжались в прямую, жёсткую линию…

Увы тебе, Кира, и твоему вздорному характеру… Может, ты забыла, что перед тобой не хозяин сети элитных ресторанов Жора, подвыпивший на светском рауте и в связи с этим стремящийся перещупать всех присутствующих гламурных баб за сиськи? Его легко можно было послать. Можно даже было сумочкой в нос зарядить… А вот что будет, если послать ещё пока юного и с виду неопасного, но наследственного деспота? За которым поколения кровавых борцов за престол, подавителей крестьянских восстаний, толпы отравленных дядюшек и зарубленных мятежных вассалов? Что будет, если унизить такого человека, пригрозить ему и вызвать у него гнев?

В самом деле – что?

Кире вдруг стало очень неуютно под этим изменившимся взглядом прежнего душки-принца.

«Опять я встряну со своим гонором», – подумала она и зябко передёрнула плечами.

Принц молчал, не меняя расслабленной и вычурной позы, которая теперь казалась совершенно неестественной. Молчала и Кира. Потом сдалась:

– В общем, – промямлила она, – просто хотела предупредить: если вы не перестанете… это… приставать… короче, тогда расскажу. А… а сейчас пока можете… быть спок… спокойны… и я тоже…

«Боже, что я несу??» – подумала гонористая девка со стыдом и ужасом.

Оборвав себя на полуслове, Кира развернулась и торопливо зашагала по козьей тропке в сторону реки.

* * *

Несчастный поросёнок, начинённый яблоками и хреном, задался. Впрочем, как и паприкаш с клёцками. Во всяком случае все ели и нахваливали.

Кира тоже ела, но вкуса не чувствовала. Недавние встречи в дубовой роще сбили её с толку. Повергли в смятение. Оставили после себя тянущее беспокойство и тягостную тревогу.

Она искала глазами Медведя – и не находила. Она боялась наткнуться взглядом на принца – и постоянно натыкалась. Взгляды их встречались, перекрещивались, постоянно цеплялись друг за друга, и ничего успокаивающего в бесстрастном и холодном взоре тёмных глаз под пижонской каштановой чёлкой Кира не находила.

Костры в надвигающихся сумерках становились всё ярче и заметнее. Солнце свалилось за реку и утянуло за собой хвост небесного багрового пожара. Принцесса, нежно льнущая к боку возлюбленного супруга, стала зевать всё чаще и, словно ребёнок, не желающий отправляться спать со взрослых посиделок, усиленно таращила сонные глаза. До сих пор не замеченный в особой внимательности принц вдруг озаботился её усталостью и принялся уговаривать отправиться на судно. Сам он, якобы, тоже бесконечно умаялся. Мало того, уговорив и поднявшись с места, дал знак к окончанию пирушки и скорым сборам.

Пирующие, удивлённые и обескураженные целомудренным стремлением принца к здоровому образу жизни, принялись с ворчанием сворачиваться и растекаться по кораблям. Слуги торопливо зачищали поляну – велено было отплывать в ночь.

«Чего попусту время терять?» – резюмировал принц.

Никанорыч с одной стороны удивился неожиданности такого решения, с другой – обрадовался сокращению стоянки, с третьей – всё же выразил опасение насчёт безопасности ночного плавания. Выразил он их, правда, в основном Акинфию. Не принцу же! На что кормчий флегматично пожал плечами – чего зря бурчать, коль отменить распоряжение не в их власти? – и велел команде развесить вдоль бортов фонарей поболе, дабы избежать ночного столкновения. А также поставить на носу факельщика с лотом – не дай, боже, напороться впотьмах да на неизвестном фарватере на банку!..

– Эй, Акинфий! – махнула кормчему Кира. – Меня подождите!

Тот, уже забравшись в приготовившуюся отчались лодку, покхекал, покрутился вокруг себя, словно пёс на подстилке, отвесил походя подзатыльник юнцу-первогодке и хмуро глянул в сторону берега.

– А собака твоя где? Собаку, мабуть, искать щас примешься. Жди тута, загорай… Потом ещё на «Сигизмунда» тебя завози. А у меня дел на «Возке» невпроворот!

– Что ж мне, вплавь? – рассердилась Кира.

– Прям вплавь! Чё сразу-то? Щас Дорофея пришлю. Пока псину свою поищи, шоб как лодка придёт – так ты как штык!..

– Ладно…

Кира огляделась на разорённый и загаженный лужок, по которому ещё сновали тёмные силуэты прислуги, дошкрябывающей последние котлы и подбирающей последние вилки-тарелки…

– Сырник! Где ж ты, скотина облезлая? Сырник! Сырник!

Собака не отзывалась. Зато отозвался тот, кого не звали. Неприятная рожа нанятого на порогах ушлого толмача возникла из сумерек прямо перед Кирой, изрядно её напугав.

– Ай! Чёрт бы тебя побрал!

– Собачку ищите, госпожа? – осведомился тот, лыбясь одновременно и подобострастно, и насмешливо – как это у него получалось? – Так это… Боюсь неприятность с ней приключилась…

– Что?

– Приметил случайно её – масть-то светлая – поползла, бедняга, в кусты, скуля и стеная. То ли прибил кто ненароком, то ли сама съела чего-нить, ну, как у псин-то этих водится…

– Куда поползла?

– Да вон – извольте-ка… Видите тот ракитник? Нет-нет, не туда смотрите, добрая госпожа… Левее-левее! Видите?

– Да перестань пальцем своим тыкать! Чего тут увидишь впотьмах? Пошли, покажешь!

– Извольте, – охотно согласился толмач и посеменил рядом, услужливо подправляя размашистый ход «доброй госпожи» касаниями под локоток. – Сюда, сюда, ага… Так… Уже недалеко, вон за тем валуном… Подождите-ка… – он остановился у зарослей ракитника и огляделся, потом посвистел, прислушался, ожидая собачьего отзыва, не дождался и нырнул в кусты.

– Ну что там? – нетерпеливо окликнула провожатого встревоженная хозяйка потеряшки.

– Ага! – отозвались из чащи. – Нашёл! Туточки он, бедняга, совсем плох…

Кира ринулась напролом, не выбирая дороги, прямо по гибким прутьям лозы.

– Сырник! Где он?

– Здеся, – сказал толмач и, поплевав на ладони, удобнее перехватив приготовленную заранее дубинку, тюкнул легковерную девицу по темечку.

* * *

Очнулась Кира от холода – её била крупная дрожь. Попыталась свернуться в клубок для согрева, подтянуть одеяло – и обнаружила, что руки-ноги не слушаются. Стянуты жёсткой верёвкой. С трудом разлепила в темноту тяжёлые веки, двинула головой и задохнулась от пронзившей череп острой боли.

Что случилось?

Она поскребла связанными руками по сырой, холодной земле. Ещё раз осторожно открыла глаза и уставилась в чёрное, звёздное небо над переплетением ветвей, беззвучно роняющих на неё осенние листья.

– Сырник… – просипела она, проговаривая своё последнее воспоминание.

Да, Сырник. Акинфий велел идти его искать. Так и было. А толмач сказал, что видел его… где-то здесь… А потом… Что было потом?

– Эй! – позвала она нерешительно. – Кто-нибудь!.. Я здесь, помогите!..

Тишина ответила ей шорохом листьев и тихим шелестом речных волн.

Кира напрягла слух, стараясь различить людские голоса, плеск вёсел, поскрипывание такелажа, шаги – хоть что-нибудь!

Нет… Не может быть…

Сжав зубы и скуля сквозь них от дёргающей боли в голове, она перевернулась набок. Отдышавшись и переждав тошноту, принялась извиваться в попытке подняться: связанные за спиной руки этому мало способствовали, обмотанный верёвками кокон из юбок сделал из её ног бесполезный русалочий хвост, а больная голова, которую хозяйка пыталась привести в вертикальное положение, изо всех сил протестовала. Кое-как, с двадцатой попытки, подняться на колени всё же удалось. Чтобы, покачиваясь в этом неустойчивом положении, с отчаянием понять, что проделанные ею титанические усилия бессмысленны: шагать смотанными коленями оказалось совершенно невозможно.

Зарычав от разочарования и злости, она вновь повалилась на землю, теперь уже животом, и, извиваясь змеёй, попробовала ползти. Тут дело пошло успешнее, если можно так сказать: со скоростью пьяной гусеницы, исцарав лицо и превратив в лохмотья платье – зато знатно согревшись – Кира просочилась сквозь ракитник и высунула голову из кущей.

Чтобы с ужасом обозреть пустынную реку.

Даже запоздалого далёкого кормового огонька не мигнуло ей из мутного речного тумана.

Девушка уронила тяжёлую голову на траву и отрубилась. Сон это был или обморок? Она так и не поняла, очнувшись уже в сером молочном рассвете, дрожа от пробирающей до костей сырости так, что зубы лязгали. Над ней сидел Сырник и уныло, с рыдающе-визгливыми интонациями выл.

– Заткнись, придурок! – прохрипела Кира, с трудом ворочая пересохшим языком. – Я ещё жива!

Немного придя в себя и сосредоточившись на ближайшей насущной задаче, жертва человеческого коварства, уже привычно подтягивая вслед за плечами затёкшее тело, поползла к такой близкой и заманчиво плещущейся воде. Опустила в неё лицо, пытаясь напиться так, чтоб не захлебнуться. Потом устало перевалилась набок… Концы её длинных волос облизывал щекотный прибой, но Кире было всё равно: холод и пульсирующая боль в голове полностью завладели её существом. Она только вяло отметила, что Сырник перестал выть, топтаться над ней, поскуливая, и вновь куда-то исчез.

Поднималось солнце, пригревая по-осеннему, без энтузиазма, но туману и того оказалось довольно: он скукоживался, расползался по низинам и ямкам, поднимался над водой, превращаясь в тонкий дымчатый покров… Потом и вовсе испарился. Тёплые лучи коснулись скрюченного на берегу тела, приласкали его, пожалели.

Пожалел и Сырник, возникнув из ниоткуда: обнюхал исцарапанное лицо, поскрипел над ним сочувственно и снова испарился.

«Чёртов обормот, – подумала Кира лениво, – были бы собаки такими, как в кино про них заливают – давно бы перекусил мне верёвки, обалдуй. Ему нетрудно, а мне бы не помешало…»

Она пригрелась под нежаркими лучами осеннего солнца и вновь погрузилась в сон, похожий на забытьё. А когда вновь открыла глаза, решила, у неё начались галлюцинации на почве сотрясения мозга.

– Сырник? – уточнила она у склонившейся над ней галлюцинации.

Галлюцинация озадаченно вздёрнула бровки, а Сырниковая морда возникла с другой стороны, заглянула ей в лицо и вывалила розовый язык, радостно разулыбавшись.

Ясно. Сырник отдельно, галлюцинация отдельно.

– Пожалуйста, – прошептала Кира на всякий случай (чем чёрт не шутит, вдруг всё же склонившийся над ней человек реален?) – помогите мне…

Лицо исчезло. После непродолжительного шебуршания за спиной Кира почувствовала, как руки её, давно не ощущаемые в качестве живой принадлежности тела, разомкнулись и бесчувственными плетями упали в траву. Таким же манером ей освободили ноги. Помогли сесть, оперев спиной на мшистый валун и принялись энергично растирать запястья, возобновляя кровоток в онемевших членах. Потом осмотрели голову, поцокали осуждающе, чего-то там поковыряли, помыли и приложили нечто восхитительно холодное. Должно быть, мокрую тряпку.

– Придержи, – велел ей нежный девичий голосок.

Кира послушно возложила руку на темечко. После этого с усилием подняла глаза на свою спасительницу.

– Спасибо, – выдавила она.

Тоненькая, миниатюрная девочка присела подле своей подопечной на корточки, заглянула ей в лицо с любопытством и некоторой долей настороженности. Похожа она была на фарфоровую куклу – белое, словно светящееся изнутри личико с нежными чертами лица, миндалевидные глаза и чёрные косы на холщовой рубашке.

– Твоя собака привела нас, – пояснила она, хоть Кира пояснений и не требовала. – Нашла нас в лесу, принялась скулить и рваться куда-то, будто звала. Мы и пошли посмотреть, – она зачерпнула кубышкой воды из реки и протянула раненой.

– Мы – это я и мой братец Лю, – она махнула рукой в сторону.

Кира скосила глаз.

Братец Лю – хмурной и круглоголовый парень – сосредоточенно копался в заплечном мешке.

– Мы живём здесь, недалеко, по-над пригорком, через лес. Ты позволишь отвести тебя к нам в дом, накормить и подлечить?

– Позволю, – промямлила Кира, – уж можешь мне поверить – брыкаться не стану…

Она попыталась встать, но голова закружилась и ноги подкосились – едва её спасительница успела поддержать.

Братец Лю посмотрел на эту сцену с неудовольствием, сплюнул в траву, перекинул мешок сестре и, тяжко вздохнув, взвалил болящую на закорки.

Через дубовую рощу, опосля под горку, а потом на холмик, и через лесок, да в сопровождении весело гоняющего белок Сырника – так и добрались до низеньких небелёных мазанок одинокого крестьянского подворья.

… Не сказать, чтобы знакомство с обитателями нового места, в которое забросила Киру превратность судьбы, вселило в неё оптимизм и веру в лучшее.

Старая бабка, исправляющая здесь обязанности хозяйки, похожая на сморщенную поганку и в ядовитости ей нисколько не уступающая, раскричалась незамедлительно, едва узрила волокомый внуками из лесу подарочек.

Братец Лю, не обращая на неё внимания, флегматично прошествовал мимо и сгрузил свою ношу на циновки, устилающие земляной пол вдоль стен. Девочка же задержалась, замурлыкала умиротворяющее и просительно, уговаривая злобную мегеру. Но та не унималась:

– Вечно дрянь всяку из лесу тащат – прям хоть не отпускай туды! Что ты там лепечешь? Слушать ничего не хочу! Чего? По голове её ударили? Стал быть, заслужила! Я всю жизню прожила, и меня чегой-то никто доси по голове не ударил!.. Кто така? Откудова? Вы гляньте только – какого она странного вида! Можа, из тех людёв, что приплывают по Рыжей реке с захода солнца? А коли из тех – так не жди добра! Их сторониться надоть, а вы в дом волокёте! Можа, прикажете мне на эту падаль ещё и стряпать? Можа, из своей скудной паечки мне ей отсыпать прикажете?.. А ну – тащите, сказала, туда, откель взяли!!

– Хорош, бабка, разоряться, – спокойно осадил её хмурый Лю. – Отец вернётся с поля, он и скажет – оставить её в доме или выбросить в лес. По его слову и поступим, – пригнувшись под низкой притолокой, он вышел в дверной проём.

Злобный визг затих, сменившись злобным бурчанием, шипением и грохотом посуды, которая расшвыривалась по полкам с яростью, достаточной для буйной атаки янычарского полка.

Девочка пробралась к скрючившейся в углу Кире и тихонько погладила её по руке:

– Ты не переживай, – подбодрила она. – Отец непременно позволит! Он чтит предков, а наш покойный дед был очень гостеприимным и добрым человеком: всякое живое существо могло рассчитывать на его помощь – от птенчика до медведя. А тем более – человек…

Кира с трудом кивнула. Дорога далась ей непросто – её растрясло и ужасно мутило. «Всё-таки сотрясение…»

За что меня так? Зачем? Какой тому упырю резон бить меня по голове и связывать? Только для того, чтобы оставить на берегу? Выходит, что так… И ведь никто не хватится до самого нынешнего вечера: Никанорыч уверен, что я на «Сигизмунде», а Пепелюшка будет думать, что на «Возке». Ну, если ей вообще придёт в голову об этом подумать… Пропажу обнаружат только на вечернем привале. Интересно, кто первым?.. Заметит ли моё отсутствие… он?

– Как тебя зовут? – продолжал щебетать над ней голосок любопытной девчонки.

Раненая сглотнула противный ком в горле, облизнула губы:

– Кира…

– А что это значит?.. Меня – Мейли, Прекрасная Слива. Это потому, что матушка моя любила цветущую сливу, что во дворе у нас росла. В ней каждое лето жил соловей, она слушала его песни и когда меня в тягости носила, и когда качала на руках…

– Где твоя матушка, Мейли?

– Её давно нет. Она ушла к предкам. И та слива тоже. Они сейчас вместе. Им, должно быть, хорошо…

Кира слабо улыбнулась:

– А тебе?

– О, мне тоже! – Мейли заботливо подложила больной под голову свёрнутое одеяло. – Так удобнее?.. Я очень счастлива. Особенно, когда ухожу из дома в лес. Но в лесу сейчас небезопасно: очень много кораблей плывут теперь по Рыжей реке с захода солнца! Очень много людей! Они опасны, коварны и алчны. Мы их стараемся остерегаться… Теперь одна в лес не хожу – только если с одним из братьев, если кто свободен и согласится меня сопровождать. А это случается так редко… Кстати, познакомься, – она кивнула в сторону, – мой братец Лю.

Над Кирой склонилось лицо, затемнённое полумраком хижины.

– Так… мы, вроде, уже знакомы…

– О нет! – замотала головой Мейли. – Ты знакома с Лю Вторым, а это Лю Третий вернулся от кузнеца. Значит уже время, скоро остальные с поля подтянутся…

– Третий? Сколько ж их всего?

– У меня пять братьев! – с гордостью объявила счастливая обладательница большой семьи. – И все Лю!

– Почему? – прошептала Кира сквозь треск в голове, не столько из-за того, что её это действительно сейчас интересовало, сколько ради поддержания разговора с единственным, по всей видимости, расположенным к ней в этом незнакомом месте человеком.

– Ну как же? – удивилась девчонка. – Матушка очень любила это имя – так звали её деда. Она хотела через сохранение имени передать частицу его доброй души своему сыну. А поскольку маленькие дети – что цветы – хрупки и часто, не войдя в возраст, торопятся уйти к предкам, она решила всем сыновьям дать это имя – хоть один из пяти должен же вырасти и продолжиться! Но выросли все! Будто духи позабавились над матушкиной предусмотрительностью… Не её, конечно, в том вина: взять, к примеру, кузнеца Баи, что живёт за луковым полем – из двенадцати сыновей только двое остались ему в помощь и утешение. А у дядюшки Му, что из дальнего селения…

Кира застонала и перекатилась пышущей жаром головой от одного уха до другого.

– Очень больно? – испугалась Мейли. – Ой… – она беспомощно оглянулась на бесчинствующую в кухонном углу бабку. – Потерпи немного: как бабушка выйдет по делам, я приготовлю тебе лекарство. Я умею – правда-правда! Один раз даже для Лю-сюна, старшего брата, мне было доверено сварить питьё от глистов. Очень даже получилось! Ты бы видела какие…

Но узнать подробности успешного лечения Кире не привелось. На этом месте её несчастная голова сдалась и отключилась…

После чего включалась дважды – смутно и с помехами – когда Мейли, осторожно приподняв её под затылок, осторожно поила какой-то ядрёной горечью, а второй – когда явился глава семьи. Постоял над ней, глядя брезгливо и устало, потом лаконично постановил:

– Пусть будет. Пока.

В кухонном углу грянул новый взрыв яростного грохота медного таза об оловянный подойник. Но никого он уже не испугал. Слово было сказано. И слово то было законом.

* * *

Не прошло и недели, как Кире полегчало. Она чувствовала себя совершенно здоровой – то ли приём травок помог, то ли неприём… В том смысле, что уже дня три как Кира втихаря выплёскивала целебные настойки, регулярно изготовляемые её заботливой сиделкой, за левое плечо.

Голову они, может, и лечили, а вот что касается прочих органов… Их сомнительный побочный эффект, благодаря которому болящей каждый раз после приёма лекарства приходилось, схватившись за живот, нестись со всех ног к выгребной яме в дальнем углу двора, совсем не вдохновлял. Так что, соотнеся последствия с причиной, Кира благоразумно решила, что долечится самостоятельно, без помощи кустарной сяньской медицины. Ведь в её распоряжении крепкий молодой организм и сказочное время, всё безусловно ускоряющее, мобилизующее и подталкивающее – отчего же выздоровление должно быть исключением?

Тем более, из тесного и душного общего дома её благоразумно выселили на сеновал – так всем было легче: и самой Кире дышалось привольней, и бабке она глаза не мозолила, и стадо молодых братцев Лю, ночующих под той же крышей, во искушение не вводилось.

Бегала туда к ней только Мейли с едой, горячей водой, целебными отварами и разговорами. Последних был явный перебор, но девочку вполне можно было понять – с кем ей общаться на этой уединённой ферме? Внезапное обретение подружки стало для неё подарком судьбы и было воспринято с восторгом.

Изнуряя больную голову гостьи бесконечной болтовнёй – порой весьма любопытной и небезинтересной, но в больших дозах токсичной для неокрепшего организма – она восполняла томительные годы скуки в обществе хмурых братьев, сурового отца и жёлчной бабки. Когда же гостья стала приходить в себя, с неё также стали вытребывать рассказы о далёких землях выше по Рыжей реке и о приключениях, занёсших её в лесные дебри Сяньского царства.

Мейли переживала эти рассказы, как дети переживают представление на сцене ТЮЗа – ярко, непосредственно и искренне сопереживая: она всплёскивала руками, поражалась, негодовала, восхищалась и давала запоздалые советы. Кира поначалу неохотно, потом всё более воодушевляясь неподдельной заинтересованностью слушательницы, рассказала ей всю свою жизнь. Повествуя о последних событиях, раскладывая их по полочкам на ясную голову и сытый желудок, пришла к единственно правильной трактовке произошедшего с ней на поляне Пан Чу.

– Как же просто! – поразилась она очевидному решению мучавшей её логической задачи. – То, что эта мразота, нанятая Никанорычем в качестве толмача, специально заманила меня в кущи под предлогом, якобы, отдающего концы Сырника и тюкнула по голове – я давно сообразила. Тут семи пядей во лбу быть не надо… Но зачем?

Мейли охнула:

– Он ограбил тебя!

– Да что ты! – замахала руками Кира. – Чего у меня грабить? Платье на мне с чулками – и те Пепелюшкиной милостью!

Она опустила глаза вниз, на себя, как бы для иллюстрации собственных слов, оглядывая свой наряд. Но вспомнила, что платье давно пошло на тряпки в хозяйство злобной сяньской старухи. Щеголяет она теперь в таких же рубахе и штанах из небелёного холста, что и её добрая сиделка.

– Для чего же этот негодяй так поступил? От злобы едино?

– Ага, – хмыкнула Кира, – от злобы. Только не от своей. Им скорее алчность двигала: небось, в накладе не остался, премировался щедро за качественно выполненное поручение…

В распахнутых глазах Мейли затеплилось осознание:

– О! – выдохнула она, прижав стиснутые руки к груди. – Я поняла. Неужели принц?

– Стопудово! – воскликнула Кира и стукнула кулаком по коленке. – Вот уж действительно решительный молодой человек – в этом ему не откажешь… Я сгоряча пригрозила рассказать курице этой, принцессе, о его поползновениях, так он сразу принял меры, не распотякивая долго! – она покачала головой – то ли потрясённая, то ли восхищённая стремительной реакцией своего недоброжелателя – потом вздохнула: – Знаешь, что меня больше всего бесит в этой истории?

– Что? – откликнулась собеседница, сочувственно придвигая к пострадавшей от человеческого коварства подружке утащенную из-под бабкиного носа плошку с рисом.

– Я сама! Вернее, мой непроходимый идиотизм! – Кира взяла в руки палочки для еды и рассеянно покрутила их в пальцах. – Это ж надо быть такой законченной кретинкой, чтобы второй раз – Мейли, ты только подумай – второй раз! – наступить на одни и те же грабли! Я ведь в ваши дурацкие сказки загремела точно таким же образом: осмелилась угрожать своему любовнику разоблачением. Он тоже действовал оперативно. И вот, пожалуйста, результат: валяюсь в какой-то дыре, на сеновале, с разбитой головой и невнятными перспективами – а всё почему?

– Почему? – эхом отозвалась заворожённая столь насыщенной судьбой гостьи девчонка.

– Потому! Потому что идиоток, вроде меня, жизнь ничему, как видно, не учит!..

Солнечный свет, льющийся через открытую дощатую дверцу сарая, вдруг померк. Девушки обернулись испуганными зверьками и притихли – в проёме стоял сам глава семьи.

– Я вижу, тебе уже лучше, – сказал он, глядя своим пустым, рыбьим взглядом сквозь гостью. – Поднимайся, пора отрабатывать рис, которым тебя в этом доме кормят.

Кира молча поднялась. Подобрала уроненный к её ногам огромный заплечный короб и поплелась вслед за Мейли на огород, собирать поспевшую карамболу, лун-янь и вампи, уродившуюся размером с голубиное яйцо.

Не совсем оправившаяся для работы, она часто присаживалась отдохнуть, мучаясь головными болями. Новая подруга поджаливала гостью, тихонько подкидывая ей в корзину пригоршни плодов. Но бабку было не обмануть, у неё, казалось, и затылок был зрячим. Она за всем секла, фыркала, брюзжала, бурчала, а вечером, за ужином, проедала плешь сыну, жалуясь на нерадивость и леность пригретой в честном дому сомнительной девки. И на собственные мучения, которые несчастной старухе на склоне лет приходится выносить, наблюдая за творящимся на огороде день-деньской безобразием.

Плешь главы семейства была качественно стёрта до мозговой кости достаточно оперативно: на третий вечер он хрястнул кулаком по чайному столику. Тот перевернулся, пихнув ножкой старуху в бок и рассыпав глиняную посуду по глинобитному полу.

– Лю-сяо, – зыркнул отец в сторону самого младшего из Лю, – возьмёшь её завтра с собой на тыквенное поле!

Тот в ответ сверкнул крепкими белыми зубами, почтительно поклонился отцу и отправился во двор, к братьям, «забить козла» в пайцзю1

* * *

Самому младшему из братьев было не более семнадцати лет. Он очень походил на свою сестру лёгким и добродушным нравом и к несчастной гостье относился с большими теплотой и радушием, нежели прочие.

По этой причине Кира вздохнула с облегчением: если не считать Мейли, напарника не надо лучше. Может, он также не станет её судить слишком строго за далеко не стахановские темпы работы. К тому же…

К тому же его можно расспросить о ближайших селениях вниз по реке и о способах туда добраться. Хватит. Пора рвать когти. А то загостилась она, пожалуй. Сначала огород, теперь поле, как бы завтра в соху не запрягли!..

Делянка, которую отец семейства громко поименовал полем, оказалась небольшой, но весьма урожайной. Ярко-оранжевые круглые, вытянутые мускатные, бледно-оливковые толстокорые тыквы – в глазах рябило от этих жизнерадостно-цветных, пёстрых угодий. Лю очертил помощнице фронт работ и, что-то громко, весело и фальшиво напевая, отправился заниматься своим: срезать, сносить и грузить плоды в арбу, из которой хозяйственно выпряг сонных волов, отпустив их отдыхать и пастись.

Кира скатывала осиротевшую огудину в валки. Её следовало подсушить и сжечь, удобрив землю золой под будущий урожай. Не сказать, чтобы задача, порученная ей, была так уж тяжела, но через час спину заломило, через два затрещала голова, а через три вспухла нежная розовая кожица на ладонях.

– Эй, Лю! – Кира помахала братцу Мейли. – Не завалялись у тебя, часом, перчатки в арбе?

Тот вытаращил глаза и несколько раз переспросил, искренне стараясь понять, что это гостье-иноземке понадобилось. Но так и не понял. Кира досадливо махнула рукой. Нашарила в повозке старую ветошь, нарвала из неё лент, замотала ими кисти рук и вновь взялась за мотыгу.

– Скажи-ка