Конструктор

Глава 1

Лето 1918 года

В бараке было почти пусто. Все рабочие находились на заводе. Койки с панцирными сетками, а многие и вовсе без них, застеленные лишь досками с матрасами поверх, набитыми соломой, были пусты. Из открытых окон доносился звук пения птиц, и изредка по широкой комнате пролетал теплый летний ветерок.

Некоторые части барака были отделены занавесками. Так обычно отделяли от основной части огромного помещения территорию «семейных» – две-три койки, на которых спали супруги и их дети. За одной из таких занавесок сидела женщина, одетая в серое платье в пол с белым застиранным платком на голове. Она с беспокойством и тревогой смотрела на лежащего мальчика лет семи и нервно кусала губы. И было от чего. Голова мальчика была перевязана куском оторванной холстины. Левый глаз заплыл от огромного на пол лица синяка. На руках тоже были гематомы, а если откинуть тонкую простынь и снять нательное белье, то и на теле ребенка можно было обнаружить множество синяков.

– Сереженька, кто же тебя так, – тихо прошептала женщина, сдерживая подступающие слезы.

Видимо от звука женского голоса мальчик пришел в себя. Веки задрожали, и с трудом открылся правый, не заплывший, глаз. Ребенок мутным взглядом обвел пространство, и через пару секунд его взор остановился на женщине.

– Хде. я?..

***

Болело все тело. Первой моей мыслью было «и как я сумел так нажраться?» Последнее что помню – отмечали успешную защиту диплома. Начали еще сразу после выхода из здания университета. Потом плавно переместились на квартиру к Леньке одногруппнику. Там и девчонки наши подтянулись. А потом – все как в тумане. И ведь не любитель я выпить, а поди ж ты!

С трудом разлепив почему-то лишь один глаз, я кое-как сумел осмотреться, и второй мыслью стало «ну здравствуй, белочка». Что за женщина передо мной, да еще и одетая так странно? Да и выглядит она как-то уж очень большой. Великанша блин.

– Хде. я?.. – с трудом смог я задать свой вопрос.

Горло пересохло и саднило. Слова проталкивались с трудом.

– Сереженька! Очнулся! – кинулась ко мне незнакомка и с нежностью провела рукой по моей голове.

«Сереженька?! Меня же Алексеем зовут!»

Странности множились, а ответов пока не было. Горло не давало о себе забыть и сильно отвлекало от мыслительного процесса. Собрав последние силы, я сумел попросить воды. Хоть тут проблем не возникло. Женщина после моей просьбы засуетилась и исчезла из моего поля зрения, позволив осмотреться более внимательно. Увиденное не обрадовало. Более того – я решил, что брежу и сошел с ума. А все руки. Мои руки. Мои ли? Слишком маленькие, тощие, какие-то… детские?

– Держи, Сережа, – вернулась женщина, протянув мне жестяную кружку.

Тут же помогла мне приподняться и я наконец утолил свою жажду. Стало гораздо легче. Даже голова закружилась, после чего сознание плавно покинуло меня. Снова.

Через сколько времени я пришел в себя, не знаю. Мне снился какой-то странный и донельзя реалистичный сон. Будто я мальчик лет шести. У меня есть родители: отец – рабочий, слесарь на заводе. Мама – кухарка на том же заводе. Снился какой-то переезд на допотопном поезде. Он жутко трясся в пути, вместо нормальных привычных вагонов – тихий ужас с деревянными лавками, маленькими окошками и печкой посередине. Духота, курят прямо в вагоне, воняло потом, птичьим пометом и дешевым самосадом. Рядом родители радостно обсуждают переезд в Москву из Тулы. Отца перевели на новый завод. Партия направила, в которой папа – Федор Романович – состоял аж с тысяча девятьсот десятого года! Это запомнилось из его горделивой речи попутчику. А тот лишь уважительно охал, да кивал. Странный сон. И опять же – очень реалистичный.

Но когда я пришел в себя, то понял, что может и не сон. Воспоминания Сережи Огнева накатили на меня разом. И лишь добавили вопросов. Самый главный – что за бред вокруг творится? Почему я вдруг оказался в теле семилетнего (первая моя оценка своего возраста оказалась неверной) пацана в тысяча девятьсот восемнадцатом году? Это такие дикие галлюцинации? Неужели я все же поддался уговорам Лизы и попробовал ту дрянь, которой она упорно пыталась меня угостить, обещая неземное блаженство? Да ну нафиг! Я наркотики никогда ни в каком состоянии не употреблял. Но что тогда происходит?

Спустя два дня я покинул койку и смог выйти впервые на улицу. Прошел до ближайшей лавочки, уселся на нее и, болтая ногами, так как в моем нынешнем теле достать до земли не получалось, принялся раскладывать «по полочкам» все, что узнал за последнее время.

Во-первых – мой «глюк» так и не прошел. Как я оказался в теле семилетки я так и не понял, но три дня подряд просыпаясь в окружении рабочих завода «Дукс» на панцирной сетке с болями от синяков во всем теле заставили меня поверить в факт моего «переноса». Так что хочешь или нет, но теперь я не Алексей Котельников, а Сережа Огнев.

Во-вторых – сейчас на дворе 1918 год и во всю все еще идет гражданская война. Ее обсуждают все взрослые, с тревогой и надеждой делясь новостями о том, как «наши» красные бьют «белых».

В-третьих – вернулись воспоминания Сережи о том, как он вообще оказался в такой ситуации. Все банально и в чем-то страшно. «Детская» драка с пацаном двенадцати лет. Сережа обозвал того «белополяком», узнав, что паренек сын поляка. О том, что тот поляк к белым не имеет никакого отношения, семилетке было невдомек. А подросток обиделся. Да так, что силы своей не сдерживал и отмудохал Сережу почти до смерти. Повезло, что взрослые заметили и оттащили подростка, а то бы забил насмерть. И что интересно – тому подростку кроме ремня от отца больше никакого наказания не было. Надо запомнить. И при случае – вернуть должок.

В-четвертых, нужно понять – а как мне дальше то жить? Все планы из прошлого теперь… в прошлом. Или будущем – тут уж как посмотреть. Как все вернуть назад я понятия не имею. Так что жить мне Сергеем, сыном рабочего, попрощавшись со всем, что знал. И с родными в том числе.

На последней мысли подкатила такая грусть и отчаяние, что глаза помимо воли наполнились слезами, а к горлу подкатил предательский ком. Зашмыгав носом, я минут пять пытался успокоиться, пока проходящая мимо тетка Настасья не заметила моего состояния и не угостила пирожком. С луком и яйцом.

Поблагодарив сердобольную соседку по нашему бараку, я умял угощение и сам не заметил, как грусть отошла на второй план. Похоже детское тело само включило «механизм адаптации», решив смыть все плохое банальным плачем.

– Ладно, Леха, – прошептал я себе под нос, стряхивая крошки с губ. – Теперь ты – Серега. Надо переучиваться. И думать – что делать. Кто виноват – оставим на потом. А сейчас… – тут я огляделся и решительно двинулся по улице вниз.

Знакомыми и друзьями прошлый Сережа обзавестись не успел. Надо исправлять. После чего готовить «ответку» тому гаду «поляку». Оставлять просто так его побои я не собирался. А в одиночку я с ним не справлюсь – не те у нас пока весовые категории.

Как все же изменилась (точнее изменится) Россия за сто лет. Разница культур ощущается буквально во всем. Тут нет ни телевизора, ни интернета, да даже машин – и тех почти нет! Из игрушек – палки, камни да самоделки от родителей. Деревянная лошадка – предмет личной гордости любого пацана, даже более старшего, чем я сейчас, возраста. О выточенном из доски маузере и говорить нечего. Такой пацан на районе сразу становится персоной номер один.

Когда я пошел знакомиться с местной пацанвой, сразу встал вопрос – а о чем мне с ними говорить? Дети обсуждали не марку авто, а породу лошадей да их норов. Какая кобыла смирная, а какая может и лягнуть, если близко подойти. Чем их кормить, да у кого есть такой полезный транспорт.

Выручил уже известный мне «заход» с игрой в «красных-белых». Вот тут все дети проявили редкостное единодушие в желании поучаствовать в такой игре. Но опять пошел спор – а кому быть «белым»? Играть за врага не хотел никто. Мне тоже быть «беляком» не хотелось – репутацию надо нарабатывать, а как ее сделаешь, если изначально будешь за «врага» играть?

Выручила детская считалочка. Постепенно мне все же удалось познакомиться с детьми из своего двора. Многие мои «косяки» и незнание элементарных вещей списывались на малый возраст и то, что я приезжий.

Кроме знакомства с местной детворой, по вечерам я впитывал все, о чем говорили взрослые. Хотелось понять, что творится в мире. Историю я конечно знал, но хорошо также помнил, как в будущем эту самую историю старательно «правили», а иногда откровенно переписывали. И чем больше времени проходило с момента события, тем сильнее были «правки». Потому я считал, что опираться на свои знания по истории двадцатого века не стоит. Да и мало ли – а вдруг я вообще в какой-то параллельный мир попал?

Быт у рабочих, в среде которых я оказался, был незатейлив и скуд. Днем работа, вечером – недолгие посиделки в общем бараке. Отдыхать можно было лишь в воскресенье, и то – работа не заканчивалась. Матери нужно было заниматься стиркой, походом за продуктами, да починкой одежды. Особенно моей – пусть ткань, из которой были сшиты мои штаны и рубашка, была крепкой, но при активном образе жизни рвалась на раз. А «неактивно» тут и не поживешь. То кто-нибудь из взрослых попросит помочь воды натаскать в общий чан в бараке. То дров бабе Мане помочь принести. И плевать, что мне только семь – остальные то на работе. Да и на улице с мальчишками мы не на лавочках мирно сидели.

Отец тоже постоянно занят. Как я понял, его не просто так перевели из Тулы в Москву. Он слесарь, причем аж шестого разряда. Ценный специалист. Завод «Дукс», на который его устроили, расширялся. Более того – там менялось производство. Изначально завод занимался производством велосипедов и автомобилей. Причем велосипедов делали в разы больше, чем мотоколясок. Так их здесь сейчас называют. С 1905 года владельцы завода решили попробовать себя в качестве авиапроизводителей. И уже с 1910 года принялись выпускать аэропланы и даже дирижабли. Авиационное направление в это время – самое высокотехнологичное. Примерно как космическая отрасль в наше время. О велосипедах и автомобилях на заводе не забыли, но теперь этим занимаются лишь отдельные цеха, а не весь комплекс завода.

В апреле этого года один из владельцев завода умер. Второй эмигрировал во Францию. И в «высоких кругах» по словам отца ходят упорные слухи, что скоро завод национализируют. Вот уж не удивлюсь! Насколько помню, в СССР частных заводов не было в природе. Так что если я не в параллельном мире, быть «Дуксу» государственным.

Собственно именно новость о скорой национализации завода в основном и обсасывалась взрослыми по вечерам. Кто встанет «у руля»? Как изменится оплата? И изменится ли? Сократят ли рабочий день, как обещала партия? И все в таком духе.

Свою месть обидчику прошлого «Сережи», в тело которого я попал, я смог осуществить только через две недели.

– Идет! – шепнул Ванька Никифоров.

Я, Мишка Егоров и подбежавший Ванька затаились между стволов лип, почти припав к земле. По плану четвертый наш товарищ – Димка Новиков, должен был привести моего обидчика как раз к этим стволам. «Легенда» проста. Как я узнал, Яник – так звали того подростка – не гнушался и мелким рекетом. Вот Димка и должен был изобразить на все согласного отдать простачка и рассказать про свой «клад». И у него все получилось.

Мы находились в конце одной из улиц, небольшой тупичок. Москва этих годов – удивительно зеленый город, без выхлопов автомобилей, с большим количеством деревьев по улицам. Спрятаться в кустах здесь вообще не проблема.

Вот тощий Димка вышел из-за поворота, растирая кулаком что-то по лицу. Его за плечо цепко держал долговязый почти на две головы выше нас Яник. Подросток обшарил улочку взглядом, а мы замерли, чтобы не выдать себя ни звуком, ни шорохом. Успокоившись, он подтолкнул Димку в спину и, искривив рот в усмешке, что-то тому сказал. От нас было плохо слышно. Димка махнул рукой в нашу сторону и тут же сорвался на бег. Яник ощерился и кинулся следом. Догнал Димку он уже в шаге от нашей лежки.

– Куда, кур-рва? Ты мне точно все покажи, а то лишь юшкой из носа не отделаешься!

Вот тут мы и повскакивали. Яник сначала испугался, но увидев, что перед ним лишь трое семилеток, успокоился и готовился что-то сказать… Не успел. Я добежал до него и без затей пнул между ног.

– Уых. – согнулся тот от боли.

– Н-на! – тут же добавил сбоку стоящий Димка, врезав Янику по уху. Удар у пацана не сильный, силы в наших кулаках пока нет, но бил Димка от души.

Яника повело в сторону, а тут и Мишка добежал. Он из нас был самый рослый, и ему хватило размаха ног, чтобы пнуть согнувшегося Яника прямо в нос. Удачно попал. Глаза у подростка закатились, и он рухнул нам под ноги. Мы еще попинали его для острастки, после чего дали деру из переулка.

Домой возвращались мы гоголями, гордо смотря по сторонам.

– Пусть только еще раз сунется – так напинаем, мамка родная не узнает! – вальяжно заявлял Димка.

– Как бы он нам не напинал, – попытался быть голосом разума осторожный Ванька. – Хотя да, просто так уже не сунется. Вот уж мы ему!

Радость наша длилась ровно до вечера, пока не вернулись с работы родители.

Уж не знаю, что и когда рассказал Яник своему отцу, но всю нашу компанию собрали в бараке для показательной порки.

– Ну, Сергуня, – покачал головой мрачный отец, – не ожидал.

Вокруг собрались все жители нашего барака. Наша четверка стояла в центре с понурыми лицами. Пожалуй, лишь я выделялся, с гордым и независимым видом смотря прямо в лица взрослых. Рядом с моим отцом стоял отец Яника – Валентин Казимирович. Инженер нашего завода и начальник цеха по сборке самолетов. За его спиной с огромной нашлепкой на сломанном носу зыркал в нашу сторону сам Яник.

– Мало порешь его, Федька, – заявил дед Демьян, смоля самокрутку. – Ишь чего удумали – на старших руку поднимать!

– Еще и хулу возводит на честных людей, – поддакнула ему вдова Фроська. – Яника белым называл, помните?

Взрослые тут же стали припоминать все мои «грехи» и грешки моих товарищей. Отец с каждым словом становился лишь мрачнее и уже потянулся за ремнем. Я понял, что если ничего не скажу в свою защиту – быть мне прилюдно поротым. Вон, мои товарищи похоже даже смирились с этим. Ванька уже и к штанам потянулся, чтобы их стянуть. Мишка насупился и сжал кулаки. Димка смотрел в пол, не решаясь поднять взгляда.

– А за что я должен его уважать? – вклинился мой голос в людской гомон.

На меня тут же посмотрел так, словно перед ними немой заговорил. Как же! Пацан смеет что-то возражать! Отец еще быстрее потянулся к ремню, но меня уже было не остановить.

– Он же татем растет! Вы хоть спрашивали, как он в том переулке оказался? Да он у Димки значок хотел забрать! Между прочим – не простой, а с красной звездой, которую ему дядька дал, когда проездом в городе был. Со своей пилотки лично снял и Димке вручил. А Яник забрать себе решил!

Вот тут уже все посмотрели на Яника.

– Да врет он все! – гнусаво выкрикнул подросток.

– Да? А как ты тогда в переулке оказался?

– Да я… – растерялся Яник. – Да мне Димка сказал, что ты там на дереве застрял, вот! – нашелся с ответом он.

Тут уже все снова посмотрели на меня.

– Так ты же не в первый раз чужое отнимаешь! Может посмотрим, что у тебя дома припрятано? Или где ты хранишь гильзу, которую у Ваньки забрал? А как ты пирожок у Мишки отобрал на той неделе не только мы, но и девчонки с соседней улицы видели! А тогда ты меня как избил? Чуть не помер я! Если бы не дядька Сафрон, который тебя оттащил, так и остался бы я там лежать, где ты меня пинал. Не так скажешь?

– За дело тебя пинал! – набычился Яник. – Ты меня белополяком обозвал!

– Так тогда сколько про белополяков говорили? А тут я услышал, что ты поляк. Ну и попутал, – развел я руками.

Может я сейчас и выбивался из образа семилетнего пацана, которому такие речи не свойственны, но мне было плевать. Получать ни за что у всех на глазах ремнем я не собирался.

– Вот! – вскинулся Ян. – Сам признаешь, что за дело!

– Так не до смерти же за такое бить! Ты вон какой сильный. Почти как взрослый, – Яник подбоченился, признавая мои слова. – Так выпорол бы, как дед Демьян предлагает, и дело с концом. А ты – убивать меня кинулся! И убил бы! Вон смотрите, сколько он мне синяков тогда наставил, – я тут же скинул с себя рубаху.

Синяк на лице люди и до того видели, но это – дело житейское. А вот то количество синяков по всему телу, что у меня до сих пор не сошли, удивило многих. И плевать, что мама и раньше причитала, что меня сильно побили. Списывали на то, что она мать и своего сына жалеет. А тут – сами убедились.

– Говоришь, отнимает у вас вещи, как тать? – протянул дед Демьян и посмотрел на Валентина Казимировича. – Проверить надо.

Инженер глянул на сына и с неохотой кивнул.

– Проверим.

Наше наказание временно отложили. До выяснения так сказать. А через день, когда все мои слова подтвердились, и вовсе решили, чтобы отец меня тихо «по-семейному» выпорол. Остальные мои друзья то же самое получили. Зато Янику досталось от всего общества. Еще одно отличие местной культуры от того, что было у меня «в будущем» – люди тут не замыкались в своей семье и судили всем обществом и довольно часто. Так что Яника выпороли на этот раз прилюдно. А его отцу еще и выговор по партийной линии влепили. За ненадлежащее воспитание сына. Последнее – самый суровый приговор оказался, как я понял из слов отца. После такого мы с Яником почти не пересекались. А вскоре и его отца на другой завод перевели.

Этот случай не прошел для меня даром. В том смысле, что в конце лета отец позвал меня на «серьезный разговор», который закончился для меня…

– В школу пойдешь, Сергуня, – ошарашил меня отец. – Смышлен ты стал уже. Я думал, на следующий год лишь хлопотать об этом, но раз ты сумел и за себя постоять, да вон других детей на дело подговорить – значит, и смекалка есть и силы. Вот и направим их в правильное дело. Глядишь, потом инженерОм станешь, – чуть замечтался он. – В люди выйдешь.

Вот так я снова пошел в первый класс. И думал, что ничего нового там для себя не открою. Как же я ошибался!

Глава 2

Осень – зима 1918 года

Школа. В моем представлении это – линейка, цветы, нарядные дети и праздничная музыка из колонок. Учитывая, что я попал в прошлое и вроде как в ранний СССР, думал, что увижу пионеров с красными галстуками, о которых мне рассказывала бабушка, красные флаги и гимн будет соответствующий. С пионерами промахнулся полностью. Не было их. Вообще. Что заставило меня сильно задуматься над версией, что я попал не в то прошлое. А уж когда я на первых уроках услышал, что мы живем в Российской Федерации… Шок – это по-нашему. В тот момент я просто раскрыл рот и не закрывал, пока меня не одернул учитель, сказав, что это невежливо так проявлять свое удивление.

– Успокойтесь, Огнев, что вас так удивило? – нахмурился худой учитель в круглых очках и сером костюме.

– Нет, Виталий Евгеньевич, ничего. Просто… – вот как ему сказать, что Российская Федерация – это название нашего государства в будущем и в прошлом его просто не было? – Просто я думал, наша страна по-другому называется.

– Ты наверное имеешь в виду полное название, – чуть смягчившись, кивнул учитель. – Да, полное название нашей страны – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Но сможешь ли ты ее так постоянно называть не сбившись? – с хитринкой посмотрел он на меня.

– Нет, – честно признал я свое поражение.

– Вот потому обычно все и называют ее более кратко – Российская Федерация. Итак, продолжим.

Сейчас у нас шел урок обществоведения, на котором нам в общих чертах и рассказывали о нашей стране и что она из себя представляет.

В целом, как я и думал, уроки мне давались легко. Да и было их немного. Из самых сложных – история революции и русский язык. Нет, азбуку и сложение слогов я «выучил» быстро. Учитель меня даже гением стал называть. Но ох уж эти «яти» и твердые знаки в конце слов! Первое время я постоянно о них забывал, за что получал замечания от преподавателя о моем нежелании «учиться правильно» и сокрушенное покачивание головой. В то же время с математикой я был первым по школе! И это было трудно. Трудно не показать свой гораздо более высокий, чем нас учили, уровень знаний.

Но продлились мои мучения с русским недолго. Ровно до вызова к директору после очередного моего «залета», после которого Яков Моисеевич, наш классный руководитель, не выдержал и решил применить ко мне «административные меры». Но вместо меня эти меры были применены к самому учителю.

Кабинет директора был просторный, с большим столом и монументальным шкафом. Сам директор – Семен Валерьевич – человеком оказался молодым, не старше тридцати, и больше походил на отставного военного, чем на интеллигента. И когда мы с Яковом Моисеевичем пришли к нему, тот с радостью оторвался от кипы бумаг на столе и с интересом уставился на меня.

– По какому вопросу? – спросил Семен Валерьевич, откинувшись на спинку стула.

Яков Моисеевич чуть поморщился, уж не знаю от чего, и пожаловался на мою успеваемость и не желание исправлять ошибки. После чего передал мою тетрадь директору.

– Кхм, а в чем тут ошибка? – с удивлением посмотрел на учителя директор.

– Ну как же! – всплеснул тот руками. – Вот! Я же подчеркнул! Опять пропущен твердый знак в конце слова «волк»! Я понимаю, первый класс еще не изучает слова, но Сергей – талант! – воскликнул учитель. – Схватывает буквально на лету! И мне больно видеть, что он делает такие элементарные орфографические ошибки!

– Яков Моисеевич, – вкрадчиво начал директор, даже встав из своего кресла и нависнув над столом. – А вы разве с декретом Наркома по просвещению не знакомы? Газет не читаете?

– Вы о чем, Семен Валерьевич? – растерялся учитель.

– О реформе русского языка! Она, между прочим, с одиннадцатого года готовилась! Пусть и царским режимом, но наше правительство сочло ее полезной и вот уже почти год как подтвердило писать по-новому. Без всяких «ятей», «фит» и твердых знаков. Парень пишет правильно, согласно новой реформе, а вы его чему учите?! Так ведь и не его одного, я полагаю? Жду вас сегодня после уроков. Будете объяснять свое поведение секретарю парткома нашей школы.

Яков Моисеевич побледнел и, скомкано попрощавшись, вышел за дверь. Даже меня «забыл». А Семен Валерьевич похвалил за четкое следование линии партии и его реформ, пожелал также старательно и прилежно учиться дальше, после чего отпустил продолжать грызть гранит науки.

После этого случая моя успеваемость резко улучшилась, что стало поводом для гордости родителей и язвительных шуточек среди прежних друзей. Они-то в школу не поступили. В основном потому, что школ пока была мало и, несмотря на постановление правительства об обязательном начальном образовании, всех обучить «прямо сейчас» в России было невозможно физически. Брали или самых талантливых, или по спецраспределению, или «по знакомству». Я изначально попал не как талантливый, а именно по спецраспределению – как сын рабочего.

Из-за низкой, для меня, школьной нагрузки и того, что с летними друзьями я виделся все реже, и мы отдалялись, на меня начала давить скука. Вот что делать на уроке, пока остальные дети старательно выводят слоги, учась чистописанию, а я давно уже написал и чуть ли не на парте сплю? Нет, учитель все это видел и давал мне дополнительные задания, однако и с ними я расправлялся на удивление для него легко.

Занятие я нашел себе сам. Мысли о том, чем мне заняться не только в школе, но и после ее окончания, не выходили у меня из головы. К тому же я с каждым днем ощущал, как мне не хватает интернета и простых развлечений. В итоге это вылилось в то, что я сначала стал гораздо чаще ходить в библиотеку и брать литературу по радиотехнике и электрике. Это было найти неожиданно легко. Тут и профильные журналы выписывались школой, и даже можно было договориться о посещении университета. Но последнее – для учеников старших классов. А пока я с интересом листал «Радиотехник» и «Вестник народной связи», мечтая однажды превзойти Джобса и прочих заокеанских создателей гаджетов и компьютеров. Имена первых создателей компьютеров в США я не помнил, но мечтать их опередить это мне не мешало.

Это произошло за месяц до нового года. Читая новый выпуск «Радиотехника» я наткнулся на заметку о разработке нового вида связи для кораблей. И пусть подробных деталей в журнале не было описано, зато само упоминание кораблей неожиданно натолкнуло меня на воспоминание об игре в морской бой. А ведь я не видел, чтобы кто-то здесь азартно резался на переменах в эту интереснейшую даже в будущем игру! И ничего такого, чего бы не было в этом времени, для нее не надо! Лишь два листка и пара карандашей.

Журнал тут же был забыт, а я полез в портфель на поиски нужного «инвентаря». Два листка были вырваны из тетради быстро и безжалостно. Конечно это была не белая бумага, как из моего «прошло-будущего», а желтовато-коричневая, да еще и без клеточек, но не беда. Взял линейку, карандаш и быстро начертил на каждом листке по два поля нужного размера. Затем и цифры с буквами расставил. После чего пошел искать себе «напарника» для игры.

– Чет сложно, Серега, – почесал макушку мой одноклассник Олег. – Вроде и понятно все, но ты же знаешь, я еще в буквах путаюсь немного. А тут сразу и буквы и цифры… Да и Яков Моисеевич мне сказал слоги подтянуть. Из-за тебя ведь теперь по-новому учиться надо, – с обвинением посмотрел он мне в лицо.

– Не из-за меня, а потому что Яков Моисеевич газеты не читает. Партия давно тот декрет приняла, – тут же отверг я все обвинения. – Ладно, еще кого-нибудь найду.

Увы, из мальчишек мало кто из моего класса смог осилить морской бой, что для меня было странно. Однако интересно было всем, и многие попросили пустить их посмотреть игру, когда я найду себе соперника. Девчонки же просто отказывались, хихикая в кулачок. Да и стеснялись они. Оказывается, мы чуть ли не первый поток были, когда девочки и мальчики вместе учатся. До этого было строго раздельное обучение. «Буржуазное», как иногда это называл наш учитель истории революции. Кстати именно так – «истории революции». Простой истории в школе не преподавали и все, что мы знали о мире, нам рассказывали как раз на этой истории и на уроках обществознания.

Обломавшись с одноклассниками, я пошел к «старшакам». Увы, там меня просто слушать не стали. Чтобы их чему-то учил малолетка? Тем более первоклашка? Фе! Зато мои «хождения» заметил Семен Валерьевич, по какой-то надобности проходивший по коридору и услышавший смех и подтрунивания учеников второго года.

– А-а-а, наш гений, здравствуй, – заметил он меня. – Ты чего здесь ходишь? Уже решил во второй клас перейти? – улыбнулся он.

– Я бы и не против, но здесь по другому вопросу.

– Ты с учебой не торопись. А то еще пропустишь что важное. А что за вопрос?

– Игру придумал, а опробовать ее не с кем.

– Игру? И что же ты придумал? – заинтересовался он.

Я тут же на глазах у притихших второклассников объяснил директору правила морского боя.

– Ну, пойдем ко мне, опробуем, – глаза Семена Валерьевича загорелись. Понравилась задумка.

– Эээ, товарищ директор. Я своим одноклассникам обещал, что они смогут посмотреть, как играть, когда я себе соперника найду. Чтобы они, посмотрев, сами все поняли и научились.

– Мда? Ладно, пойдем тогда в твой класс.

Когда Яков Моисеевич зашел после перемены в класс, он застал толпу своих подопечных, собравшихся вокруг одного стола и притихших словно мыши, что-то смотревших.

– «Б» четыре! – донесся до него звонкий голос Огнева.

Тут же поняв, кто возмутитель спокойствия, мужчина уже собирался разогнать толпу школьников и напомнить всем, что звонок прозвенел, когда следующий голос оборвал его такое желание.

– Ранил.

Ведь это был голос директора! Передумав разгонять первоклашек по местам, Яков Моисеевич тихим шагом подошел поближе и, заглянув поверх голов детей, увидел сидящих друг напротив друга Огнева и Семена Валерьевича.

– «Б» пять! – азартно сказал Сережа.

– Убил, – с усмешкой ответил ему директор школы и оба начали что-то чертить на лежащих перед ними листках.

– Ой, – заметила подошедшего учителя Оля Горбунова.

На это «ой» отвлеклись и остальные, тут же скидывая с себя оцепенение от происходящего перед ними действа.

– Кхм, заигрались мы с тобой Сергей, – чуть смущенно сказал Семен Валерьевич. – Но учебу никто не отменял. Партию позже закончим, а эту твою придумку я в газету «Правда» отправлю. Пускай и другие наши товарищи смогут в нее поиграть. Ты же не против?

– Нет, Семен Валерьевич, только «за».

– Вот и хорошо.

Попрощавшись, директор ушел, а Яков Моисеевич быстро навел порядок в классе. Заодно решив поговорить с «талантом» после уроков – что там за игру он придумал и почему не сказал сперва своему учителю.

Морской бой и правда напечатали в газете уже в следующем выпуске, что меня удивило безмерно. Немного конечно пожалел, что здесь нельзя запатентовать идею и получать долю с реализации, но что уж тут. Главное и таить имя автора игры не стали, напечатав внизу мое имя. Что грело и меня самого и моих родителей и стало отдельным поводом для пересудов в бараке среди других рабочих. На какое-то время я стал «звездой» нашего дома. Почти каждый из взрослых желал обучиться новой игре и задать пару вопросов ее «создателю».

Но и совсем без награды меня не оставили. Уже через две недели Семен Валерьевич вызвал меня к себе и поздравил с получением приглашения на Новогоднюю елку для меня и моих родителей. Это событие имело еще продолжение, серьезно повлиявшее на мою дальнейшую жизнь.

В декабре, вернувшись вечером с работы, отец поделился с нами давно ожидаемой, но при этом все равно ставшей внезапной новостью.

– Вышел декрет о национализации нашего завода, – выдохнул он. – Еще и переименовать хотят.

– И как именно? – спросила мама, прибежав от печки с тарелкой перловой каши, взятой из общего чана.

– Точно пока не знаю, но что-то с авиацией связано будет, – ответил отец, принимая тарелку с ложкой и кусочек черного хлеба. – Цех по производству мотоколясок закрывают. Другие заводы ими займутся. Велосипедный цех пока оставляют. А вот цеха по строительству самолетов расширять будем.

– Сергуня, – умяв кашу, обратился ко мне отец. – Я вот что подумал. Раз уж у тебя столько времени есть, чтобы игры выдумывать, надо тебя к делу приставить. Я договорился с бригадиром. Партком тоже одобрил. С января станешь учеником в моем цеху.

– Учеба отменяется? – хмыкнул я, не особо в это веря.

– Нет конечно. После уроков будешь приходить.

– И что мне там делать?

Я сомневался, что мне доверят что-то серьезно. Собственно отец это и подтвердил.

– Старшим помогать. Что скажут, то и делать будешь.

– Принеси-подай, пошел нах не мешай, – понимающе покивал я.

– А ну цыц! – стукнул отец себе по колену, нахмурив брови. – Ишь какой. Языкастый.

– Но ведь это правда?

– А хоть бы и так! Но уважение к старшим не теряй, понял?

– Понял-понял, – пробурчал я. И уже тише, себе под нос, – только не ко всем это применимо.

Новогодняя елка. Что о ней сказать? Ну для начала – это была первая такого рода елка, когда простые рабочие и их дети в принципе оказались приглашены здание Дворянского собрания, будущий Дом союзов. Само торжество проводилось в Колонном зале, а добираться до здания пришлось на санях. Сделали это централизованно, для начала собрав всех приглашенных за пределами главного здания страны, а уж потом и домчали до места. В одни сани влезало около десятка детей. Родители ехали отдельно. Вот в этих санях я и познакомился с человеком, о котором в прошлой жизни лишь читал да слышал краем уха.

– Боря, – протянул мне руку шестилетний мальчик.

– Сергей, – пожал я ее в ответ.

– Алексей, – это уже другой назвался.

Поперезнакомившись, мы стали делиться впечатлениями, и кто что ждет на празднике. Кратко рассказали и о себе. Боря оказался сыном служащего – его отец был бухгалтером на заводе, а мама работала медсестрой. Они тоже недавно переехали в Москву, что сразу нас сроднило. Правда сам Борис еще в школу не ходил. Его образованием занимались родители. Позже, на елке, я узнал, что он увлекается аэропланами. Когда он узнал, что я являюсь создателем морского боя, в его глазах появился восторг. Мы договорились как-нибудь встретиться и сыграть пару боев. А потом уже из разговора взрослых я узнал и его фамилию – Черток. Правда в тот момент до меня не дошло, с кем именно я познакомился. Передо мной был обычный мальчуган, имеющий схожие с моими интересы. Именно от меня и наших совместных игр он заразился увлечением радио, на пять лет раньше, чем это было в моей истории.

Сама елка навевала чувство ностальгии. Электрическое освещение зала, от чего я успел за полгода отвыкнуть. В бараке все освещалось керосиновыми лампами. В школе занятия шли в основном в дневное время. Сама елка – пушистая, нарядная. Как в моей прошлой жизни. Белый хлеб, которого я не ел с самого момента попадания в тело Сережи. И повидло – его все дети ели с наслаждением и улыбками на лицах. Когда каждый день уминаешь перловку, разбавляемую выловленной в реке рыбой в разном виде – обычное повидло воспринимается не иначе, как деликатес. Ну и музыка. Только здесь, в Дворянском собрании, я понял, как мне ее не хватало. Ну какая музыка в бараке может быть? Разве можно песни по вечерам даже без аккомпанемента назвать музыкой? Лишь в выходные на площади артисты давали «концерты», больше похожие на самодеятельность, да иногда в барак приходил баянист с соседнего завода по особому приглашению нашего коллектива.

Праздник мне понравился. И в то же время остро захотелось вернуть все те блага, которые доступны в будущем любому человеку: электричество в доме, белый хлеб на столе и музыку. Хотя бы в виде радио. Оно конечно здесь было, но далеко не у каждого. Да и работало не круглосуточно.

Когда мы вернулись домой и отец спросил меня, как мне праздник, я ему честно ответил:

– Стану конструктором! И создам такой аппарат, чтобы у каждого в кармане была своя собственная музыка.

Глава 3

Зима – лето 1919 года

Как и обещал, в январе отец привел меня на завод. Представил сначала секретарю своего цеха – седому уже дядьке лет пятидесяти. Митрофан Иванович здесь же работал начальником токарного цеха и должности совмещал. Затем уже познакомил и со своим бригадиром. Молодым инженером лет двадцати пяти, недавним выпускником Московского технического университета. После чего мне было заявлено, что первый месяц я буду при отце. Он же и обязан обучить меня основам слесарного дела. Обычно в учениках ходят год, но с учетом моего возраста, быть мне в этой «должности» не меньше трех лет. И то, если нигде не «накосячу» и покажу себя с лучшей стороны. Из хороших новостей – мне как ученику полагался оклад. Вроде и небольшой, всего пятьдесят рублей, но если учесть, что отец зарабатывал чуть больше четырех сотен, то это ого-го какие деньги!

– Половину – в семью, – веско предупредил меня отец, когда я подписал честь-по чести трудовой договор.

Я лишь кивнул на это, признавая, что действительно свой вклад должен вносить каждый. Уже успел проникнуться местным духом коллективизма. К тому же учебники то тоже были не бесплатные. Пусть не все, но их приходилось покупать. Хорошо, что для первого класса их немного нужно. Однако я помню, как отец кряхтел осенью, подсчитывая траты после посещения рынка. В полноценные книжные лавки он соваться даже не пытался, а на рынке можно было подешевле купить с рук что называется «б/у».

Как и думал, ничего серьезного мне делать не давали. Однако на вопросы отвечали охотно, но в основном во время перекуров. Как называется тот или иной станок. Что на нем можно сделать и почему нельзя мне.

– Силенок тебе еще, Сергунь, не хватит, – посмеивался отец. – Да и роста. Сам видишь, ты не то что до рычага подачи сверла не достанешь, станине «в пупок» дышишь!

Но было интересно. Раньше я вот так на практике с токарным трудом не сталкивался.

Из-за работы на заводе личного времени почти и не стало. Изредка все же удавалось увидеться с Борей. Впечатления от посещения елки еще были свежи и мы с ним договорились собрать собственный радиоприемник. Для начала. Схемы как это сделать были в свободном доступе. Боре отец по его просьбе стал выписывать аж три журнала по радиотехнике: Радиолюбитель, Радио всем и Новости радио. Так что какие детали нам понадобятся, мы знали. Осталось их лишь раздобыть. На Боре была «разведка» – найти, где их продают и по какой цене, а на мне – денежная часть мероприятия.

Отдыхал я на переменах и иногда на самих уроках. Хотя последнее и не всегда удавалось. Яков Моисеевич зорко следил, чтобы я не отвлекался и заваливал меня заданиями уже за третий класс. Об этом я узнал случайно, когда мне в тетрадку заглянул Олег и, присвистнув, сказал, что только у старшего брата такое видел. А тот как раз в третьем классе учился.

Где мне действительно было интересно – так это на уроке по истории революции. Хоть там и лилась пропаганда, какой молодец Ленин, Бухарин, Зиновьев и прочие товарищи, да и события описывались без подробностей, но даже краткая выжимка того, как протекала борьба с царизмом, захватывала мое воображение. Я-то до этого и этой «выжимки» не знал. Ну и интересно было послушать, что говорят про капиталистические страны в нынешнее время. Лозунг «вокруг враги, на нас нападут в любой момент» я старался не то чтобы пропускать мимо ушей, но относиться гораздо нейтральнее к нему, чем мои одноклассники. И с одной стороны сообщения о том, что Красная армия заменила Германские войска то в одном, то в другом регионе страны вроде подтверждала мою точку зрения. Я вообще был удивлен, что они там стояли. Но были – после Первой мировой, названной здесь буржуазной, по международному соглашению обязаны были остаться до смены войсками Антанты.

Однако когда в конце января французские и греческие войска заняли южную Украину мой нейтралитет про «капиталистов-врагов» изрядно пошатнулся. А новость в газетах о мятеже матросов французского флота, потребовавших покинуть акваторию Черного моря и прекратить интервенцию, заставило серьезнее отнестись к словам наших партийных идеологов про то, что среди рабочих в капиталистических странах у нас есть друзья и соратники.

Осуществить свою задумку с радиоприемником нам с Борей удалось лишь весной. Из-за моего отца.

– Ты, Сергуня, уже сам зарабатываешь, вот и учись тратить с умом. Сначала – купи то, что необходимо, а лишь затем на свои задумки траться, – заявил он мне, стоило мне получить заветные бумажки в бухгалтерии завода.

Под необходимым отец понимал новую одежду. Из старой я уже вырос, и менять ее в любом случае пришлось бы. Но теперь это было не из заработка отца, а из моих кровных. Вот и накопилась у меня нужная для деталей радиоприемника сумма лишь к весне.

Собирать же радиоприемник мы с Борей отправились на завод, где я работаю. Требовалось не просто соединить детальки вместе, а еще и припаять их между собой. Нужного инструмента ни у кого из нас не было. Зато у меня был допуск на завод и установившиеся хорошие отношения с рабочими, чем мы и решили воспользоваться.

– Держи, – протянул мне паяльник Иван.

Он был рабочим на заводе, а сейчас мы находились в цеху сборки самолетов. Инструмент для наших целей был у них и отцу пришлось идти «на поклон» к Михаилу Александровичу – начальнику их цеха. Семь взрослых мужиков обступили нас с Борей, ожидая интересного зрелища. Но при этом в их глазах было видно еще и уважение.

Антенну уже подцепили около окна и протянули от нее провод к короткой дощечке, на которой мы с Борей решили разместить детали радиоприемника. Сами детали к дощечке крепили клеем. Не все. Катушку, выполняющую роль колебательного контура, которым и «ловят волну», присобачили на болты. Конденсатор, необходимый чтобы снизить шипение и позволить хоть что-то услышать, присоединил также к дощечке. А вот провода, которые их соединяли между собой, уже и клеили. Паять же нужно было места соединения проводов с катушкой и конденсатором. Плюс – антенна, провод заземления для усиления сигнала и собственно динамик, он же громкоговоритель. Я еще очень удивился, что у такого радиоприемника нет источника питания, когда изучал схему. Но оказывается такое возможно. Простейший радиоприемник работает за счет энергии от принимаемого сигнала.

Сначала я осторожно ткнул паяльник в припой и тут же поднес инструмент к контакту провода антенны с катушкой. Чуть-чуть подержал и убрал паяльник в сторону. Его тут же перехватил у меня Боря. Мы с ним договорились делать припои по очереди. Он уже таким же манером соединил катушку с заземлением. После дошла очередь припаять конденсатор. Он располагался по схеме параллельно катушке. И лишь после него подцепили динамик. В одном месте цепь осталась незамкнутой. Сюда мы хотели подцепить «выключатель». Не круглосуточно же наше радио будет работать?

Пока мы с Борей занимались делом, от усердия аж языки повысовывав, мужики тихо обсуждали нас. Пока я ждал своей очереди паять, даже удалось разобрать один интересный разговор:

– Хорошо собирает. Ни разу не ошибся. Толковый сборщик растет.

– Бери выше – инженерАми станут. Вон, уже до чего додумались.

– Так по готовой схеме. Так и я могу.

– А в их годы смог бы? Вот то-то!

– Сергуня и слесарем хорошим сможет стать. Но инженером конечно было бы лучше, – вздох отца.

– Ты вот чего, Федя, ко мне его переводи, – слышу голос Михаила Александровича.

– С чего это?

– Сам говорил – он радио увлекается. Да и если инженером его хочешь увидеть – у нас он больше для этого получит. Вам слесарям золотые руки нужны, а у нас – голова в первую голову. Самолет правильно собрать – не деталь по чертежу выточить.

– Думаете? – удивленно-задумчиво переспросил отец у начальника сборщиков.

– Знаю!

– Ну… может и так. Но я же за него в ответе. Да и Митрофан Иваныч что скажет?

– Я с ним поговорю. Но такие кадры нам нужны! И Борю этого тоже взять можно. Толковые мальцы растут.

Тут мы закончили, и я торжественно замкнул цепь.

– Пшшш. пшшш… – раздались хрипы из динамика.

Боря сразу кинулся крутить колесико на конденсаторе.

– Пшп. пшш… хрр. аши. пш. строители доблестно трудятся, чтобы обеспечить советский народ жильем, – пошел наконец внятный звук из приемника.

– Ура! – закричал первым и зааплодировал нам Иван.

Там и остальные мужики его поддержали.

– Были бы вы постарше, можно было и отметить первый успех, – добродушно посмеялся монтер Васильич.

– Ты мне сына не спаивай, – тут же одернул его мой отец. И уже Михаилу Александровичу, – я поговорю с Митрофаном Ивановичем. Может действительно Сергуне у вас будет лучше.

Уже через две недели мое рабочее место на заводе поменялось. Вместо работы с токарными и фрезерными станками, я стал осваивать нелегкий труд сборщика. Правда и здесь моя роль осталась прежней – в качестве разнорабочего. Зато сменились инструменты, и пошли новые знания. Гораздо более потребные мне для дальнейшего создания собственных гаджетов. Борю тоже не забыли. Что еще теснее сдружило нас на почве совместной работы.

Созданный нами радиоприемник «переехал» из цеха завода в наш барак. Что тут же подняло мой авторитет среди его жителей. Из «мальца пока еще несмышленого» я вырос до «сообразительного и перспективного малого». Да еще и приносящего пользу обществу, что ценилось на порядок выше, чем просто «сообразительный». Тот же дед Демьян теперь стал считать не зазорным со мной за руку здороваться, как со взрослым. А это для него показатель. Раньше-то чаще я от него слышал, что меня порют мало.

В цеху вскоре оценили не только нашу с Борей сообразительность, но и возможность залезть в узкие места самолета, куда взрослому не подлезть при всем желании. Это оказалось полезным, когда нужно было достать какую-то улетевшую при монтаже и закатившуюся деталь, или прохудившееся дерево клеем промазать с внутренней стороны.

Потихоньку я стал осваивать устройство самолетов. Обычно это были бипланы – самолеты с двумя рядами крыльев, соединенные поперечными рейками. Хотя встречались и монопланы, и даже экзотика – трипланы. Количество моторов на них тоже разнилось. От одного и до четырех, бывало даже шести.

В школе дела тоже шли хорошо. Настолько, что не только Яков Моисеевич принялся давать мне программу старших классов, но и другие учителя переняли его метод. Хотя и удивлялись такой моей обучаемости. Мне же задерживаться надолго в школе не хотелось категорически, особенно сейчас, когда появилось более интересное занятие. Если получится закончить программу досрочно, обязательно этим воспользуюсь.

Несмотря на то, что на заводе я стал появляться каждый день с начала года, самих летчиков, для которых самолеты и строили, я видел лишь издалека и то не всегда.

С летчиком-испытателем нашего завода лично я смог познакомиться лишь спустя два месяца после того, как меня перевели в цех сборки. Я как раз лазил по самолету, выполняя его осмотр на целостность корпуса. Рабочие живо оценили то, что мне проще подлезть изнутри и мою внимательность, и тут же спихнули на меня эту обязанность. Вот когда я выполз наружу, то и встретился взглядом с Николаем Патрушевым.

– Малыш, а ты чего здесь делаешь? – удивленно раскрыл глаза молодой парень в кожаной куртке.

– Работаю. А вы кто?

Слово за слово, мы познакомились, после чего я задал давно мучивший меня вопрос. Еще с самого первого момента своего знакомства с местными самолетами. Вот только рабочие отказались на него отвечать, сказав обратиться к летчикам. «Им виднее» – это цитата если что. А вопрос был простой:

– А как вы на нем летаете без приборов?

– Каких приборов? – удивился Николай, и непроизвольно заглянул в кабину.

Там кроме кресла пилота и ручки управления с парой педалей ничего не было.

– Ну. обычных, – пожал я плечами, догадываясь, что сморозил по меркам местных глупость. – Которые высоту там определяют. Скорость в полете. Сколько топлива осталось.

– Малыш, – хлопнул меня с улыбкой по плечу летчик. – Так нет таких приборов. Откуда ты вообще о таком слышал? Вот мой главный прибор, – гордо показал он мне… часы. – Наградные, – со значением в голосе поделился он со мной. – За установление рекорда по скорости полета.

– И как тот рекорд установили? Без приборов то, – хмыкнул я скептически.

– Так по ним и засекли. За сколько я от аэродрома до испытательного поля долетел.

– И чем же ценен этот прибор? Что он главный?

– Тем и ценен, что без него откуда мне знать, сколько я еще пролететь могу? Сколько у меня в баке перед вылетом я знаю. На сколько его обычно хватает – тоже. Вот каждый раз и засекаю время, как мотор заведу. Если вовремя не сяду – топливо закончится, а там остается лишь молиться, что рядом поле ровное окажется, да сильного ветра не будет. Иначе даже спланировать не удастся – разобьюсь.

– Но с приборами то наверно легче летать было бы?

– Возможно, – не стал со мной спорить Николай. – Вот и создай их тогда, – снова хлопнул он меня по плечу.

Сказал он это в шутку, после чего мы попрощались, но мысль меня заела. Успех со сборкой радиоприемника вселил в меня уверенность в собственных силах. К тому же я в отличие от местных имею представление, в какую сторону будет двигаться научная мысль в мире. Да же общую схему компьютера знаю! Были бы на руках микросхемы, так тоже собрать бы смог, как вот недавно радиоприемник. А может и соберу в будущем! Как аналоги микросхем появятся, так и сделаю!

Постепенно формирующиеся мысли о собственном будущем компьютере – это хорошо. Только дожить надо, когда хотя бы простейшие элементы, из которых его можно собрать, будут созданы. Но местным совершенно это непонятно и денег мне на его разработку никто не даст. Ни по возрасту не вышел, ни по авторитету. Да и чего греха таить – знаний у меня для этого сейчас тоже нет.

Зато создание авиационных приборов позволит мне заявить о себе. Вон как с радиоприемником получилось! Пусть пока лишь в собственном бараке, но меня уже не просто знают, а и уважают. Тот же Королев, выведший человечество в космос, изначально ведь боевыми ракетами занимался. А спутники делал попутно. И о космосе хоть и мечтал, но занимался им в свободное время. А запустить первый спутник смог лишь в тот момент, когда испытания по его «семерке» зашли в тупик. Не получалось боевую часть ракеты из космоса обратно на землю вернуть. Сгорала она в атмосфере и разваливалась. Тогда-то ему и дали возможность спутник запустить «в рамках отработки надежности носителя». А не работай он с военными, то так никогда бы первый спутник не запустил. Вот и мне надо также. Сначала зарекомендовать себя, как конструктора. Начать работать с заводами для блага нашей страны, по конкретным заказам правительства. А попутно и свой компьютер пилить, в частном порядке. И ждать подобной возможности, чтобы его показать и убедить руководство, что он нужен. Вот тогда у меня есть шанс начать заниматься тем, что интересно.

Откладывать дело в долгий ящик я не стал. И первым прибором, который я решил создать, был показатель уровня топлива. Часы – это хорошо, но видеть наглядно, сколько у тебя топлива в баке осталось гораздо лучше. Ведь бак и прохудиться может. Да и идея тут простая – подвести стеклянную трубку в кабину пилота и сделать на ней насечки. Главная сложность – сделать так, чтобы топливо в трубке поднималось ровно на столько, на сколько заполнен бак.

– Идея интересная, но сам я помочь тебе с ней не могу, – сказал мне Михаил Александрович, когда я подошел к нему и рассказал о своей задумке. – Однако обращусь к кому следует, а там посмотрим, получится ли что-то.

«К кому следует» оказался профессор физики Московского университета. Только благодаря его расчетам удалось выполнить мою задумку «в металле». Тут уж и я без дела не сидел. Правда был у отца больше на подхвате, чем самостоятельно что-то делал.

При первой проверке моей «прибора» бак заливали чуть ли не всем цехом сборки. Я же с замиранием сердца смотрел на стеклянную трубку, мысленно скрестив пальцы.

– Ну чего там? – просипел Петр Дмитрич.

Он как раз лил бензин в бак, и с его места трубки не было видно.

– Пока не видать, – был ему ответ.

– Пошла родимая! – не удержался я, когда низ трубки потемнел от поступившего в нее топлива.

Миллиметр. Второй. Вот уже половина трубки заполнена…

– Все, полный, – выдохнул Петр Дмитрич.

– Калибровать надо, – задумчиво почесал подбородок Михаил Александрович. После чего повернулся ко мне и протянул руку. – Поздравляю Сергей. Пусть и с огрехами, но твой прибор работает. Быть тебе конструктором!

Глава 4

Лето – осень 1919 года 

Мой первый придуманный прибор мы с семьей все же отпраздновали. Правда своеобразно. Благодаря тому, что теперь я одевал себя сам, отец сумел подкопить деньжат и решился вывести всех нас в кинотеатр. Мне было любопытно, что показывают в кино в нынешнее время, да и как вообще выглядит картинка, и потому я тут же согласился. Мама сомневалась, но и ей стало интересно. Да и похвастаться в бараке перед соседями о походе в такое заведение – первое дело. В общем, в ближайшее воскресенье мы пошли в кинотеатр «Арс», который располагался на Тверской улице.

С первых минут показа фильма отцу стало неудобно. Просто потому, что само кино было не просто черно-белым, а еще и немым. С длинными полотнами текста между картинками. Он тут же стал коситься на меня – а ну как я не понимаю, что на экране происходит? Пришлось вслух зачитать то, что я видел на экране, чтобы его успокоить. А потом и вовсе зачитывать каждое такое «полотно» – оказалось, что мама неграмотная. Не на того отец косился.

Сам фильм назывался «Всеобуч» и был по сути пропагандистским. В нем призывали обучаться военному делу, показывая фотографии соответствующей тематики, а между ними вставляя стихотворения о пользе военной службы и обучению этому делу. Я больше смотрел на качество картинки, снова отметил отсутствие звука и необходимость работы в этом направлении, да попытался понять уровень подготовки местных солдат. Ну из того, что показали – так себе подготовочка. Надеюсь, тут не лучшие из лучших показаны, а то грустно становится за Красную армию. А вот маме понравилось. Особенно скорость моего чтения. Да и картинки ей тоже были по душе. Глаза горят, щеки раскраснелись. Отец даже слегка ревниво стал на нее посматривать.

– Сережа, как ты уже здорово умеешь читать, – восторженно сказала мама, когда мы вышли из кинотеатра. – Ученым человеком растешь.

В ее голосе была неподдельная гордость и счастье за сына.

– А то! Сергуня у нас инженером будет, – убежденно заявил отец.

И тут же приобнял маму, словно убеждаясь, что та никуда от него не денется.

Через неделю о моем приборе написали в газете. Статью мне показал сам Михаил Александрович.

– Вот, гляди, Сергей. Заметили твой прибор, – усмехаясь, заявил он.

– А чего это тут я как соавтор помечен? – поднял я на него обиженный взгляд.

Первым именем в статье стоял тот самый профессор физики. И судя по тону статьи, изобретение прибора приписали ему, а меня упомянули мимоходом. Стало до жути обидно.

– Так все расчеты-то он вел, – пожал плечами начальник цеха сборки.

Для него ничего удивительного в статье не было. Наоборот, все закономерно. А вот мое возмущение как раз и вызвало его недоумение.

– В следующий раз все сам делать буду, – пробурчал я, но так, чтобы Михаил Александрович не расслышал.

В этой ситуации в меня вселяло надежду на то, что и следующее мое изобретение не присвоят, лишь тот факт, что меня все-таки упомянули. Если все сам сделаю, вписать свое имя другому профессору будет в разы сложнее. Уж я постараюсь.

Наш завод «Дукс» все же национализировали. Теперь он стал называться «Государственный авиационный завод № 1». Но для рабочих мало что поменялось от этого. Хотя вру. Теперь отчитываться стали в первую очередь не только перед директором завода, но и перед секретарем партии, если тот потребует. Этих секретарей развелось, что блох на собаке. В каждом цеху обязали назначить из числа рабочих, состоящих в партии, человека секретарем. Над всеми ними поставили секретаря завода. А уже тот должен был отчитываться перед секретарем нашего города.

Свою идею о новом приборе для самолета я не оставил. На этот раз решил взяться за измеритель скорости. Первой мыслью было поставить небольшой пропеллер и считывать его скорость вращения. Однако когда взялся продумывать детали, то понял, что получается слишком сложно. И ненадежно. Конечно логично считывать скорость самолета с помощью встречного ветра. Чем сильнее лобовое сопротивление, тем выше скорость. Но пропеллер тут не поможет.

На какое-то время работа с новым прибором у меня застопорилась. Не было идей, как его сделать. Лишь была твердая уверенность – это возможно, причем что-то подобное сделают в скором времени. Надо быть первым.

Школьные будни отступили на летнее время, зато вместо них пришло новое увлечение. Боря с местной пацанвой постоянно стали бегать на речку – купаться, да кататься на лодках. Лодки дети брали на время у родителей, к тому же пошел слух, что скоро откроют клуб гребли. Короче, Боря и меня втянул в это занятие. Оказалось на удивление интересно. С отсутствием интернета-то и телевизора, чем еще заниматься? Игры в «красных-белых» как-то поднадоели. Вот теперь я по полдня и зависал на речке, если погода позволяла. Именно тогда, в очередной раз опуская весло в воду и ощущая чуть ли не всем телом, как вода тормозит лодку трением о ее дно, мне и пришла идея, как все же создать нужный прибор.

Все оказалось и просто и сложно одновременно. Простота заключалась в том, что встречный ветер должен давить на прибор. Подсоединить к прибору стрелку, которая будет отклоняться в сторону, и чем сильнее давление – тем значит выше скорость. Но на что конкретно будет давить ветер? Как подсоединить стрелку? И главное – как определить, с какой силой давит ветер, а значит какова скорость самолета? Тут без знаний физики не разберешься.

– Хрен тому физику, а не новая идея, – процедил я себе под нос, когда дошел до такой мысли. – Сам во всем разберусь.

С этого момента я стал посещать публичную библиотеку, которая работала даже летом, да брал себе книги по физике, что очень удивило библиотекаря Тамару Васильевну. Но отговаривать и предлагать что-то иное она попыталась лишь раз – в самое первое мое посещение, когда мне завели карточку посетителя. А после лишь смотрела, чтобы я не шумел, да книги не портил.

Боре пока сложно было разобраться в хитросплетениях формул, но он честно старался. И не стеснялся у меня спросить, когда ему что-то непонятно было. А я по большей части использовал книги, чтобы вспомнить �