Вчера была война
Эту книгу я посвящаю своей семье, родителям моего отца, всем воинам и жителям города Лиепаи, героически павшим в первые часы и дни обороны города.
Память о них жива в нас, детях войны, в наших детях, внуках и правнуках. Подвиг их бессмертен.
Я прожил всю свою жизнь своим среди чужих и чужим среди своих!
В конце восьмидесятых я впервые приехал в Лиепаю и нашёл памятное место захоронения расстрелянных евреев в Шкеде. Там стоял памятный обелиск и возвышался длинный могильный холм, заросший травой. Где-то здесь похоронена моя бабушка. Я положил к подножию обелиска куклу в память о желании бабушки.
«Бабушка Таня! Вот и я! Ты ведь хотела девочку? Ты слышишь меня?»
Уже давно ушли в мир иной все мои близкие, которых жизнь раскидала по всему бывшему Союзу. Отец похоронен в Москве на Востряковском кладбище, бабушка – в городе Оргееве, мама с сестрой – в Виннице, отчим Николай – в Рыбнице.
Тогда я ещё многого не знал. Вся семья из Латвии переехала в Молдавию, когда я ещё учился в мореходке. Не знал почти ничего о семье отца. Не знал, что мою бабушку по линии отца звали Хана, а не Таня. Не знал, откуда они приехали в Лиепаю. Не знал адреса, по которому жила наша семья по приезде в Латвию. Не знал, что расстрел родителей моего отца, как и остальных шести тысяч евреев, зафиксирован палачами с немецкой педантичностью. Не знал, что уже долгие годы их имена нанесены на мемориальный памятник на Ливском кладбище.
И самое невероятное! Не знал, что ровно восемьдесят лет в Лиепае лежало моё свидетельство о рождении, в котором я записан как Игорь Быховский! Но с момента, как я себя помню и до сегодняшнего дня я – Игорь Глазунов! Вот они – гримасы войны и послевоенного времени. Я прожил всю свою жизнь своим среди чужих и чужим среди своих!
Все эти события произошли по счастливому стечению обстоятельств, и я бесконечно благодарен моей жене, коренной лиепайчанке Ларисе Глазуновой, которая позвала меня в этот город. Благодаря её бывшей учительнице Розалии Сухарь я ознакомился с книгой Андерса Пресса и
Юриса Дубровского «Jews in Latvia» («Евреи в Латвии 41– 45»), изданной в 2001 году в США. Книга о расстрелах евреев в Латвии, где указаны даты расстрела семьи Быховских и остальных шести тысяч евреев города Лиепая.
Огромное спасибо председателю еврейской общины города Анне Петровой и одной из основательниц и неутомимому поисковику еврейской общины Илане Ивановой. Благодарен Эдуарду Каплан и Розалии Сухарь, благодарен председателю фонда «Память народа» Сергею Петрову, благодарен работнику Лиепайского ЗАГСа Дагмаре Безлепкиной и работникам республиканского архива, оказавшим неоценимую помощь в поиске архивных документов, которые помогли восстановить всю неординарность событий, произошедших с моей семьей. Благодарен всем, кто помог мне материально в издании этой книги.
Судьба сложилась так, что с четырнадцати лет я жил в общежитиях и встречался с семьей редко. Я знал, что мои родители были военнослужащими и прибыли в Латвию в 1940 году в составе ограниченного контингента войск для прохождения дальнейшей службы. Знал, что мои дедушка и бабушка были расстреляны фашистами в 1941 году. Знал, что я родился в женской тюрьме в Лиепае и о том, что происходило в этом городе в первые часы и дни войны. Но о том, что пришлось пережить моим родным в оккупации, я не знал не почти ничего.
И лишь в двухтысячных годах мама всё рассказала и ответила на все мои вопросы. Её рассказы записал на видео мой племянник Владислав.
После войны об оккупации старались говорить меньше. Негласный закон и людская молва приравнивали оккупацию к плену, а то и ещё хуже – к измене: не захотел, не смог отдать свою жизнь, защищая свою Родину – струсил! По понятным причинам статус «находился на оккупированной территории» тянул за собой «целый хвост» житейских и социальных проблем, о которых нигде и никогда вслух не говорили.
Поражение в правах находившихся в плену и на оккупированных территориях после войны было повсеместным явлением. Это было негласной директивой КГБ1, выполняемой его филиалами и первыми отделами, которые осуществляли контроль за всеми сферами деятельности во всех учреждениях и предприятиях СССР.
В отдельные сферы народного хозяйства «рекомендовалось» не брать на работу «оккупированных», в ещё большей части – запрещалось! Оказавшихся в тылу врага мужчин призывного возраста НКВД2 выявлял и отправлял в Сибирь в фильтрационные лагеря. Мало кого из оказавшихся там «особым совещанием» признавали невиновными. Как правило, никакого документального подтверждения причин, приведших к плену или в тыл врага, на то время не было. Суд военного времени – «особое совещание» – имел прямые указания действовать по принципу – виновен!
Такова судьба моего отчима Ерохина Николая Васильевича, служившего боцманом на подводной лодке и на момент начала войны оказавшегося в Либаве. Лодка стояла на ремонте в Тосмаре и по приказу командования была взорвана вместе с остальными лодками в первые дни войны. В фильтрационном лагере НКВД он находился два года. Вынесенный приговор – невиновен.
При поступлении в школу надо было заполнять анкету. Был в ней такой вопрос: «Были ли вы и ваши родители на оккупированной территории?» И я отвечал – да!
При вступлении в пионеры, в комсомол, в партию, при поступлении на работу приходилось подробно объяснять, при каких обстоятельствах это случилось. Рассказ получался длинный. Затем следовало много вопросов и всегда сопровождающее тебя чувство вины.
Мой дед Абрам Маркович и моя бабушка по линии отца Хана Хаймовна приехали в Либаву из Москвы встречать своего первого внука. Они так и не увидели меня. Их расстреляли за двадцать три дня до моего рождения – 4 июля 1941 года.
Я уверен, что бабушки Мария, Хана и дед Абрам мои ангелы хранители и во многом ведут меня по жизни. Чем ещё можно объяснить те события, которые привели меня на излёте жизни в этот город под липами? В город, в котором я родился и никогда не жил! В город, в котором в мои восемьдесят лет для меня открылось много неизвестных мне деталей трагических событий из жизни моей семьи.
Эту книгу я посвящаю своей маме, бабушке, родителям моего отца и всем, кто пережил ужас оккупации вдали от Родины.
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА
Я всегда старался представить ту ситуацию, в которой оказалась моя семья в первые часы войны.
«Сын! Ты всегда просишь меня рассказать, как это было. Война! Как мы выжили в чужой стране, не зная языка, будучи все эти дни на расстоянии винтовочного выстрела от смерти?
Долгие годы я без слёз не могла вспоминать это время. И сегодня могу сказать, что время не лечит такие раны. В первые дни войны подавляющая часть гарнизона верила в то, что Красная Армия на подходе и мощным ударом гитлеровцы будут отброшены за пределы границ СССР.
Затем наступило прозрение, боль, беспомощность, бесконечные унижения, страх и глухая ненависть к человеку с ружьем. Четыре года каждодневного страха!»
Я всегда старался представить ту ситуацию, в которой оказалась моя семья в первые часы и дни войны. Пытался вжиться в неё и никогда мне до конца не удавалось пройти даже мысленно этот путь…
Винница. Мы с мамой сидим на балконе в квартире Андрея, мужа моей покойной сестры. Маме восемьдесят пять лет. Уже давно нет в живых моей любимой бабушки Марии Порфирьевны Глазуновой, в девичестве Соколовой, которая приехала в Либаву из деревни Слабородово Ржевской области, чтобы нянчить меня, нарождающегося в эту жизнь, и оказавшейся с первых минут жизни в аду войны.
Когда война закончилась, бабушке шёл пятьдесят второй год. Всю свою жизнь после войны она посвятила маме, вела домашнее хозяйство, воспитывала меня, а потом мою сестричку Инну Николаевну Ерохину, которая родилась в 1954 году в Кулдиге. После войны бабушка часто замыкалась в себе, уходила на кухню и плакала. Часто я слышал её слова: «И за что мне такая судьбина – на чужбине умирать? Почему ты, Господи, не приберёшь меня?» Бабушка умерла в Молдавии в городе Оргееве. Ей было 94 года.
Уже восемьдесят лет лежат без своих могил в городе Лиепая моя бабушка Быховская Хана Хаймовна и мой дед Быховский Абрам Маркович. Они приехали из Москвы встречать своего первого внука, а встретили мученическую смерть.
Уже нет в живых Ерохина Николая Васильевича, моего отчима, служившего боцманом на подводной лодке в городе Либава и похороненного в Приднестровье в городе Рыбница. Николай Васильевич сыграл в моей судьбе во многом определяющую роль.
Уже десять лет как безвременно ушла из жизни моя сестричка Инна. Её похоронили в Виннице.
Пройдёт несколько лет и там же упокоится моя мама…
Это была любовь с первого взгляда…
Мама по случаю моего приезда принарядилась! На голове белая косынка, из-под которой видны её великолепные, чуть тронутые сединой волосы. На груди орден Отечественной войны и две медали – «За участие в Великой Отечественной войне» и «Ветеран труда».
Мама начинает свой рассказ: «21 июня 1941 год. Красивый деревянный дом по улице Республиканской 23. В двухкомнатной просторной квартире после почти годовой разлуки собралась вся наша большая семья. Мы с твоим отцом, Быховским Ефимом Абрамовичем, моя мама, Глазунова Мария Порфирьевна.
Родители твоего отца, Быховский Абрам Маркович и его жена, Быховская Хана Хаймовна, которые согласно еврейской традиции, приехали из Москвы встречать своего первого внука. Для всех это был первый выезд за границу.
Моей маме, Марии Порфирьевне, было 47 лет, Абраму Марковичу – 54 года, его жене Хане – 50 лет.
В шестнадцать лет я уехала из маминого дома и поступила в Ржевский медицинский техникум. После его окончания была призвана в ряды Красной Армии. Начинала службу в Окружном госпитале Московского военного округа, где я и познакомилась с твоим отцом. Высокий брюнет, ладно сложенный, военная форма на нём сидела с особой залихватскостью.
Это была взаимная любовь с первого взгляда. Роман наш с ним был недолгим. 7 ноября 1940 года мы расписались в Дмитриевском ЗАГС-е города Москвы. Жили мы у родителей твоего отца. Это были милые, добрые люди. Абрам Моисеевич работал на заводе главным бухгалтером, его жена Хана Хаймовна – врачом в военном госпитале.
Время, несмотря на подписанный мирный пакт с Германией, было неспокойным. В Европе шла война. В декабре 1940 года в составе ограниченной группы войск, мы с твоим отцом были переведены из Московского военного округа в Латвию, где согласно межправительственному договору, в 1940 году была создана военно-морская база в городе Либава.
Я получила назначение в военно-морской госпиталь. Твой отец в составе 206 авиационной базы был направлен в посёлок Вайнёде, где она располагалась. Первые недели по приезде в Либаву мы жили в своих воинских частях. Я при – госпитале, где были выделены комнаты для персонала, отец – в полковых казармах для комсостава, в Вайнёде.
Многое для нас в Латвии было впервые. Ко многому надо было привыкать: чужие обычаи, чужой язык. Одним словом – заграница. Относились к нам местные жители по-разному. Определённая напряжённость среди местного населения чувствовалась».
Я тогда ещё не знал всей трагедии моей семьи.
В конце восьмидесятых я впервые приехал в Лиепаю и нашёл памятное место захоронения расстрелянных евреев в Шкеде. Почти у самого берега стоял памятный обелиск и длинный могильный холм, на который я положил куклу в память о желании бабушки Ханы. Помню, что меня поразило тогда – неухоженность этого места.
Долго стоял я на этом месте, пытаясь представить, что тут происходило. Что чувствовали в последние минуты жизни люди декабрьским морозным днём, когда фашисты заставляли их раздеваться и голыми гнали ко рву на расстрел? Кто и как смог воспитать этих недочеловеков? Откуда и почему эта ненависть? Ответ очевиден. Раковая опухоль человечества – национализм, который порой приобретает чудовищные формы, находящиеся за пределами понимания человеческим разумом, и ведёт к гибели сотен тысяч людей. И только потому, что рожден не той мамой, не с тем цветом кожи и глаз.
На сегодняшний день национализм уже долгие годы как политический курс процветает в моей стране. Запреты на идентификацию русскости стали краеугольным камнем этой политики. В своих предложениях ястребы доходят до крайности. Один из них – господин Кирштейнс – договорился до того, что предложил изолировать русских в лагеря за колючую проволоку со сторожевыми вышками. И это в стране Евросоюза! В стране, которая с одной и той же трибуны проповедует демократические ценности и махровый национализм! Смешивать вождизм и насилие, которое он порождает во имя передела сфер влияния и обвинять в этом народ, который сам является его жертвой, – преступно!
Моему деду Абраму Марковичу и моей бабушке по линии отца Хане Хаймовне не суждено было увидеть меня. Их расстреляли 4 июля 1941 года. Дедушку – у маяка, а бабушку – в парке Райниса, за двадцать три дня до моего рождения. Моя мама, лейтенант медицинской службы, Глазунова Нина Сергеевна, которая прибыла в Либаву в 1940 году в составе 119-ой авиационной базы, до последних часов обороны города работала в военно-морском госпитале.
В последние часы обороны города при попытке эвакуации вся семья попала в плен. Мама на последнем месяце беременности и бабушка Мария оказались в тюрьме. Они прошли через весь ужас событий, происходивших в обороняющемся городе. Я родился 26 июля 1941 года в женской тюрьме города Либавы.
Трагична судьба моих родных и в чём-то схожа с судьбами миллионов, переживших, как и они, фашистскую оккупацию или плен. И как бы не старались новоиспечённые историки переписать историю, умалить, стереть память о миллионах, погибших в молохе войны, освобождая мир от коричневой чумы, пока живы мы – их потомки, это не удастся никому. Память неистребима! Память о тех, кто, спасая мир, не дошли, недолюбили, не дожили – вечна!
Сегодня, гуляя по Приморском парку, я пытаюсь представить своего дедушку через образ отца, пытаюсь увидеть образ бабушки Ханы. Не сохранилось ни одной фотографии. Но я умею увидеть их там, в парке, красивых и счастливых, под голубым небом Балтики. Почувствовать их слёзы и ужас в последние часы их жизни, когда в лицо им смотрело дуло винтовки. Это был первый опыт фашистов в массовых расстрелах, когда в каждого несчастного стреляли двое убийц. Один целился в область сердца, второй – в голову. Маленьких детей приказывали держать слева у сердца, чтобы не тратить пули. Раненых добивали из пистолета.
Я часто захожу в подъезд дома по адресу улица Пелду 32/34. Стою у входной двери квартиры номер три, касаюсь дверной ручки, которая сохранилась с тех времён и чувствую руки моих родных, которым так и не удалось увидеть своего внука. В мои восемьдесят лет для меня открылись многие неизвестные мне детали трагических событий из жизни моей семьи. Вот о чём эта книга…
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА
Наша новая жизнь только начиналась, и всё в ней радовало нас!
В нескольких шагах от нашего дома по улице Республиканской 23, в который нас поселили перед самой войной, начинался Приморский парк. Вечерами мы любили прогуливаться по его тенистым аллеям, наслаждаясь ни с чем не сравнимым запахом сосен, морской воды и дюн. И, конечно же, море! Для всех нас это была первая встреча с ним.
Когда мы прибыли в Либаву, уже на железнодорожном вокзале выйдя из вагона, я почувствовала другой воздух. Это был запах моря! По дороге с вокзала по мере приближению к морю, коктейль запахов из сосен, песка и морской воды становился всё насыщеннее!
Не забуду мою первую встречу с морем! В небе кружили чайки, издавая непривычные для нашего слуха пронзительные звуки. По поверью чайки – это души погибших в морских пучинах моряков. Гуляя по морю мы с большим интересом наблюдали за удивительно грациозным и одновременно в чём-то агрессивным поведением этих птиц! Паря в невесомости в восходящих потоках воздуха, они умело лавировали на встречных курсах штормового ветра, высматривая добычу! Острый взгляд всегда направлен в море. Глиссада, точное пикирование – и добыча в клюве! Чайка никогда не промахивается! Иногда они куда-то исчезали, и их часами было не видно у моря. Когда море штормило, шум прибоя и гул ветра был слышен в доме даже при закрытых окнах. Поначалу это было для нас необычно, но потом мы к этому стали привыкать. В те редкие дни, когда в городе не было ветра и на море был штиль, нам уже чего-то вроде не хватало.
Балтика всегда непредсказуема. Утром ясное безоблачное небо, солнце и вдруг, откуда ни возьмись, набегают причудливой формы облака. Небо мгновенно становится свинцово-синим. Штормовой ветер поднимает песок и гонит его по широкой пляжной полосе, превращая в несущийся песчаный поток. Золотисто-белоснежный песок, сорванный с места и гонимый ветром, летит над пляжем, бьёт по лицу, ложится причудливыми формами на пляжную полосу, образует ребристые островки барханчиков, рисуя прообраз далеких песчаных пустынь, и исчезает в дюнах. Откуда ни возьмись, наваливается порывистый ветер и начинает раскачивать ещё несколько часов тому назад спокойное, ласковое море. Волны прибоя, сопровождаемые завывающим на всех регистрах ветром, накатываются на широкую пляжную полосу, подбираются к дюнам и по узким тропинкам, протоптанным в них, стремятся «выбежать» на приморские улочки города.
А к вечеру, как ни в чем не бывало, вдоволь наигравшись, шторм «укладывает» море в свое обычное ложе. И лишь обиженный прибой, уносимый морем на встречу с другими берегами, оставляет после себя размытый берег, янтарь, ракушки и рыбу, не справившуюся со штормом, к великой радости чаек.
Иногда, после шторма море выносит на берег морскую траву с ярко выраженным запахом йода. Трава занимает иногда половину пляжа и тогда прибойная волна становиться тёмно-фиолетовой, вязкой. Это раздолье для ворон, которые слетаются из города к этому морскому «столу». Чайки, как правило, не участвуют в этом «застолье», и горделиво покачиваются в отдалении на чистой воде. Проходит несколько дней и трава пропадает с береговой полосы. Приливы и отливы делают своё дело и через вскоре травы как и не бывало.
После шторма, гуляя по пляжу в сторону южного мола, мы обязательно возвращались с «уловом» янтаря – с этим удивительным созданием природы! Янтарь разноцветного спектра, от густо-жёлтого до прозрачного цвета закатного солнца, глубоко-насыщенного при попадании на него солнечных лучиков и капелек морской воды, становился нашим трофеем! Иногда, выброшенный из глубин моря, он лежал у самой кромки прибоя, иногда маскировался в переплетённой морской траве, и незамеченный никем, уносился отливом обратно в море. Наша новая жизнь только начиналась, и всё в ней радовало нас!
В городе ползли слухи, особенно среди местного населения, о неизбежности войны.
Шёл последний мирный день лета 1941 года. Никто и предположить не мог, что через несколько часов мир рухнет, похоронив планы нашей семьи и миллионов людей на мирную жизнь.
Утром в субботу наши мамы вернулись с рынка и как обычно стали готовить, по сложившейся традиции, субботний ужин. На Либавском рынке всегда было изобилие продуктов. Угорь, лососина, щука, морской окунь, камбала! Вкусное деревенское масло и сметана, по особому рецепту испечённый на кленовых листьях свежий домашний ржаной хлеб, свежие овощи прямо с огорода. В субботние дни рынок был особенно колоритным. Из округи на базар съезжались на подводах жители хуторов. Торговля шла прямо с подвод.
Выучив несколько главных «базарных» слов по-
латышски – «labdien», «cik maksā», «paldies» (Здравствуйте! Сколько стоит? Спасибо! ) будущие бабушки ходили туда, как на театральные премьеры. Для праздничного стола купили домашнее вино, вкуснейшее домашнее пиво, которое варилось из ячменя. Пиво было цвета кофе с молоком.
Дом наш был эталоном достатка по российским меркам, но всё же мы чувствовали – заграница. Тревожное предчувствие не покидало нас. Уже неделю, как над городом летала немецкая авиация. Морские границы постоянно нарушались.
Был эпизод, когда «неисправный» немецкий двухмоторный самолёт-разведчик сел прямо на пляж. Город полнился разными слухами.
Среди военных возникали вопросы, которые оставались без ответа. Почему не отвечаем на провокации согласно уставу? Мы тогда ещё не знали, что командование гарнизона выполняло строгий приказ верхов – на провокации не отвечать.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ АДМИРАЛА ФЛОТА
Н. Г. КУЗНЕЦОВА, КОМАНДУЮЩЕГО ФЛОТОМ СССР
В конце февраля и начале марта немецкие самолёты снова несколько раз грубо нарушили воздушное пространство СССР. Они летали с поразительной дерзостью, уже не скрывая, что фотографируют наши военные объекты.
Я предложил главному морскому штабу дать указание флотам открывать по нарушителям огонь без всякого предупреждения. Такая директива была передана 3-го марта 1941 года. 17-го и 18-го марта немецкие самолёты были несколько раз обстреляны над Лиепаей.
После одного такого случая меня вызвали к Сталину. В кабинете кроме него сидел Берия. Меня спросили, на каком основании я отдал распоряжение открывать огонь по самолётам-нарушителям. Я пробовал объяснить, но Сталин оборвал меня. Мне был сделан строгий выговор и приказано немедленно отменить распоряжение. 1-го марта главный морской штаб дал новую директиву флотам: «Огня не открывать, а высылать свои истребители для посадки противника на аэродромы».
Результаты нетрудно было предвидеть. 5-го апреля над Лиепаей появился очередной вражеский разведчик. В воздух поднялись и наши истребители. Они начали приглашать вражеский самолёт на посадку. Он, конечно, не подчинился.
Наши самолёты сделали двадцать предупредительных выстрелов. Разведчик ушёл, а германское посольство заявило протест. Дескать, обстреляли мирный самолёт, летавший «для метеорологических наблюдений»…
В политдонесениях с флотов всё чаще сообщалось о «нездоровых настроениях» среди личного состава. Люди с тревогой говорили о возможности войны, удивлялись, почему правительство не принимает должных мер…
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА
В три часа утра раздался звонок в дверь. На пороге стоял посыльный: «Товарищ старший лейтенант! Вам надлежит незамедлительно прибыть к месту службы»…
«В городе ползли слухи, особенно среди местного населения о неизбежности войны. Понимали это и мы, но верить в это никому не хотелось! Мы были молоды и жизнь только начиналась!
Я служила в армии последние дни. По закону на время родов и ухода за ребёнком я должна была быть демобилизована. После родов собиралась уехать в декретный отпуск вместе с мамой домой, в деревню Слабородово.
Мама после смерти моего отца, Глазунова Сергея Ивановича, перебралась туда из Ржева на постоянное место жительства. Отец мой, Глазунов Сергей Иванович, попал в газовую атаку немцев при обороне крепости Осовец. Получил ожог лёгких и чудом остался жив. Умер в возрасте 32 лет, когда мне было шесть.
В доме царило праздничное настроение. Бабушки «колдовали» на кухне. Бабушка Хана готовила рыбные блюда. Моя мама была мастерицей печь пироги. Стол был накрыт красиво, празднично.
Вечером из воинской части приехал твой отец. Бабушки пригласили всех к столу. Ужинали, разговаривали, мечтали. Вечером вышли на прогулку в приморский парк.
Через несколько дней в Латвии готовились отмечать праздник Лиго. Приметы приближающегося праздника были заметны всюду. В парке на высоких шестах закреплены бочки со смолой – Янов огонь, который зажигался ближе к полуночи.
После прогулки родители твоего отца ушли к себе домой на Пелду 32/34, где они по приезду сняли квартиру.
Тихая тёплая ночь. Лёгкая зыбь. Над морем застыла Луна. Спать совсем не хотелось. Мы ещё долго разговаривали с твоим отцом, строили планы на будущее, в котором значительное место уже занимал ты.
В три утра раздался звонок в дверь. На пороге стоял посыльный: «Товарищ лейтенант! Вам надлежит незамедлительно вернуться к месту службы. Мотоцикл внизу».
Такое и раньше бывало. Нас нередко поднимали по тревоге. Учения были частыми, время было такое.
«Не грусти! К вечеру вернусь!»
Так из твоей, ещё не родившийся жизни, на долгие четырнадцать лет ушёл отец».
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ АДМИРАЛА ФЛОТА
Н. Г. КУЗНЕЦОВА, КОМАНДУЮЩЕГО ФЛОТОМ СССР
Обстановка всё ухудшалась. В мае участились нарушения не только воздушного пространства. Немецкие боевые корабли подтягивались к восточному побережью. Балтийский театр беспокоил нас больше всего: флот, получивший новые базы, переживал период становления. Надо было укреплять базы с моря и усилить тылы.
Опять возник вопрос о Лиепае. Скученность кораблей на этой базе нас беспокоила больше всего. Необходимо было перевести оттуда часть кораблей, но я знал, что Сталин смотрел на дело иначе…
Самым опасным участком побережья представлялся район Лиепаи. И действительно, война для Балтийского флота началась на суше именно здесь.
…В 23 часа 45 минут 21 июня командующий Балтийским флотом В. Ф. Трибуц получил мой устный приказ «перейти на готовность номер один и в случае нападения применить оружие»…
ИЗ ИСТОРИИ ОБОРОНЫ ГОРОДА
22 июня 1941 года в 4.20 утра германские самолёты появились над Лиепаей и нанесли бомбовый удар. Состоялся первый налёт на город и на расположенный недалеко от города Баатский аэродром, на котором дислоцировался 148-ой авиационный полк. Фактически эта бомбёжка известила гарнизон и жителей города о начале войны. В первый же день по городу было произведено 15 авианалетов, в которых участвовало 135 самолётов, из которых три были сбиты. В четыре утра, разведчик 841-ой зенитной батареи, матрос Котенков услышал гул самолётов, которые шли курсом с моря на военно-морскую базу. Согласно инструкции матрос объявил тревогу и доложил по телефону дежурному офицеру. Последовала команда огня не открывать.
Самолёты шли по направлению к городу. Внезапный удар по Либаве остался безнаказанным. В первые часы это было воспринято как большие манёвры. Из воспоминаний лётчика-истребителя 118-го авиационного полка капитана Дегтярева А. П.: «В 3 часа 30 минут часть была поднята по тревоге. Были запущены и прогреты моторы, и личный состав ждал дальнейшей команды. В 4 утра над нашим аэродромом появились Ju-88, силуэты которых мы приняли за наши «СБ». Они спокойно заходили на аэродром несколько раз и затем начали бомбить и обстреливать из пулемётов».
Генерал Рытов А. Г. в своих мемуарах пишет: «В Либаве я застал невесёлую картину. Аэродром рябил воронками, некоторые самолёты ещё продолжал тлеть. Над аэродромом стлался дым, а языки пламени пожирали остатки склада ГСМ3». К вечеру 22-го июня уцелевшие истребители 148-го истребительного полка перебазировались в Ригу, а Либава осталась без авиационного прикрытия.
В 4.50 Военный совет КБФ4 объявил по флоту о начавшейся войне с Германией. В 6.30 командование базы получило приказ начать план прикрытия.
Вечером 22-го июня немецкий передовой отряд 291-ой пехотной дивизии – 403 велосипедный батальон, занял Руцаву.
О начале войны жители города узнали лишь в двенадцать часов дня, после выступления наркома
иностранных дел Молотова…
«Это война», – сказала бабушка…
После ухода отца спать никто не ложился. У всех было какое-то тревожное предчувствие. Внезапно раздались взрывы – это первые бомбы накрыли город. Дом изрядно тряхануло. Мы инстинктивно бросились к окнам. Было видно, как загорелась больница. Где-то вдали раздался вой пожарных сирен. «Это война», – сказала бабушка.
Мы выскочили на улицу. Вокруг люди громко о чём-то говорят, всюду раздаются крики, кто-то плачет навзрыд. Слышался вой пожарных машин. Несколько семей из нашего дома спустились в подвал, о существовании которого мы и не подозревали. Я и мама последовали за ними. В подвале стояла гнетущая тишина. Как потом неоднократно вспоминала бабушка, жильцы, видимо, ещё побаивались наших военных.
Налёты следовали один за другим. Глухие взрывы сотрясали дом. И вот наступила тишина. Очень хотелось думать, что это была только провокация и всё закончилось. Вместе со всеми выходим на улицу. Картина, открывшаяся перед нами, ужаснула. Приморская сторона города, с деревянными курортными строениями, горела. В воздухе гарь, пепел. Чадящий дым закрыл горизонт. Несколько деревянных домов горят пылающим костром. Языки пламени рвутся вверх, поедая всё то, что ещё несколько минут назад называлось домами. Ветер уносит чёрный дым со стороны моря в сторону города.
Несколько десятков человек безучастно стоят в отдалении. Можно только представить, что чувствовали эти люди в одночасье лишившиеся крова над головой. С воем подъезжает пожарная машина.
До твоего появления на этот божий свет оставалось тридцать четыре дня трагедий, слёз, позора и смертей в этом просыпающимся в кровавой заре городе под липами.
Военную доктрину СССР в те времена можно было определить словами из песни: «Если завтра война, если завтра в поход… если враг нападет… и на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом…»
ИЗ ИСТОРИИ ОБОРОНЫ ГОРОДА
23 ИЮНЯ 1941 ГОДА
С первого дня войны не затихала бомбёжка. Обстреливали и бомбили город круглосуточно. Несколько зенитных орудий в районе порта не могли удержать небо над Либавой. Бомбы сыпались на этот красивый приморский город, в котором было много изящных деревянных зданий постройки 18-го и 19-го века. Они горели как свечки. Чёрный дым пожарищ затянул небо с первого часа войны.
23-го июня ранним утром из Либавы на Виндаву5 вышли десять судов, на которых эвакуировали часть жителей гарнизона. Тем же утром немецкий 10-ый пулеметный батальон без боя занял посёлок Приекуле в тридцати километрах восточнее Лиепаи. Этим же утром на восток была отправлена железнодорожная батарея 180-ти миллиметровых орудий, эшелон с архивом и семьями командования базы.
Как оказалось потом, это был единственный эшелон, который был отправлен на восток. На следующий день в 12 часов дня он прибыл в Ригу.
В 19.30 была захвачена Гробиня, что около десяти километров на восток от Либавы. В 23.15 немцы вышли к каналу в пяти километрах к западу от Гробини. В 23.00 порт был обстрелян артиллерией.
Командование базы охватила паника. Была отдана команда взорвать эсминец «Ленин» и шесть подводных лодок. Капитан-лейтенант Костромичев, командир лодки С-3, нарушил приказ и вышел море. В районе маяка «Ужава» лодка была обнаружена и после упорного боя потоплена, подрывом глубинной бомбы сброшенной у носа лодки.
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА…
«Город не сдадим, помощь идёт»…
«Это был шок! Мы с мамой стоим во дворе дома и пытаемся понять, что произошло.
«Нина! Это война!» – повторяет мама. Я понимаю, но мозг отказывается в это верить! В районе порта слышны глухие взрывы бомб. Ещё несколько секунд стоим в оцепенении. Согласно инструкции при наступлении военных действий я должна немедленно прибыть по месту прохождения службы.
Парадокс заключался в том, что я, ещё вчера лейтенант медицинской службы, уже была демобилизована по беременности и теперь была членом семьи военнослужащего, под юрисдикцией законов военного гарнизона города. После нескольких минут раздумья принимаю решение – дойти до дома, в котором живут родители твоего отца и идти дальше с ними в госпиталь.
Из квартиры взяли документы, и пошли в сторону улицы Пелду. Июнь выдался жарким, как никогда. Солнце уже выкатилось из-за горизонта и зависло над городом, но из-за дыма горящих зданий его почти не было видно.
Это были те редкие дни лета, когда температура воздуха ночью опускалась лишь на несколько градусов ниже, чем днем. Влажный горячий воздух смешался с гарью от пожарищ. Идём к центру города. Деревянные здания горят открытым огнём. На тротуаре лежат вещи, которые успели вынести. Люди о чём-то взволнованно говорят, кто-то плачет. На лицах тревога. Заходим к Быховским. Дверь в квартиру не закрыта. «Ой! Нина! Неужели это война? Как мы будем выбираться отсюда?» – Хана взволнованно ходит по квартире и постоянно спрашивает у меня одно и то же. Дед безучастно сидит у стола и смотрит в одну точку. «Собирайтесь! Идём в госпиталь! Всё будет хорошо!»
В городе уже много машин с военными. Отдельные группы солдат и гражданских без оружия строем идут в сторону порта. Нам по пути. Неоднократные попытки разузнать обстановку у военных были безуспешны.
На все вопросы к офицерам в дни обороны, главными из которых были: «Где наша авиация?» и «Почему нет поддержки с моря?» мы получали один и тот же ответ: «Город не сдадим, помощь идёт».
Через несколько часов мы были в госпитале. В приёмный покой уже поступили первые раненые, и я приступила к работе. Рядом работала бабушка! В первую мировую войну она была санитаркой. Никогда я ещё не видела столько боли и человеческих страданий! Учебник по военно-полевой хирургии показался мне азбукой. Работали сутками. Отдыхали там же.
Мы все ещё не могли поверить в случившееся…
Это какая-то нелепая ошибка! Всё происходящее было как страшный сон. В гарнизоне шли разговоры о том, что через несколько дней с моря придет помощь и этот ад закончится. Но не случилось…
Тот героический подъем, царивший тогда в армии – «и на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом» – предопределил судьбы миллионов людей – оккупация… Военная доктрина того времени предполагала ведение боевых действий на вражеской территории.
Целые армии попадали в окружение. Плен! Унижение! Смерть! А тех, кому удалось вырваться из окружения, ждали допросы, военно-полевые суды, штрафбаты, расстрел. Как должно было ответить на вопрос: «Почему все погибли, а ты вышел живой?»
Почему с моря не могла подойти помощь? Где была наша бомбардировочная авиация? Почему за семь дней она не могла нанести удар на подступах к Либаве? На пятый день обороны города стало ясно, что помощи не будет».
Как стало известно уже после войны, Ленинградский полк курсантов, шедших на прорыв, немцы «положили» где-то в Эстонии, а местный отряд, шедший из Риги на помощь гарнизону, после ожесточенных боёв под Айзпуте получил приказ отойти. Сколько их, таких отрядов, батальонов, полков «положили» по приграничным районам? Сколько их, безымянных героев, на нашей многострадальной Земле? И лежат они вечным укором русскому «авось» и вечной памятью матерей о своих детях!
Как стало известно из архивов, первые дни войны командование военно-морской базой (капитан первого ранга Клевенский М. С.) и 67-ая стрелковая дивизия (генерал Дедаев Н. А.) в подчинении 27-ой армии особого назначения получили три взаимоисключающих приказа. Это лишний раз подтверждает тот хаос, который творился в штабах армии.
ИЗ ИСТОРИИ ОБОРОНЫ ГОРОДА
О мужестве и хладнокровии защитников города и об отсутствии малейшего сомнения в скорой победе говорит появившееся 23 июня 1941 в Либавской газете «Коммунист» постановление о военном положении в городе с призывом ко всем гражданам поддерживать спокойствие, быть хладнокровными и соблюдать строгий революционный порядок. Все мобилизуются на защиту родины и обязанность каждого гражданина крепить оборонную мощь города. Могли ли жители гарнизона знать тогда о чём-то большем в этом наступившем информационном вакууме? Конечно же, нет.
Уже после войны, когда появилась документальная информация об этих трагических днях, мы узнаём все больше подробностей из истории героической обороны Либавы и о других событиях в первые часы войны. В дневнике жителя Лиепаи А. Зундманиса сделана следующая запись: «1-го июля после полудня приехал в Лиепаю. Встретил двух гробинчан… Мы видели места боев: сгоревшие и разбитые машины, ямы от снарядов, окопы, сгоревшие дома… Погибших красноармейцев и гражданских закапывают евреи… своих немцы закапывают сами… Вблизи несколько сгоревших немецких бронемашин…На самых главных улицах Лиепаи дома в развалинах…»
Всё это сегодня вырисовывается в одну огромную трагедию жителей и защитников города, подвиг которых увековечен в памятнике, стоящем на берегу канала и который сегодня (25 октября 2022) снесли! Страна, которая воюет с памятью и памятниками, не имеет будущего!
После завершения войны писатель, герой Советского Союза Смирнов С. С. в своей книге «Город под липами» подробно рассказал об этих героических и одновременно трагических для защитников города днях. Приезжал он и к нам в Кулдигу в 1950 году, когда собирал материал для этой книги и тогда же встретился с нашей семьей. Я помню эту встречу. Он долго беседовал с мамой и Николаем, задавал вопросы и всё записывал в блокнот. От него мы
узнали, что Аня Бойцова, которая кормила меня грудью в тюремной камере, живет в Калининграде со своей дочкой Светланой – моей молочной сестрой. Через год они приехали к нам в Кулдигу. Потом время опять развело нас.
ИЗ ИСТОРИИ ОБОРОНЫ ГОРОДА
24 ИЮНЯ 1941 ГОДА
Ранним утром 24-го июня город подвергся массированной бомбёжке.
С востока подходили немецкие воинские части. Им удалось захватить железнодорожные мастерские и окружить завод «Тосмаре». 24-го июня в гавань Либавы вернулась подводная лодка М-83, которая вела бой в районе Тосмаре, пока не израсходовала все снаряды. Под конец дня защитники Либавы6 провели контратаку и закрепились в районе старых фортов. Днём по приказу генерала Дедаева была предпринята контратака на посёлок Гробиня.
В документах 291-ой немецкой пехотной дивизии, относительно действий морского ударного противника батальона отмечалось: «…Из-за недостаточной выучки и отсутствия шанцевого инструмента батальон понёс существенные потери, и после гибели командира началась паника. Офицеры и солдаты обратились в бегство…»
Наступление немцев на город было назначено на 1.30 ночи 25-го июня. Атакующего врага вновь встретил шквальный огонь артиллерии.
В журнале боевых действий немецкой группы армии «Север» появляется запись: «Наступление 291-ой дивизии в районе Либавы приостановлено ввиду сильного сопротивления противника, поддерживаемого мощным огнём стационарных батарей и намеченого на 26.6.»
Во время рекогносцировки7 был тяжело ранен и вскоре умер генерал-майор Николай Дедаев.
К вечеру 25-го июня потенциал защитников был практически исчерпан. У береговых батарей оставалось по десять снарядов. Оборона Либавы вошла в историю Великой Отечественной войны как пример мужества и стойкости воинов и гражданского населения города. В 1977 году город Лиепая был награждён орденом «Октябрьской революции», хотя, как и город Брест, был представлен к званию города-героя. Историю обороны Бреста исследовал и написал писатель Смирнов С.С.
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА
Прошли годы после тех страшных событий, а я так и не смогла смотреть фильмы про войну.
Город бомбили каждый день. Бомбёжки начинались утром в одно и то же время. Самолёты заходили со стороны моря, резко пикировали, сбрасывали бомбы на военные объекты и безнаказанно уходили. Немецкие лётчики были прекрасно осведомлены о расположении военных объектов города. Бомбы ложились точно в цели. Противовоздушная оборона была только в районе порта. Нарастающий вой падающих бомб, парализующий волю, я запомнила на всю жизнь.
Прошли годы после тех страшных событий, а я так и не смогла смотреть фильмы про войну. Выстрелы, свист падающих бомб сразу же возвращали меня в ад, который мы пережили. Об этом можно писать, рассказывать, но всю степень драматизма и психологическое состояние, в котором мы оказались, передать словами невозможно.
26-го июня вечером по госпиталю был отдан приказ готовить раненых к эвакуации. Вместе с ними предполагалась эвакуация гражданских и семей военно-служащих гарнизона.
ИЗ ИСТОРИИ ОБОРОНЫ ГОРОДА
26–27 ИЮНЯ 1941 ГОДА
26-го июня в 15.45 из штаба 27-ой армии была получен приказ: «…Не ожидая соединения с поддержкой, немедленным прорывом оставить Либаву и отойти на рубеж реки Лиелупе».
Комфлот Трибуц связался с наркомом флота адмиралом Кузнецовым и получил «добро» на эвакуацию. Всё, что нельзя увести было приказано уничтожить. Основные события по эвакуации раненых и семей военнослужащих гарнизона разворачивались в направлении посёлка Шкеде…
Из воспоминаний сержанта Н. Костромича: «На территории госпиталя находилась автоколонна из 40-ка автомашин и автобусов, мобилизованных в городе для перевозки раненых. Здесь же находились семьи военнослужащих. К вечеру 27-го июня часть машин с ранеными прорвалась из города на восток. В направлении Шкеде завязался затяжной бой. Немцы вызвали авиацию. Фашистские стервятники разбомбили колонну автомобилей, на которых ехали члены семей защитников города и раненые.
После нескольких атак мне пришлось с группой примерно в 150 человек солдат и матросов вернуться в военный городок. Место, где раньше стояла автоколонна, гитлеровцы подвергли бомбардировке. Вся колонна была превращена в дымящую груду. Кругом валялись детали автомашин, окровавленная одежда, бельё, кухонные принадлежности. Между ними лежали убитые женщины, старики и дети. Это было ужасное зрелище.
Увидев, что продвигаться вперёд невозможно, часть машин с ранеными повернула назад в лес и начала выжидать возможность прорыва. Но не случилось.
У автоколонны госпиталя не оставалось другого выхода, как вернуться на базу и сразу же приступить к оказанию врачебной помощи раненым. Колонна уменьшилась на семь машин».
Раненых, которых насчитывалось более тысячи человек, решили вывезти морем. Морем же эвакуировалось командование базой во главе с Клеменским. Суднo «Vienība» вышло из Либавы в пять утра в сопровождении трёх торпедных катеров. Около шести утра оно было атаковано немецкими самолётами и потоплено. Спаслось пятнадцать моряков. Вместе с судном был потоплен один катер, второй поврежден. Третий добрался до Риги.
В 10.00 после 20-минутной артподготовки начался прорыв из Либавы сухопутных частей двумя колонами. Одна пробивалась вдоль побережья на север, вторая – вдоль железной дороги и шоссе. Прорыв вдоль моря застал 506-ой полк немцев врасплох.
В журнале боевых действий 291-й пехотной дивизии констатировали: «Западнее озера Ташу артиллерия и зенитки полностью уничтожены».
Всего из Лиепаи удалось выйти примерно двум тысячам человек. Второй колонне повезло меньше. В районе Гробини 505-ый полк поддерживался 10-ым пулеметным батальоном. Прорывающиеся части встретил шквальный огонь немецких станковых пулемётов.
Командир курсантской роты В. А. Орлов позднее вспоминал, что направление прорыва было выбрано неудачно. Надо отметить, что прорыв обеспечивал бронепоезд, пробивавший дорогу нашим войскам.
На допросе в плену генерал-майор Благовещенский так описывал происходящее на Гробиньском шоссе. Из протокола допроса: «Дорога была забита бронемашинами, орудиями, грузовиками и обозом. Снаряд угодил в один из передних танков. Танк взорвался и поджег ещё несколько.
Возник жуткий хаос, когда начали рваться боекомплекты».
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА
Никто не знал, в каком направлении нас повезут…
«Мне удалось настоять на том, что мы как медики, в сложившейся ситуации должны быть в госпитале. Я с Аней Бойцовой, вместе со всеми работниками госпиталя, проводила подготовку раненых к эвакуации. В этих работах принимали участие почти все члены семей военнослужащих, находящихся на территории госпиталя. На пятый день этого ада у многих пожилых начинались срывы, истерики. Столько крови и слёз я еще не видела. Психологически труднее всего было раненым, которые не могли самостоятельно передвигаться. Раненых отвозили в порт и грузили на пароход «Vienība».
Утром на площадку госпиталя стали прибывать машины и автобусы. Эвакуация провожалась всю ночь. В автобусы размещали раненых, которые не могли передвигаться сами. В бортовые машины на носилках грузили тяжелораненых.
Меня, как беременную, посадили в кабину грузовика, за рулём которого был местный житель из ополченцев. Благодаря ему мы и остались живы.
Никто не знал, в каком направлении нас повезут. Обратилась к водителю на языке жестов, начертив пальцем в воздухе знак вопроса и обозначив руками руль. Он, видимо, вопрос понял и ответил одним словом – Рига.
Аня Бойцова с трёхмесячной Светланой, моя мама и родители твоего отца разместились в кузове вместе с ранеными. Двигалась автоколонна медленно, часто останавливалась. Впереди были слышны взрывы, ружейная стрельба. Город к этому времени был практически окружён. Мы этого тогда ещё не знали. Впереди была неизвестность. Что мы чувствовали в эти минуты трудно передать словами! Страх оказаться в плену, страх оказаться раненой, страх потерять своих близких в этом кромешном аду. Расстояние между машинами по мере продвижения колонны увеличивалось. Такой была установка на случай бомбёжки.
В очередной раз автоколонна остановилась. Прошло минут двадцать. Движения вперёд не было. Со стороны моря послышался характерный гул авиамоторов и из-за облаков вывалились самолёты, которые шли прямо на нас. Мелькнула мысль: «Наши»! И в ту же секунду земля в нескольких десятках метров от нашей автомашины вздыбилась. Это рвались с интервалом в несколько секунд авиабомбы. Вслед за бомбами раздались пулемётные очереди. Пули вспахивали землю прямо у меня перед глазами.
Дальнейшие события помню как в тумане. Водитель резко свернул машину вправо, на просёлочную дорогу. За нами ехали ещё три машины. Через несколько минут мы оказались в лесу. Машины остановились на расстоянии нескольких десятков метров друг от друга. По звуку я понимала, что самолёты возвращаются на второй круг. Водители заглушили двигатели. Земля под ногами дрожала, затем наступила тишина. Самолёты улетели.
Надолго ли? Что делать? Возвращаться на главную дорогу?
Взвесив все за и против, старший по званию раненый офицер, принял решение – возвращаться. На беду наш грузовик никак не хотел заводиться. Решили раненых перегрузить на оставшихся два грузовика.
Я тогда была неверующая, но про себя только одно и повторяла: «Господи, помоги!»
И, как это бывает, грузовик завёлся. Машины развернулись и поехали в сторону главной дороги.
Проходят годы, но я эту дорогу не забуду никогда. Нет и не может быть прощения этим нелюдям – во веки веков.
Перед глазами открылась страшная картина. На обочине развороченной дороги догорали разбитые машины. Всюду в нелепых позах тела солдат, гражданских, детей, разбросанные вещи. Это всё, что осталось от автоколонны. В машине кому-то стало плохо, с кем-то случилась истерика. Проехать по этой дороге уже было невозможно. Какими-то окольными путями благодаря тому, что водитель был местный, наши машины благополучно вернулись в госпиталь.
На площадке перед госпиталем стояли грузовики. Это были машины, которым также как и нашим, не удалось прорваться из города. Раненых выгружали и опять размещали в госпитале. Там же разместили и нас. Заснуть в эту ночь никто не смог.
Ночь прошла без сна. К утру пришла очередная информация о том, что с железнодорожного вокзала поездом будут эвакуировать гражданских с детьми в сторону Риги. Это был шанс и не использовать его мы не могли. О том, что железнодорожное сообщение с Ригой было прервано уже 23-го июня мы, конечно, тогда не знали. Не знали мы и того, что пароход «Vienība» был атакован немцами с воздуха и потоплен в районе Акменьрагс. Из более чем тысячи раненых и экипажа в живых осталось пятнадцать человек».
ИЗ МАТЕРИАЛОВ ОБОРОНЫ ЛИБАВЫ
28 ИЮНЯ
К 28-му июня Либава была практически окружена. Части, которые не смогли прорваться, отступили в город. Шли ожесточённые уличные бои. Первое серьёзное сопротивление немцам оказали защитники города в районе парка Райниса. Силы были неравны, бойцы отступали. Большинство из них осталось там лежать навечно. Это были солдаты и матросы с затопленных и взорванных кораблей, с подводных лодок и бойцы народного ополчения. Набережная торгового канала была последней линей обороны защитников города.
Бои велись с вечера и до поздней ночи. Вскоре немцы ввели в действие орудия и миномёты. Пожары охватили всю набережную вдоль канала. Израсходовав весь боезапас, оставшиеся в живых стали отходить в сторону Барты.
28-го июня последовала ещё одна попытка прорыва. Частично она удалась. Поздно вечером колонна из 30 грузовиков прорвалась в южном направлении. Уличные бои в Либаве продолжались до позднего вечера. Отчаянное сопротивление оказывали те, которым не удалось прорваться. До последнего бойца оказывали сопротивление доты на побережье верфи.
В журнале боевых действий морского командования немцы отмечали: «…дот удаётся захватить после того, как в его амбразуры заливается и поджигается бензин. Но даже после этого выбежавший из дота противник перешёл в атаку и нанёс нам потери». Потери немцев составили 1609 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Также сбиты три самолёта. Потери с советской стороны неизвестны. Немецкими трофеями стали 659 винтовок, 98 станковых пулемётов, один эсминец, восемь подводных лодок, два торпедных катера и госпитальное судно.
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА
В первые дни войны ещё была уверенность, что вот-вот этот кошмар кончится и подойдут наши.
«Шёл шестой день войны, а казалось, что прошла вечность. В редкие моменты тишины память уносила меня в те дни, когда мы с твоим отцом, весёлые и счастливые встречали наших родителей, как мы ходили и выбирали тебе пелёнки и распашонки, кроватку, коляску. Как мы радовались скорому появлению новой нарождающейся жизни! Твой отец так был уверен, что родится мальчик, что даже купил детскую железную дорогу!
Вспоминала тенистые дорожки приморского парка, дюны, в которых мы любили загорать, море, в котором мы купались уже в конце мая, шум прибоя, который был слышен в нашей квартире даже при закрытых окнах. Всё это стало неотъемлемой частью нашей жизни. Казалось, ничто не могло помешать нашему счастью.
Ранним утром 28-го июня две машины с семьями военнослужащих двинулись по горящей Либаве в сторону железнодорожного вокзала. Риск попасть под обстрел был велик, но мы понимали, что это последняя попытка вырваться из окружения. Город уже мало напоминал ту Либаву, которая нас встретила ещё несколько месяцев назад. Улицы, ведущие к вокзалу, лежали в дымящихся развалинах. Опалённая листва липовых аллей. От взрывной волны у некоторых домов сползли стены, и была видна вся домашняя утварь. Какая-то нереальность происходящего, какой-то театр абсурда, а мы его участники.
В одно мгновение мир перевернулся и стал огромной ареной смерти ни в чём не повинных людей. Приветливый приморский городок превратился для нас в смертельную ловушку. Под развалинами и от осколков бомб гибли мирные жители. Я прекрасно понимала, какая опасность грозит родителям твоего отца. Все были наслышаны об отношении фашистов к евреям. Понимали это и они. Абрам Ефимович за эти дни постарел, осунулся. Сказались переживания, о которых можно было только догадываться. Большие еврейские глаза, всегда грустные, смотрели на меня с немым вопросом. В них было всё…
Хана постоянно плакала. Её, красивую, всегда улыбающуюся, жизнерадостную, сейчас было не узнать. Даже самый замысловатый сюжет жизненной драмы не мог бы предположить такого сценария развития событий.
Машины двигались по городу медленно, объезжая развалины и через некоторое время мы благополучно подъехали к вокзалу. С собой взяли самое необходимое. За прошедшие несколько дней мне стало понятно, насколько «условна» жизнь и вещизм в ней. В послевоенной жизни минимализм в быту в нашей семье стал правилом! А ты, наверное, и не догадывался». (Уж не поэтому ли я никогда не привязывался к вещам и без сожаления прощался с ними, даже с очень большими, как шутили мои близкие.)
«На привокзальной площади пусто. Слышна стрельба. Впечатление такое, что город окружён со всех сторон. Водители машин спешат. Быстро высаживаемся и идём в здание вокзала. Пытаюсь разыскать кого-то из работников, чтобы узнать, когда будут вагоны на Ригу.
Несколько вооруженных угрюмых мужчин проходят мимо нас. Пытаюсь спросить. Ответа нет. Усталые, небритые лица, злые глаза.
В отдалении на путях стоят вагоны. На параллельных путях под парами стоит паровоз. Надо сказать, что в этой группе гражданских мы с Аней были единственными военными. Идём к паровозу. Возле него двое мужчин с винтовками разговаривают между собой по-латышски. На нас смотрят с откровенной неприязнью. Вспоминаю несколько слов из школьного немецкого. «Lokomotive nach Riga?»
В ответ презрительное: «Nain!»
Начинаем понимать, что что-то пошло не так, и быстро возвращаемся в здание вокзала. Потом уже неоднократно пытались вспомнить, откуда пришла эта ложная информация о возможной эвакуации по железной дороге. Совершенно очевидно и понятно, что в том нечеловеческом аду, в котором мы находились, единственной мыслью у всех было – спастись. Все понимали, что может ожидать членов семей военнослужащих в чужой стране. С каждым прожитым часом надежды на спасение таяли.
Связь в городе уже давно отсутствовала. Удостовериться в правдивости информации и деталях тогда было нереально. Мы цеплялись за любую возможность вырваться из осаждённого города, понимая, что здесь нас ждёт позорный плен, бесчестие, смерть.
Прошло несколько часов с момента приезда на вокзал. Все молчали, боясь услышать правду – никакой эвакуации не будет! Возвращаться в госпиталь пешком под обстрелом никто не решился. Нас было человек сорок, все члены семей военнослужащих. Между собой не все были знакомы. Надо было что-то предпринимать».
Моя мама, у которой за плечами был опыт первой мировой войны, предложила не покидать здание вокзала. Здание крепкое и защищает от пуль и осколков.
«Наступал вечер. Шум боя то затихал, то разрастался с новой силой. К вечеру установилась относительная тишина, лишь где-то в отдалении были слышны отдельные взрывы и винтовочные выстрелы. Несколько человек, несмотря на опасную ситуацию, приняли решение уйти с вокзала. Судьба их неизвестна. В зале ожидания вокзала нас оставалось около тридцати человек. Это были жены младших офицеров, их родители и дети».
ИЗ МАТЕРИАЛОВ ИСТОРИИ ОБОРОНЫ ГОРОДА
В первые дни оккупации Либавы по доносу были расстреляны тысячи военнослужащих и рабочих из отрядов самообороны. Первые расстрелы евреев происходили в парке Райниса. За семь дней обороны Либавы было разрушено полностью сто пятьдесят домов и около пятисот повреждены. За годы оккупации с особой циничностью были расстреляны 19 000 жителей и военнослужащих, из них 6000 евреев. До войны в Латвии жило 90 тысяч евреев.
Более 70 тысяч было уничтожено.
Немец, улыбаясь, ткнул пистолетом в живот…
«Ночь была тревожной и бессонной. Мы расположились в помещении вокзала, кто как сумел. Для детей из имеющейся одежды устроили что-то наподобие матраса. Мучала неизвестность.
Еще с вечера заметили, что вокруг здания вокзала стали появляться гражданские вооружённые люди. Вели себя они странно. К нам никто из них не подходил. И лишь потом мы поняли, что это были местные националисты – «пятая колонна». Ночь прошла в тревожном ожидании. Наступило утро и вместе с ним необычайная тишина. Было как-то странно после недели беспрерывных взрывов и выстрелов слышать тишину!
Наши попытки выйти из здания вокзала пресекались вооружёнными людьми. Стало понятно, что мы в ловушке и город уже в руках у немцев. Готовились к худшему.
Время даже не тянулось, оно застыло. Я помню это гнетущее чувство страха, неизвестности и ожидания. Через несколько часов послышался треск мотоциклетных двигателей. Через окно я увидела, как к вокзалу подъехали мотоциклисты. Держаться! На провокационные действия фашистов не отвечать! Не давать им повода! Тогда я ещё не знала и не предполагала, на какие зверства способны люди в военной форме. В здание вокзала вошли немцы, вместе с ними несколько гражданских, среди которых оказался переводчик, которого я ещё вчера видела в госпитале. Всем приказали выйти на привокзальную площадь и построиться. Вокруг площади мотоциклы с пулемётами. Всё происходящее казалось каким-то кошмарным сном. Всё это мы видели в довоенных фильмах и кинохронике. И вот теперь мы…! И это не кино…
Прозвучала команда построиться. Переводчик переводил. Несколько гражданских и немецкий офицер, поигрывая пистолетом, шли мимо строя. Что он хотел увидеть в глазах женщин, детей, пожилых людей? Ужас? Страх? Хотел почувствовать своё превосходство?
Это была первая встреча с врагом лицом к лицу. Не так мы себе представляли это ещё несколько дней тому назад.
Гражданские шли рядом с офицером о чём-то переговариваясь между собой и внимательно всматриваясь в лица стоящих. Возле родителей твоего отца офицер остановился и жестом приказали им выйти из строя. Анечка с трехмесячной Светочкой стояла рядом со мной и моей мамой. Подойдя к нам, переводчик указал пальцем в нашу сторону и проговорил понятное на всех языках слово – офицерка! Немецкий офицер, улыбаясь, играючи ткнул пистолетом в живот: «Пу!» Я поседела. Что почувствовал ты в этот момент остаётся только догадываться! Так началась наша дорога длиною в четыре года в чужой стране. Дорога позора, слёз и бессилия! До твоего появления на этот взорванный белый свет оставалось двадцать семь дней».
Сегодня я ответил бы маме, что всегда испытываю ненависть к человеку с ружьем, который поднимает его против мирного человека! Давно пора его повернуть против того, кто заставляет, понуждает его к этому.
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА
Я навсегда запомнила взгляд Ханы, полный ужаса и страха! Они смотрели на нас и прощались с нами…
«Ещё нескольких мужчин и женщин с детьми вывели из строя и присоединили к стоящим в стороне родителям твоего отца. Можно ли в полной мере предположить, что чувствовали они, понимая всю безысходность своего положения? Я навсегда запомнила взгляд Ханы, полный ужаса и страха! Они смотрели на нас и прощались с нами… Их тут же увели, и больше я их никогда не видела. Начиналась их страшная дорога в вечность».
Согласно существующим записям, бабушка Хана расстреляна 3 июля в парке Райниса, а 4 июля у городского маяка был расстрелян мой дед – Быховский Абрам Маркович. Место захоронения первых жертв геноцида в Лиепае точно неизвестно. По некоторым источникам их бросали в общую могилу друг на друга, которую копали евреи, становясь следующими жертвами. Происходило это в районе маяка и парка Райниса. Какая страшная и нелепая смерть! Я часто пытаюсь представить себе эти секунды их жизни под дулом автоматов!
Мои родные! Они приехали из Москвы, соблюдая еврейскую традицию, с�