След ласки

Автор благодарит моих военных консультантов: Товарища Некто, который делился личными воспоминаниями разведчика, но был категорически против хоть какого-то упоминания о нем. Особая благодарность Линчевскому Дмитрию Ивановичу. Он терпеливо меня выносил, тыкал носом в несостыковки и все равно верил в меня и в эту книгу. Благодаря всему этому, хоть и через большой промежуток времени (2008-2009, 2024), получилось то, что получилось.

Любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми, событиями или местами являются случайными. Мнения и действия персонажей не должны восприниматься как руководство к действию. Книга предназначена для чтения лицами старше 18 лет, слабонервным и впечатлительным лицам рекомендуется отказаться от чтения, так как в тексте присутствуют отдельные жесткие сцены. Время такое описывается, без розовых единорогов, но автор старался делать это как можно аккуратнее. Автор ни в коем случае не призывает к данным действиям и осуждает персонажей, совершающих противоправные или жестокие деяния. В книге может употребляться алкоголь совершеннолетними персонажами, описано курение табака и неадекватные поступки, однако это используется исключительно как художественный приём, и автор ни в коем случае не пропагандирует такое поведение и не призывает к повторению подобного. Некоторые персонажи допускают в разговоре обсценную лексику; автор не поощряет такое использование русского языка, но старается передать образы героев книги живыми за счет такого литературного приёма. В книге присутствуют эротические сцены , которые передают часть характера героев, эмоции и написаны исключительно с целью показать сюжет и образ героев в полной мере. Автор осуждает действия, нарушающие закон и мораль и не призывает к ним.

 ***

Второе марта, три часа пополудни яркого солнечного дня. Весна света. Снег, крепко прихваченный настом и чуть сдобренный сверху пуховой ночной порошей, искрится и блестит, слепя глаза.  На высоком отвале дачной дороги стоит крепкий высокий лыжник в черном пуховике с надвинутым на глаза капюшоном, отороченным серебристой полоской песцового меха. Он нарочно сошел с лыжни, чтоб не мешать другим катающимся, но внимательно смотрит на эту самую лыжню, то и дело поглядывая на часы. Мимо него по дороге, поблескивающей машинным накатом, прогуливается семейная пара. Вышли подышать лесным воздухом, уже ощутимо пахнущим весной. Щупленький, темноволосый мужчина в расстегнутой кожанке медленно и бережно ведет под руку беременную жену. Даже просторная дубленка не скрывает необъятного живота. Совсем юная женщина в белой шапочке что-то вполголоса наговаривает мужу. Он внимательно и доброжелательно слушает. У обоих торжественные, гордые и очень счастливые лица. Остановились. Женщина пестрой варежкой подцепила слюдяную узорную наледь со склона дороги, любуясь, покачала ее на ладони, потом бросила. И пара так же медленно прошествовала дальше. А ведь он тоже мог бы сейчас вот так прогуливать по весенней дороге свою жену. И срок у нее сейчас был бы тоже примерно таким. Он бы тоже мог прислушиваться к своему, еще нерожденному ребенку, ощущать под бережной ладонью толчки маленькой ножкой. Черт! Ведь мог бы! Как же хорошо всё начиналось! А когда началось? А пожалуй, в тот далекий, хмурый декабрьский вечер.

***

Он тогда возвращался домой из института, жилистый, спортивного вида семнадцатилетний парень. Сошел с автобуса, осталось повернуть с проспекта направо, на Щорса, пройти пару кварталов вглубь. Уже почти стемнело, да еще гололед. Фонари здесь горят очень редко. Немногочисленные прохожие двигаются в полумраке мелкими, неуверенными шажками. Он и сам несколько раз чуть не навернулся. Выручала природная гибкость и координация, помогающая удержать вертикальное положение, уже когда вроде бы почти падаешь. А впереди идущая женщина не удержалась. Нелепо взмахнула руками, в одной из которых держала тяжелую тряпичную сумку, грянулась оземь. И осталась лежать. Парень как мог, поспешил к ней. К тому времени женщина, оказавшаяся пожилой цыганкой, уже села, но подняться сама видимо не могла. Широкие юбки разлетелись вокруг нее. И она, охая, потирала себе ногу возле щиколотки. Цыган парень откровенно не любил. Слишком настырное, шумное и пестрое племя. Но не бросать же теперь беспомощную старуху. Не по-людски получится.

– Давайте помогу, – сказал он тогда, собирая картошку, что раскатилась из ее сумки, а про себя подумал: эх, Аверьянов, ну всегда найдешь себе лишних приключений.   Помог подняться. Спросил куда провожать. Совсем в противоположную сторону, как оказалось. Идти туда не хотелось вовсе. Район там не очень благополучный. Цыгане приторговывают водкой, наркотой и золотом. И контингент ошивается соответствующий, особенно в сумерках и ночью. Но раз ввязался… С местной бабкой не нападут. Не должны. А дальше посмотрим.

Довел еле ковыляющую цыганку под руку и донес ее сумку. Нужный дом оказался большим, но каким-то неухоженным. Навстречу выскочили сразу три маленьких девчонки, звонко залопотали по-своему. Выбежала молодая цыганка. Парень быстро сдал им на руки и бабку и сумку и уже развернулся уйти, но старуха цепко ухватила его за рукав.                 – Подожди, постой, чавалэ. За добро добром платить нужно. Пойдем в дом. Карты я на тебя разложу. И так посмотрю.

– Не надо мне никаких карт! Не верю я в эти гадания. – Он попытался отпереться.  – А веришь не веришь, но послушай. От тебя не убудет. – Старая цыганка, сильно припадая на левую ногу, поманила его за собой налево, в угрюмую, захламленную комнату. Показала на стул возле маленького журнального столика рядом с окном. – Садись.

Сама доковыляла до комода, выдвинула верхний ящик. Достала мягкий сверток. Застелила столик темно-вишневой бархатной скатертью и подала гостю старую колоду карт. Размером значительно больше, чем простые игральные. И значительно толще. –  Подержи в руках. – Цыганка тем временем зажгла две свечи, забрала у него колоду и стала раскладывать карты – Я не буду смотреть, что было. Это ты и сам знаешь. Что есть посмотрим и что будет. Как зовут тебя, гаджо? – и переспросила – Игорь, говоришь? А есть у тебя, Игорь, твоя мечта. Вроде бы ты ее уже в руках держишь. И надеешься. Только надеешься зря. Эта дорога для тебя обрывается. Есть у тебя любовь. Да не в масть она тебе, брюнетка. Ты губы-то зря не криви. Хочешь любить – люби. Она у тебя девка страстная, горячая. Не убудет от нее. Замуж только не зови, только зря позовешь. Потому что ты ее покинешь, а она тебя бросит. Половинку свою тебе в масть искать надо. Ты ее трижды встретишь и не поймешь, а узнаешь только когда твой друг ее для тебя благословит. А теперь поглядим что будет. А будет тебе парень дальняя дорога да казенный дом. И два короля в форме рядом с тобой. Что смеешься? Думаешь, старая Зарема тебе врать будет? – смешала все карты.  – А теперь давай, тяни одну карту. Тяни, тяни смелей, гаджо.              Он, чуть помедлив, вытянул одну из середины колоды.                                      – Видишь, рыцарь мечей выпал? Что я и говорила. Армия у тебя впереди. И надолго. А теперь руку свою давай.                              Игорь, сильно сомневаясь, подал руку ладонью вверх, думая, что гадалка линии читать будет. Но старая цыганка просто сжала его кисть в своих сухих, морщинистых ладонях. Потом закрыла глаза и некоторое время монотонно качала головой вперед-назад. Потом заговорила: – Будет у тебя речка. Да только тебе в н ей не купаться и воды из нее не пить. Поперек судьбы потечет. Рубцом, как вехой ляжет. Будет у тебя равнина. Нет, долина. Странная какая-то, застроенная вся. Да, верно всё, долина. Три раза будет. Первый раз через твою боль, второй раз через чужую боль. Третий раз через радость твою. Будут у тебя камни. И на груди, и под грудью. Камни чужие, а кровь твоя. И через камни и ту кровь судьба твоя повернет, а не оборвется, потому что зверь лесной мелкий на пути твоем встанет. Век большой собаки быть тебе псом. Чертову дюжину лет. От щенка до волкодава. Да только не ты, а зверь тебя в силки поймает. И удержит.

Тут старая цыганка как-то судорожно вздохнула, аж всхлипнула. И распахнула глаза. И руку его быстро выпустила из своих.

– Все! Не могу больше. Не вижу ничего уже. Старею, наверное.                      Посидела, отдышалась и прокричала что-то громко и требовательно. А сама, вытирая со лба пот, стала собирать всё со столика.

Девочки быстро принесли чайник, чашки и блюдечко с конфетами. А еще пряники. Его напоили вкусным, хорошо заваренным чаем. По приказу той же бабки тощий, вертлявый цыган, примерно его же возраста, проводил до проспекта, чтоб кто не напал в темноте.          Он тогда цыганке не поверил. Ну, вот, ни на грамм. Мало ли что шарлатанки в пестрых юбках напророчат. Их, таких всезнающих на каждом перекрестке не пересчитать.

 Но в первых числах марта почти всех парней с их курса неожиданно загребли в армию. А обещали ведь сначала, что дадут доучиться. Вот и мечте об высшем образовании конец пришел. Неужели та цыганка права оказалась? Да еще и девушка, как о повестке узнала, губы скривила, кудряшками смоляными тряхнула и, в лицо глядя, в открытую заявила, что ждать его целых два года вовсе не собирается. Не для того молодость дана.

 И понеслось!

1

А в это время и немного раньше… совсем в другом месте…

 Если взять карту   СССР, да, той самой великой, тогда еще страны и провести линию на восток от Москвы до Ижевска, а потом, отмерив на ней середину или около того, поставить точку, то примерно в этом месте обнаружится районный городок Придольск. Ничего особенного, таких населенных пунктов на территории страны десятки. Деревянный центр, панельные окраины. А еще завод. Там изготавливают различные технические фаянсовые изделия: изоляторы всех размеров, лабораторную посуду, тех же «белых друзей человека» – унитазы и раковины. И швейная фабрика для баланса. Ближние улицы к заводу, в основном двух-трехэтажки заводских общежитий и коммунальных квартир.

В одной такой квартире, на втором этаже панельной трехэтажки, жили две семьи: Ларионовы и Межидовы. Третью комнату занимали две чопорных престарелых сестры. В четвертой обитал тихий алкоголик дядя Вася.   У Ларионовых, старожилов этой квартиры, Марии и Александра, детей было двое: Костя и Ольга. Семейная пара, в которой супруга, крепкая и немного полноватая, на полголовы выше своего щупленького мужа.    Межидовы переехали в освободившуюся комнату коммуналки, когда, по недавним подсчетам, Косте, старшему Ольгиному брату, исполнилось два года. Как раз за месяц перед рождением Ольги. Старший сын Межидовых – Ибрагим, был моложе Кости на полгода, младшая девочка Межидовых – Аминат моложе Ольги на два месяца.  А еще с соседями жила вечная, неизменная нянька всех детей коммуналки, теплая, необъятная, ласковая бабушка Зухра или Зула, как по-детски называла ее Ольга.

По национальности соседи были чеченцами, но тогда, в СССР, это никаких отрицательных эмоций не вызывало. А хоть китайцы, хоть чуваши, лишь бы люди хорошие!  Когда родилась Аминат, ее мать, тетя Динара, после родов тяжело заболела и попала в больницу почти на два месяца. Была тяжелая операция, врачи с трудом спасли ей жизнь. И все это время Ольгина мать кормила грудью не только свою дочь, но и соседскую девочку. Молока хватало на двоих, однако хоть не сцеживаться. И кормила она девочек почти до года. Бабушка Зухра, мама тети Динары, нянчилась с мальчиками. Неудивительно, что дети дружили. Даже в любых списках фамилии стояли рядом – Ларионовы и Межидовы. Все четверо русые, только глазами различаются. У Межидовых, и у сестры, и у брата, глаза карие, У Ларионовых – серые. Их вовсе не интересовали никакие национальные различия, даже то, что бабушка Зухра с большим трудом говорила по-русски. И Ольга, к ужасу родителей, первые годы изъяснялась на жуткой смеси русского и чеченского. А потом уже свободно болтала сразу на двух языках. Когда чужой язык постоянно слышишь с малолетства, он прививается как-то на удивление быстро.              Глава семьи Межидовых, дядя Муса, коренастый, горбоносый, с карими глазами чуть навыкате и густущей темно-русой шевелюрой, с аккуратной, тоже русой, отдающей в рыжину бородой, дома жил редко, постоянно калымил на разных шабашных стройках. Приезжал с богатыми подарками для всех, привозил множество очень вкусных лакомств, перепадавших и соседским детям.

У Ольгиной матери на заводе всегда было очень строго с больничными листами, наличие которых, мягко говоря, не приветствовалось. И, если болели дети, а Ольга до школы и в младших классах умудрялась подхватывать ангину не меньше четырех раз на году, с ними обычно оставалась бабушка Зухра. Ухаживала, присматривала, рассказывала множество странных сказок, воспевающих лихую доблесть непобедимых и хитрых чеченских джигитов. У нее даже самые простые сказочные герои, например, комок глины и яичная скорлупка отправлялись угонять чужие табуны. Но, по детству, казалось, что именно так и должно быть.

Рассказывала бабушка Зухра и про свою религию – ислам.  За рукоделием руки заняты, а язык свободен. Зухра была правоверной мусульманкой и конечно, говорила, что Коран "Мать книги", находится под престолом Аллаха. Первая сура, то есть глава – "аль -Фатиха" – "Открывающая (книгу) " содержит всего семь аятов (стихов); и употребляется как молитва, своего рода мусульманский "Отче наш". Ее выучили назубок не только межидовские внуки, но безошибочно могла воспроизвести и Ольга. Она бережно показывала старинные янтарные четки, которые еще   дед самой бабушки Зухры, тоже Ибрагим, привез из священной Мекки, совершив хадж как истинный правоверный мусульманин, именуясь с той поры Хаджи Ибрагим. Это ж сколько лет назад было! Семейное предание, не иначе. Не раз бабушка Зухра повторяла сказание о пророке Ибрахиме, в честь которого был назван внук, прогнавшем дьявола в долине Мина близ Мекки. Страшным голосом вещала она про двух ангелов – опрашивателей и истязателей, которые являются к погребенному мусульманину. Для того, чтобы помочь опрашиваемому, на кладбище, после ухода провожавших, у свежей могилы остается мулла, подсказывающий усопшему, что тому отвечать этим ангелам – Мункиру и Накиру. Вещала про сказочной красоты белоснежную кобылицу по кличке Маймуна, что значит Счастливая, на которой разъезжал Адам по раю. И были у той кобылицы крылья: одно из жемчуга, другое – из кораллов.

Из-за Корана, старинного, в тяжелом, кожаном переплете, Ольга однажды подралась с Ибрагимом. Она хотела заглянуть под обложку, но, не на шутку разъяренный Ибрагим оттолкнул ее с криком, что кяфирам, то есть неверным, нельзя прикасаться к священной Книге. Обиженная Ольга яростно отхлестала его по голове круглым, вязаным ковриком и убежала к себе в комнату. Не разговаривали почти два дня. Опять-таки из-за религии досталось, чуть позднее, но уже полотенцем, и Аминат и Ольге. Они, поспорив, какая религия главнее, надумали измерить по толщине Коран и Библию, чтоб, наконец, решить: которая книга окажется толще, та и важнее.

Аминат тихонько прокралась и ниткой измерила толщину бабушкиной священной книги. Потом девочки спустились на первый этаж, где, в четвертой квартире жила баба Настя, известная всем богомолка. Приняла она девочек сначала очень ласково, но, едва только услышав, зачем к ней явились подружки, с громкими возмущенными криками, свернутым жгутом кухонным полотенцем выставила греховодниц на улицу. В панике Аминат даже потеряла заветную ниточку. А больше ни у кого из знакомых Библии дома не было. Так и не получилось померить. Родители Ольги вообще религией не увлекались. Только бабушка в деревне каждое лето потихоньку, но очень настойчиво, учила внучку азам православия.                                     Родители до самого вечера работали. Ольгина мать на заводе на конвейере, то в первую, то во вторую смену. Отец вечно пропадал в гараже – слесарил. Тихая и молчаливая тетя Динара трудилась на швейной фабрике. С детьми, со всей четверкой, оставалась бабушка Зухра. Кормила после школы, следила, чтоб чего не нашкодили и уроки выучили. Главное было, показать тетрадку до выполнения домашнего задания и потом, что записей прибавилось. Как сделали – неважно. Бабка была малограмотна. Поэтому, наверное, отличников среди ее подопечных не водилось.

 ***

 Слово "нохчалла" Ольга первый раз услышала от отца Ибрагима, когда ей было лет восемь, наверное. Тогда он, приехав в очередной раз домой, повел всех ребятишек в парк катать на каруселях и потом в магазин. Девочкам купил по одинаковой кукле, только в разных платьях, нельзя обижать молочных сестренок. Мальчикам – по машине. Почти до самого дома дошли вместе, но у самого подъезда Ибрагим вдруг сорвался на бег и, проигнорировав сидящих на лавочке вечных старушек, ринулся домой. Не терпелось показать матери с бабушкой новую игрушку. И успел уже взлететь на второй этаж, когда, у дверей квартиры, его догнал строгий окрик отца:   – Ибрагим, вернись!

 Мальчик, недоумевая, вернулся. Отец жестко сгреб его за плечи, пристально посмотрел в глаза и, то ли с угрозой, то ли с упреком, произнес сквозь зубы одно единственное слово: – Нохчалла!   –  И легонько оттолкнул от себя в сторону двери на улицу. Ибрагим, прижимая к груди новую машину, жалко захлопал глазами, густо покраснел и поплелся   здороваться с бабушками. Ольга тогда так и не поняла, что сказал отец сыну, по началу слова "нохча" речь вроде бы шла о чеченцах. Но что это было? Какое-то ругательство? Или еще что? Переспросить побоялась.

Второй раз услышала это же, запавшее в память незнакомое слово, пару лет спустя, опять же в адрес Ибрагима, но уже от бабушки Зухры, когда мальчишка грубо огрызнулся на замечание, сделанное соседкой сверху – калмычкой по национальности.                            – Ты что, бабушка!   –  возмутился внук. –  Она же кяфирка, неверная! А что она возникает на меня! –  Нохчалла!   –  укоризненно оборвала его бабушка.   –  Да помнишь ли ты, неслух, что обиду, причиненную мусульманину, ты сможешь загладить, когда встретишь его потом, на Судном Дне? А как ты собираешься загладить обиду, нанесенную этой женщине, если она другой, буддистской веры? С этим грехом ты, позор нашей семьи, будешь пребывать вечно! Или я вовсе не учила тебя уважать старших и защищать честь женщины, будь она старухой или девочкой? Как отец приедет, уж, я ему расскажу! Бесстыдник!                            –  Бабушка Зухра, – не замедлила спросить Ольга, чуть подождав, пока старушка остынет от гнева. –Что такое "нохчалла"?                                        –  Это, девочка, нельзя перевести дословно. Это примерно то, что вы, русские, зовете законом гор. "Нохчалла"– это все особенности нашего, чеченского характера в одном слове. Гостеприимство – это "нохчалла". "Нохчалла" – это уважение к женщине, защита ее чести.  Это дружба на всю жизнь: в дни печали, и в дни радости. Взаимопомощь и взаимовыручка – тоже часть "нохчалла". Быть вежливым и уступчивым. Настоящий чеченец должен быть защитником, воином, мужественным заступником.

Заплетать по утрам девочкам косы, пока они не научились делать это самостоятельно, тоже помогала бабушка Зухра, не позволяя Ольгиной матери, если она уходила на завод в первую смену, будить девочку слишком рано. У Аминат косы выросли густущие, на зависть, видимо в папу удалась. У Ольги – так себе, средненькие. Она кое-как дотерпела с ними до шестого класса и под возмущенные причитания старших пошла в парикмахерскую и обрезала их так, чтоб волосы чуть плечи прикрывали. Аминат сохранила свое богатство до самой свадьбы.     Зато Ольга, единственная изо всей четверки, ходила в танцевальную студию. Она пробовала одно время уговорить на это дело Ибрагима, когда у нее не было постоянного партнера. Но, соседу, похоже, медведь на ухо наступил. И наступил хорошо так. Он совершенно не чувствовал музыки, но очень любил смотреть, как танцует Ольга. Тетя Динара гордилась ее успехами не меньше, чем Ольгина мать, и шила девочке роскошные платья для танцев. Особенно хорош был костюм для индийского танца, обшитый блестящей органзой. Даже дядя Муса, как раз навещавший семью, восхищался танцем и шутил, что если бы Ольга жила в Чечне, то ее после такого выступления непременно бы украли. Тетя Динара махала на него полотенцем и требовала, чтоб он немедленно прекратил дразнить и пугать ребенка. А он смеялся и говорил:                                               – В русской Ольге, пожалуй, больше южного огня, чем в моей собственной дочери. Даже если бы она родилась парнишкой, то все равно, никому бы не поддалась. Такую и замуж брать страшно – слишком непокорная, и не перевоспитать ни кнутом, ни пряником.                             – А я и не собираюсь никогда замуж выходить!                                                     –  Папа, я женюсь на ней. – Незамедлительно выпалил Ибрагим.               –Такими словами не бросаются, сын.                                                                    –  А я правду говорю. Вот только школу закончу и женюсь. Денег заработаю на выкуп.       – Щас-с-с! – Возмутилась Ольга, – не нужны мне никакие мужья.                                      Взрослые от души смеялись.

***

 Самое интересное место для гуляний, конечно, железная дорога. До станции далеко, но сами железнодорожные пути находились в конце улицы. Только еще с километр потом пробежать пустырем и вот они, пути, вернее, как тогда говорили – линия. После школы, если была хорошая погода и удавалось улизнуть от бабушки Зухры, вся компания отправлялась туда.   Сбоку от узкой гравийной тропочки, проложенной непосредственно вдоль путей, высокой стеной стояла цветущая, пряно пахнущая пижма. Ее желтые таблеточки цветов собирались в плоские щиточки соцветий. Она хорошо ломалась и можно было устроить шуточный бой таким веником. Предзакатное солнце било в лицо и зажигало красными бликами рельсы. И резко, привычно пахли креозотные черно-бурые маслянистые шпалы. Если к ним притронуться руки долго-долго не отмоешь, ни мгновенно въедающуюся черноту, ни запах. А еще можно лежать на плоской крыше чужого сарая, крайнего к железной дороге, забираясь туда по сложенной позади сарая высокой и длинной поленнице дров и наблюдать за проходящими поездами. Хозяин, одинокий, хромой старик, гонял надоедливую молодежь. Но догнать, естественно, не мог и только грозил вслед костылем и ругался.                                 Костя потом придумал как с ним поладить. Они с Ибрагимом приносили из колонки и ставили ему на крыльцо два ведра воды, старясь на глаза хозяину не показываться. За это старик старался их компанию не замечать. Периодически молодежь, поднявшись на крышу, обнаруживала там то пару больших подсолнухов, то яблоки или огурцы в тряпичной сумке, как бы невзначай заброшенной хозяином наверх.  Поезда можно было определить, даже закрыв глаза. Если просто грохочет мимо, значит, это пассажирский идет. А когда товарняк проходит, тогда весь сарайчик от земли дрожит. И где-то внутри сарайчика, брякают, позвякивая друг о друга пустые бутылки или банки.

Можно далеко уходить в одну сторону вдоль путей, а возвращаться по другой. Попадались под ногами у рельс разные интересные камешки. Разноцветная галька, кусочки всякой руды, но чаще всего уголь. И бурый, и черный, иногда поблескивающий сколами антрацит.  А однажды Ольга нашла маленький плоский треугольничек Куриного бога. Светло-серый камешек, с коричневой галочкой прожилок посредине.  И со сквозной дырочкой. Говорят, что если через эту дырочку посмотреть на солнце и загадать желание, то оно непременно сбудется. Жаль, только загадывать можно лишь два раза в год. В день, когда светлое и темное суток равны друг другу. День весеннего или осеннего равноденствия.  Она ни за что не согласилась его менять. Сплела красный, шелковый шнурочек и повесила камешек себе на левое запястье. И носила его уже больше года, снимая в школе, потому что учителя ругались.

Девочки перешли во второй класс и проучились уже три четверти, когда Аминат обожгла себе кисть левой руки. Опрокинула кипящий чайник.  И на Ибрагима свалилось еще одно поручение, после школы водить сестру в больницу на перевязку. Тетя Динара договорилась с хирургом, и ребятишки подходили к приемному покою. Костя с Ольгой их сопровождали.                                           Вот и в тот день они подошли к высокому крыльцу стационара. Им повезло. У центрального входа больницы толстая тетка торговала печеными пирожками. Деньги у Ибрагима были. Он купил по пирожку на каждого. Свой нетерпеливо разломил пополам и сразу откусил почти половину. Дал откусить Аминат. Остальное отдал Косте. Тот положил надкушенный пирожок в пакет к остальным, обещая сохранить соседскую долю.  Костя подал пирожок Ольге, взял свой, остальное убрал в портфель. Они свалили все портфели кучей. Межидовы пошли в больницу, а Ларионовы прямо там, на крыльце, сели ждать пока для Аминат закончат неприятную процедуру.                                     На том же крыльце, на скамейке у перил сидел высокий, тощий, очень коротко стриженный взрослый парень в полосатой больничной пижаме. И он жадными, голодными глазами смотрел на их пирожки. А пирожки были вкусными. Большие, в меру поджаристые. С картошкой и луком пережаренным. Так смотреть нарочно не притворишься. Ольга поднялась, подошла к незнакомому парню и спросила:

– Ты тоже пирожка хочешь, да?

Разломила свое богатство пополам и протянула больному:

– На, бери.

И смотрела как он ест, стараясь делать это очень аккуратно.                                  Прикончили пирожок они почти одновременно.

– Как тебя зовут? – полюбопытничала Ольга. –Игорь, – почему-то со вздохом отозвался парень.                                                               –  А я – Ольга. Запомнишь?                                                                  – Запомню. – машинально пообещал он, не понимая, что происходит. Ну пристала какая-то малявка, она ж лет на десять его моложе. Что не так?

 А потом Ольга, повинуясь какому-то внутреннему чутью, развязала бантик красной ниточки на своем запястье и подала на ладошке этот камешек этому взрослому парню.      –Не грусти! Болеют недолго.  – сказала она тогда. –  Это бог куриный. Я сама его нашла. – А еще   сказала: это тебе на счастье, на удачу.

Дотянулась и по щеке незнакомца погладила. Вот потянуло ее к этому больному взрослому парню, а почему понять не могла. А он зажал в кулаке камешек, теплый, такой уютный, словно он всегда ему принадлежал, осторожно поднялся и придерживая правой рукой живот, побрел обратно в палату.

– Ты чего?! – возмущался потом Костя – Мне пожалела, а чужому парню отдала!

– Не шуми. Ему этот бог куриный сейчас нужнее. Я если еще один найду, тот тебе обязательно отдам.

***

Бабушка Зухра старалась воспитывать девочек, как издревле полагалось, обучая всяким рукоделиям. Показывала, как вязать крючком и на спицах, учила вышивать. Она сама зарабатывала на жизнь тем, что вязала на продажу бесчисленные шапочки и носки. К ней домой периодически приходила толстая торговка с рынка, какая-то дальняя родственница, и скупала все связанное оптом.   Аминат отличалась большим терпением и усердием, а Ольге милее было побегать с мальчишками во дворе, играя в войну или в прятки. Или в той же, мужской компании лазить по чердакам за дикими голубями, выискивая белых или пестрых, которых можно было продать голубятникам и купить на эти деньги ирисок и мятных сосачек. Она с превеликой неохотой садилась за женское рукоделье и недовольно кривила губы, просчитывая ненавистные петли и накиды. Но бабушка Зухра была неумолима, а рука ее тяжела и стремительна. Так за волосы оттаскает или за ухо – мало не покажется. Пока не выполнишь положенного урока, никуда из комнаты не уйдешь.

При нужде Ольга могла вполне прилично хоть вязать, хоть шить, хоть вышивать, но только под настойчивым принуждением, не иначе.

Годам к двенадцати Аминат вязала шапочки и всяческие салфетки не хуже самой бабушки.  А по скорости даже обгоняла наставницу. Ольга, скрепя сердце, ковыряла к этим замысловатым шапочкам простенькие шарфики из той же пряжи. Пробовала жаловаться матери – бесполезно. Мать стыдила ее, что на такую бабушку богу молиться нужно, всему женскому научит. Что могла бы и понять, что им с отцом некогда, домой только спать, нужно зарабатывать на жизнь. А отец периодически забирал мальчишек в гараж. Тоже учил. Учеба эта оборвалась, когда Косте исполнилось четырнадцать, а Ольге двенадцать. Отец умер. Всю жизнь возился с машинами, от машины и погиб. Его задавили пятящимся "Кразом" возле самого гаража. Такого щупленького и "Кразом"… Хоронили отца в закрытом гробу, и Ольга так и отказалась воспринимать его как умершего. Ушел и все.

***

 Уже распускала душистые тяжелые кисти сирень во всех скверах и палисадниках под окнами домов, буйно желтели одуванчики, когда дядя Муса, на следующий же день после очередного приезда, как было принято, повел всех ребятишек гулять. Аминат держалась вплотную возле него, то и дело мимолетно касаясь ладошкой рукава легкой отцовской куртки. Ибрагим с Костей по-взрослому, как-никак им уже по четырнадцать исполнилось, шагали впереди. Два неразлучных друга, и такие разные: Костя высокий и худощавый, совсем еще мальчишка, а Ибрагим более плотный, шире в кости и выглядящий намного взрослее. Уже и пушок над губой пробиваться начинал. Южная кровь.

Мальчишки самые первые и обнаружили блестящий новой желтой яркой краской вагончик почти у входа в парк. С крупными буквами на его боку   – ТИР. Можно было с уверенностью сказать, что он простоял на этом месте не больше двух недель.               –  Отец, смотри! –  Возбужденно обернулся Ибрагим, – давай зайдем!           –  Зайдем! Обязательно зайдем. Настоящий мужчина должен хорошо уметь держать в руках оружие.                                                                        Заправлял всем оружейным хозяйством рыжеватый веснушчатый парень в военной форме с орденскими планками на груди. Он сидел слева в инвалидном блестящем кресле, выдавал пневматички и пульки к ним. Парнишки потом еще специально подсмотрели, одной ноги у него нет или обеих. Оказалось, что обеих и выше колен.   Так, наяву, не из песен, напомнило о себе короткое и страшное слово Афган.

Настрелялись в тот раз вдоволь. Лучше всех, конечно, дядя Муса. Но и ему не удалось выиграть главный приз – синего плюшевого слоненка. Отцовской меткости хватило на коробку конфет, тут же всеми съеденную. Он старательно показывал сыну, как держать оружие, как правильно целиться, как задерживать дыхание. Косте он тоже объяснял, но не с такой тщательностью. Даже Ольге и то показывал. Аминат стрелять оказалась категорически, зато из нее получилась очень азартная болельщица. Она вскрикивала, хлопала в ладоши, подпрыгивала при удачных выстрелах. И тяжело вздыхала или ойкала с непритворными всхлипами, если видела промах. Всем очень понравилось. Когда выходили, дядя Муса сказал сыну:                                                                  – Это хорошо, что теперь здесь есть тир. Я прикажу матери, она будет тебе регулярно давать денег, чтоб ты смог ходить сюда и тренироваться в стрельбе. Потом приеду в следующий раз и проверю, чему ты научился. Пора тебе уже становиться мужчиной.

***

 Они стали очень частыми посетителями этого заведения. Их компанию уже узнавали при входе. Больше стрелял, конечно, Ибрагим. У него были деньги всегда. Костя с Ольгой копили, как могли, собирали макулатуру и бутылки, что-то давала мать. Но если, уж, они совсем оказывались на мели Ибрагим делился, давал сделать по паре выстрелов.        Ольга вскоре отработала свою выигрышную тактику. На все деньги, что были у них с братом, они покупали пулек сначала только для нее. И она, тщательнейшим образом целясь, сначала по самым простым мишеням, зарабатывала для брата призовые выстрелы. Костя особой меткостью, увы, не отличался. Владелец тира снисходительно улыбался настырной посетительнице и все соблазнял ее взять выигрыш не пульками, а одним из призов. Девочка отказывалась, отрицательно мотая головой. И добывать призовые конфеты приходилось только Ибрагиму. Иногда ему это удавалось.

 Ибрагим ухаживал за Ольгой с самого детства: уступал ей игрушки, катал на санках зимой, носил портфель из школы. Даже мать, тетя Динара удивлялась, как соседская девочка умудрялась вить веревки из ее сына, такого горячего, легковозбудимого. Лучше Ольги никто не мог его успокоить. Их пытались поначалу дразнить женихом и невестой, но, когда убедились какие крепкие кулаки у Ибрагима, отступились. Тем более что, ходили из школы всегда вчетвером и всё всегда делали вместе. Но чем старше становились, тем больше появлялось тайн. Ибрагим, как верный рыцарь, старался делать для Ольги все, что она хотела. Снисходила до просьб девочка очень редко, но если просила, то что-нибудь необычное. Например, Ольга попросила друга, чтоб тот научил ее свистеть тем особым, пронзительным переливистым свистом, повторить который не мог никто.                          –  Мой отец тоже так умеет, – хвастался Ибрагим.  Очень долго она беспомощно шипела, сипела, плевалась, пока, в конце концов, не научилась. И они, уже на пару, досажали старушкам во дворе и пугали голубей с галками.

2

Ольга, уже привычно, отправилась на все летние каникулы к деду с бабкой по отцовской линии. В глухую уральскую деревушку Поречье от полустанка добираться нужно тридцать километров с большим гаком на лошади или машине-вездеходе. Или на вертолете, который прилетал раз в месяц с пенсией старикам и продуктами для магазина.    Каждое лето их с братом разлучали на три месяца, отправляя к разным бабушкам. Родители справедливо считали, что сразу два их отпрыска в одном месте, да еще вместе с соседскими детьми сведут с ума кого угодно. Коммунальная квартира сразу становилась непривычно тихой. И соседи (взрослые, естественно) облегченно вздыхали и тоже наслаждались летними каникулами.

Летом в Поречье значительно прибавилось ребятни: и совсем еще детей и подростков. Они, сбиваясь в шумные стайки, играли в незатейливые игры, купались в омутистой речке, ватагами уходили за грибами и ягодами. Устраивали по вечерам танцы под магнитофон или травили разные байки, разбегаясь в темах от эстрадных кумиров до НЛО, мистики и ведьм. И как-то раз местные парнишки, с трудом пересиливая собственный страх, повели самых смелых дачников к околице, где в старом, заметно покосившемся влево доме, по слухам, жила самая настоящая ведьма.  Эта, так называемая ведьма, к общему разочарованию дачников, оказалась совсем еще нестарой, худощавой, мелкой, с нерусской скуластостью дотемна загорелого лица. И никаких внешних признаков сверхъестественности, в виде облика Бабы Яги, не обнаруживала. Женщина устало сидела на крыльце дома в распахнутой, когда-то темно-синей, а теперь серо-черной куртке, и темной, клетчатой, почти полностью закрывающей ноги шерстяной юбке. Она   медленно, с ласковым нажимом, гладила вдоль всей спины большого черного кота и отрешенно смотрела на догорающий закат. И, наверняка, заметила всю компанию любопытников, тщетно пытающуюся скрываться в старых раскидистых кустах дозревающей смородины возле ее колодца, но виду не подала. Молодежь пошушукалась еще немного и разочарованно ретировалась. И, лишь опасливо отойдя подальше, продолжила шумную дискуссию, что ведьма умеет одним взглядом наводить порчу. И что она кошкой бегает по улицам ночью и заглядывает в окна. И кто ее увидит в таком облике, может серьезно заболеть. Что ведьма мало с кем общается, но может испортить молоко у коровы или наслать дождь с градом на огород обидчика.

– Да ну-ка, не верю я в эти ваши бредни, – одной из первых возмутилась Ольга и демонстративно пошла прочь. Никакие ведьмы ее, тринадцатилетнюю дачницу, не интересовали. Как пока и мальчишки, если в виде ухажеров. Гораздо занимательнее было провести время у деда на конюшне, помогая кормить и чистить лошадей.

***

Их было одиннадцать – гнедых и соловых, с роскошными, чуть волнистыми хвостами и гривами. Крепких, широкозадых, со спинами, разваленными могучими мышцами надвое. Семь взрослых, рабочих, остальные – разновозрастный, необъезженный молодняк.

Ольга тайком таскала лошадям сахар, а бабушка старательно этого не замечала.

Однажды утром девочка застала деда на конюшне в очень возбужденном состоянии. Он, яростно матерясь себе под нос, стоял возле жеребой кобылы Марты.  Марта, вся мокрая от пота, нервно прядала ушами и периодически зло топала ногой. Ее роскошный хвост был спутан: скручен жгутами и почти правильными косичками.

– Деда, зачем ты Марте хвост заплел?

– Да разве ж это я?! Ласка в конюшне завелась, будь она неладна. Я уж давненько замечаю: и что это лошадь поутру потная? Козла бы нужно завести. Ласки, они, жуть как козлиного духа не переносят. Чем больше вони, тем лучше. Да где ж его возьмешь! Старых козлов в деревне не держат, молодняком обходятся. А от козлят-сеголеток никакой вони нет и проку, соответственно, тоже никакого. Придется капкан ставить.

– Деда, а какая она, ласка, большая?

– Да в том-то и дело, что маленькая. С твою линейку школьную.

Ольга второй день настойчиво сидела в конюшне. Очень хотелось увидеть таинственного зверька. Она удобно расположилась в центральном проходе у выгородки с ларем, из которого выдавали коням овес. Расположившись на неполном мешке с опилками, тихо читала, отмахиваясь от назойливого комарья. Хоть и каникулы, а столько нужно книг по списку прочитать! Бывает, интересные попадаются, бывает – хоть брось. Как сейчас, про Дон Кихота. Никак он ей не нравился, хоть ты тресни! Плевалась, но читала. Как-никак школьная программа. Уж, если сейчас, летом, такую тягомотину не осилишь, то   во время учебы руки, точно, до нее не дойдут.       Первый день зря просидела – ласка не показалась. Вот и сегодня, дело уже к обеду, а все тихо. Только незанятые на работе кони, изредка фыркая, методично хрумкают сено, уже нового укоса, иссиня-зеленое и душистое. Где-то под ларем опять разодрались мыши. Писк и вереск на всю конюшню. Дед жаловался, развелось их в этом году несчитано. Вот, мыши выкатились в проход и опять сцепились, противно и пронзительно вереща. Хоть бы чуточку побоялись   Ольги! И в этот момент откуда-то сверху, с лошадиной кормушки метнулась рыже-бурая молния. Хватанула одну мышь, придушила, бросила. Кинулась за второй, поспешно удирающей на коротких лапках под ларь. Догнала, хапнула уже чуть не за хвост. Не удержалась и вместе с добычей брякнулась на бок, только ярко-белое брюшко мелькнуло. Быстро перехватилась за шею, и мышь безжизненно обмякла у нее зубах, большая, жирная, со шкуркой, словно навырост, свободно свисающей с боков. Длина мыши – в третью часть тонкого, очень красивого зверька. Спинка у ласки немного сгорбленная, изящная головка сидит высоко. Ушки кругленькие, глазки черные. Блестящие, выразительные. Только что не говорит! Ласка удобнее подхватила добычу и метнулась с ней как раз в кормушку злосчастной Марты. Кобыла испуганно фыркнула и прянула от сена в сторону. Вторая мышь так и осталась лежать в проходе.

Ольга сидела, замерев. Вскоре ласка вернулась.

– Зверинька, миленькая, – мысленно умоляла ее девочка. –  Ты такая красивая! Не убегай. Дай на тебя посмотреть.

Ласка унесла вторую мышь и больше не появилась. Ольга напрасно подождала ее еще около часа и побежала домой, делится с дедом увиденным.

– Дедушка, пожалуйста, не ставь на ласку капкан! – умоляла она, повиснув у старика на шее. –  И козла не заводи, не надо. Она, ласка, хорошая. Она мышей у тебя в конюшне ловит.

– Мышей ловит, говоришь? – Задумчиво переспросил дед – и к Марте в стойло таскает? Гнездо у нее там, наверное. Детеныши. Штук шесть али семь, поди. До десятка бывает. Ласки, они, навадку имеют на добычу сверху прыгать. Вот и приладилась: по хвосту на лошадь заберется и катается, пока мышь не проскользнет. Тогда – сверху прыг на нее. Съест, али деткам утащит, и опять на лошади спину. Ну, дык, тут ничего удивительного, ежели всю ночь по спине кто-то бегает, не мудрено и вспотеть! Марта, она оводливая очень, щекотки страсть как боится.

– Деда, только не надо гнездо у ласки зорить!

– Ладно, уговорила. Я вот что сделаю: Марту в свободное стойло переведу, которое возле Рублика. А в это стойло буду сено на подкормку сваливать. Дверь сниму и решетку из жердей на пол сколочу. И сено не сопреет, и хищникам твоим под решеткой вольготно будет мышей гонять.

И уже на следующее утро позвал внучку.

– Иди, принимай работу, звериная заступница. Ты мне еще мышей жалеть начни!

У Ольги, который день, из ума не выходила ласка. Красивый изящный хищник, растящий своих детенышей в дедовой конюшне. Вот бы всех их увидеть, и маленьких тоже! Если взрослый зверь на двух ладонях свободно уберется, то какие же тогда детеныши? С палец что ли?

***

Ольга лениво шла пустой к обеду деревенской улицей на речку, проверить утиный выводок и покормить крутой ячневой кашей белую, толстую крикливую утку с десятком ее желтых пуховиков, уже начинающих отращивать на крыльях настоящие, беловатые, но еще не развернувшиеся перья.

 Оставалось только свернуть в проулок, чтоб спуститься к речке по узкой тропке, заросшей по сторонам настоящими стенами из разнообразного бурьяна, когда сзади раздался призывный крик. Она обернулась.    К ней, запыхавшись, неслись обе близняшки Скворцовы, две девятилетние беленькие толстушки, на первый взгляд абсолютно неразличимые.

– Оля, Оля! – Наперебой затараторили они, едва успев приблизиться. –  А, знаешь, Семка Нестеров ведьминого кота рыбой подманил и ей в колодец бросил. А он тонуть не хочет, плавает и орет.

– Кто орет?   –  не поняла Ольга.

– Кот в колодце! А ведьмы дома нет, она в лес ушла.

– Ну, сволочь! –  обозлилась Ольга, поставила на столбушку забора миску с кашей, накрыв ее лопухом от птиц, и побежала к ведьминому дому. Близняшки еле успевали за ней и еще пытались наперебой на бегу рассказать, как Нестеров вчера шел в кино и встретил ведьму.        – Она так посмотрела на него! И Семка потом, возле клуба уже, споткнулся, упал, расшиб колено и порвал новые джинсы.

– А ведьма здесь при чем?

– Так она же посмотрела на него!

– Дурдом! Ну, точно – дебил суеверный!

– Нет, правда, правда!

– А кот в чем провинился?

– Он же колдовской, черный! И любит ведьма его.

– Ну, Семка, тварина, погоди!   –  Угрожая, пообещала Ольга, подбегая к колодцу.

Кот, упорно цепляясь за жизнь, все еще плавал и хрипло, истошно мявкал. Его глаза светились из темной глубины жутким фосфорным блеском.

– Ну, Семка, гад!   –  Ольга быстро огляделась по сторонам. Взрослых никого не было видно, а кот уже пару раз уходил под воду с головой.

Тогда она, большим железным карабином, на который вешается ведро, закрепила колодезную цепь у себя на поясе, размотала ее с ворота на всю длину и встала на край замшелого сруба, приказав близняшкам:

– Будете меня вытаскивать.

Потом села, спустила ноги в колодец. Снизу пахнуло сырым пугающим холодом. Лед еще не весь растаял там, у черной, далекой воды. Страшно!  А кот уже тонет.

 И она, зажмурившись, прыгнула. Тяжелая колодезная цепь загремела следом, пребольно огрев по спине.

Воды оказалось по шею. Дыхание перехватило, и сердце остановилось. Первое ощущение – ожог. Будто кипятком колодец наполнен. Кота нигде не видно. Наверное, сшибла его под воду, когда прыгала. Чтоб пошарить на дне, пришлось окунуться с головой. Коченеющей рукой выхватила с глубины за хвост корчащееся тельце, вздернула над головой, интенсивно потрясла, избавляя от воды в легких. И, вскидывая лицо к далекому светлому квадрату, прохрипела сразу осипшим голосом:

– Тащите!

Головы близняшек немедленно исчезли, а цепь натянулась.

Кот, наконец, вдохнул, задушенно мявкнул и немедленно загреб когтистой лапой свою спасительницу по щеке. Боли не было, только ощущение тепла, быстро стекающего к шее.

– Ах ты, гад!   –  Пальцы разжались сами собой. Ольга уронила кота в воду.

И еще раз выловила его, на сей раз уже за шкирку.   Девчонки старались изо всех сил и, похоже, не смогали. Ольга уперлась лопатками в ноздрястую синеватую ледяную глыбу, а ногами в противоположную стенку и стала помогать девчонкам. Она перебирала ногами по бревнам, запоздало соображая, что если немедленно отсюда не выберется, то совсем замерзнет и умрет от переохлаждения еще до того, как утонуть.

Злобный, испуганный кот вкогтился всеми четырьмя лапами   в левую руку. И зубами, полной пастью, извернувшись, впился. Клещом повис. Не оторвешь! И замер так, тяжелым как гиря, клокастым, мокрым чудовищем.

Ольга добралась почти до середины сруба и сорвалась. Далеко наверху испуганно плакали близняшки, всем весом налегая на ворот.

Говорят, со дна колодца видны звезды, даже днем. Ольга задрала голову. Нет. Жаль! Никаких звезд, только светлый квадрат, в котором жизнь. И она вновь начала медленный подъем. Ни ноги, ни руки почти не слушались. Даже кот орать перестал. Придушила что ли она его? Или с закрытой пастью не орется? Лед на стенах сруба опять сменился скользким мхом. Правую ногу чуть вверх, теперь левую. Передвинуть лопатками непослушное тело. И еще…

 Неожиданно близняшки наверху синхронно, испуганно взвизгнули, что-то быстро запричитали. Ольга уже не слышала или не соображала, что именно. Цепь провисла. Больше всего хотелось разжать правую руку с намотанной на нее цепью, закрепленной на поясе. И заснуть. Глаза закрывались сами собой. Но еще неизвестно, сумела ли бы она даже отцепиться. Пальцы свело судорогой.

Цепь вновь натянулась, быстро пошла вверх и потащила ее за собой, уже не успевающую цепляться за бревна сруба. Чужая рука ухватилась за шиворот ветровки и выдернула девочку из колодца. Ольга свалилась лицом вниз в теплую дождевую лужицу у сруба. Кот, прижатый к земле под животом, протестующе хрипло мявкнул. И кто-то, вытащив ее на сухое место, по одному, быстро и осторожно, разжимал белые пальцы, насмерть впившиеся в звенья цепи.

Понемногу она начала соображать, что все же еще жива. Перевернулась с бока на спину. И увидела над собой склоненное лицо самой ведьмы в тугом обрамлении синего платка. Ее глубоко сидящие глаза показались жуткими черными провалами. Ольга хотела попытаться все объяснить, но губы отказывались шевелиться. Она зажмурилась и еле-еле вывезла, проскрипев деревянно:

– к-к-к-о-тт, – и чуть приподняла руку со вцепившимся в нее, обтекающим струйками тяжелым зверем. Ведьма с трудом отодрала кота. Может, она и не совсем злая, но своего полуутопленного, полупридушенного любимца не простит никому. И, пожалуй, разбираться сгоряча не будет кто прав, кто виноват.

 Ужас придал Ольге силы. Она   уселась и начала быстро отползать, отталкиваясь ладонями и ступнями. Потом вскочила и, спотыкаясь на непослушных ногах, рванула прочь. Близняшки уже исчезли. Если бы она видела себя со стороны – испугалась бы. Белое лицо с синими губами. Располосованная в четыре багровых полосы щека. Яркая кровь на лице и шее. Мокрые волосы с налипшей колодезной тиной со стенок колодца. В клочья разодранный левый рукав ветровки, пропитанный водой и кровью. Ольга не видела этого и сама до полусмерти сейчас боялась ведьмы. (А вдруг она и впрямь настоящая?! И сейчас как…!)

Поэтому и удирала, что было силы.

Домой, естественно, не пошла.  Заругают же. Залезла на полупустой еще сеновал конюшни, стянула с себя всю мокрую одежду вплоть до трусов и развесила ее на жердях для просушки. Солнце заглядывало в широкое окно сеновала и приятно согревало. Хорошо хоть в прошлый раз она сама же забыла здесь старое покрывало, на котором загорала. В него она и завернулась, зарылась в сено и надолго обессиленно уснула.

Проснулась к вечеру, услышав, как дед разговаривает с лошадьми. Села, еще не вылезая из-под покрывала. Левая рука отдалась глухой болью. Осмотрела нехорошо, красно вспухшие царапины и отпечатки зубов с запекшейся кровью.

– Ну и урод, этот кошак! Надо было так и оставить его в колодце. Его, придурка, спасали, а он вон как расплатился. Ничего, ладно, пройдет, не впервой.

Оделась в полусухую одежду, слезла к деду. Солнце спряталось за наползающей с запада темной, в полнеба, тучей. Собирался нешуточный дождь, хорошо, если не гроза.

– Ты где была, окаянная? Вся деревня роем гудит, что ведьма тебя в колодце утопила.

– Никто меня не топил!

– Вот и хорошо, что не утонула. Бабка-то нас обоих убьет. Да еще если в таком ободранном виде тебя обнаружит. Она же с ног сбилась тебя разыскивать!

– Я здесь, на сеновале спала.

– Ну, и ладненько. Давай, помоги овес раздать и домой поспешать надо, а то промокнем. Гроза шутить не будет. Не боишься грома-то?

– Не, деда, гроза, она красивая.

– Красивая, баешь? Ну-ну…

Как ни торопились они, а все равно, пока добирались до дому, вымокли под грозовым ливнем до нитки.

Бабка с причитаниями и незлобливой руганью выдала им сухую одежду и усадила ужинать при свете керосиновой лампы, потому что электричество отключили. Молния в трансформатор угодила. А это всерьез и надолго.

Ольга ела вяло, постаралась поскорее забраться в постель в своей тесовой выгородке – имитации отдельной комнаты в деревенской избе, куда влезала старая кровать и небольшой, дедом сколоченный столик, почти впритирку к ней. Залегла, забилась комком под ватное одеяло и никак не могла согреться. Долго возилась, слушая, как тихо молится бабушка и громыхает рассерженное небо. Разглядывала, как мертвыми, синеватыми вспышками освещаются полосатые обои и большой, темный натюрморт с дичью, цветами и фруктами на противоположной стене.

3

Она не заметила, как забылась, а посреди ночи проснулась от нестерпимой духоты и жара. Во рту все пересохло. Потянулась к кружке с водой. Бабка

всегда оставляла ее в изголовье на столе, вдруг девочке ночью попить захочется. Не дотянулась, опрокинула на пол. Кружка покатилась и загремела на всю избу. Бабушка вскинулась:

– Ты что Оленька?

– Да попить хотела. Ты спи, баб. – Голос прозвучал неожиданно хрипло и придушенно.

– Ну-ка, ну-ка, – поднялась обеспокоенная бабушка, быстро прошаркала к ней, заботливо дотронулась до лба шершавой сухой ладонью:

– Да у тебя жар никак? Заболела что ли? Вот только этого и не хватало!   Засуетилась, зажгла лампу, напоила аспирином и медом. Но лучше Ольге не стало.

 Так и пришлось бабушке посреди ночи семенить под мелким дождем к фельдшерице. Еле достучалась и думала не дождаться того момента, когда за стеклом покажется заспанное молодое лицо со встрепанной, кудрявой шевелюрой. Девушка работала в Поречье уже почти год, но все еще не могла привыкнуть к таким ночным стукам.

***

Видит Бог, она старалась! Она честно старалась и, уже никого не стесняясь, в который раз листала темно-зеленый справочник фельдшера:

" Для крупозной пневмонии характерно внезапное начало с повышением температуры, ознобом. Приступообразный кашель. В первые дни болезни сухой, болезненный, а со 2-3-го дня заболевания появляется мокрота ржавого цвета. Отмечаются боль в грудной клетке при дыхании, учащенное жесткое дыхания, тахикардия, крепитирующие хрипы".

Сначала фельдшерица думала, что самое главное – поставить правильный диагноз. Ну, поставила. И что? В том же самом справочнике черным по белому было написано – при крупозной пневмонии необходима срочная госпитализация.   Ага! Сейчас! Света не было, и телефон, соответственно, не работал. И дождь не думал переставать, лишь перемежался с мороси до полновесных капель, уже третьи сутки назойливо барабанящих по крыше. И никакой вертолет не прилетит, машина у Петровича сломана, а на лошади по тайге да по такой погоде… не довезешь. Уж, лучше совсем девочку не трогать, надеясь на какое-то чудо.

Фельдшерица методично отсчитывала четыре часа, чтоб сделать очередную инъекцию пенициллина и сердечного. И уже ничего хорошего не ждала и плакала потихоньку в сенях. Ну почему именно у нее на участке должен умереть ребенок? Сейчас ведь не умирают от пневмонии? Или все же умирают?

Третьи сутки она в этом чужом доме и спит урывками, а сейчас и вовсе уснуть боится: зная, если только прикроешь глаза, тут оно все и случится.  За окном быстро, не по-летнему темнело. Низкие тучи приближают ночь.

Девочка на широкой старинной кровати с никелированными шариками на спинках, уже не жалуясь, что дышать больно, металась в жарком беспамятстве. Кожа все такая же потная. И этот странный, жуткий контраст между ярким румянцем щек и синюшным треугольником вокруг носа и губ, обмётанных простудными пузырьками, кое-где уже засохшими в грубую, до крови трескающуюся корку. Лоб почти огненный, а руки холодные  –  сердце не справляется. Ну почему же все так плохо? Что делали антибиотики, что не делали…

За такими, очень грустными думами, украдкой вытирая невольные слезы обиды и бессилия, девушка не сразу поняла в доме что-то не так. Слишком возбужденно и громко, одновременно говорят хозяева, тщетно пытаясь преградить кому-то дорогу в комнату. Девушка поднялась со стула.

Решительно отодвинув   ситцевую занавеску, вошла чужая женщина предпенсионного возраста. Та самая, которую деревенские за глаза называли ведьмой.

– Ну что, дева, не справилась?  –  сходу поинтересовалась она.

Молодая фельдшерица стыдливо вспыхнула всем лицом и даже шеей, но на всякий случай спросила:

– Эт-то вы мне?

– Тебе, тебе, кому же еще. Собирай свои манатки и поди отсюда. Нечего тебе здесь больше делать.

– Да как вы смеете! Я – медик, я лечу девочку.

– Вижу. Долечила. И не делай вида, как будто не понимаешь, что она уходит. Ну-ка подвинься, я пройду.

И, бесцеремонно отодвинув плечом девушку-медичку, села на край постели больной, поставив объемистую тряпичную сумку у себя в ногах.  С минуту она очень внимательно смотрела на девочку, потом наклонилась, достала из сумки толстую восковую самодельную свечу, зажгла ее, поставив на край стола в граненой стопке-сотке. Будто от лампы света не хватало. И обернулась, удивленно спрашивая:

– Так ты еще здесь?  –  Сильно прищурилась, так что глаза превратились в узкие щелки, и через минуту выдала: Иди, у тебя соседская коза по грядкам гуляет.  Три вилка уже оглодала, скоро до яблонек твоих доберется. И кошку ты на кухне заперла. Не думаешь, что она третий день голодная? Иди. Быстро!

Девушка всплеснула руками и выскочила на улицу. Остались только старые хозяева.

– Что? Пораньше меня позвать не судьба была? Ждали, пока сама не почувствую черного вестника над деревней?

Дед бормотал что-то невнятное. Бабушка испуганно молчала.

– Но ведь Вы можете спасти ее?

– Сейчас посмотрю.

Раскрыла бессильную ладошку девочки и, чуть отгибая вниз кончики ее пальцев, стала медленно поворачивать влево-вправо перед свечой.

– Дождались