Улыбки тёмного времени

Размер шрифта: 13

Дизайнер обложки Наталья Голышева

ISBN 978-5-0064-3356-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящается всем, кто ищет поддержки и радости

Цикл рассказов «Улыбки тёмного времени», Оля Новая

БУНТ ОДНОЙ ХОРОШЕЙ ДЕВОЧКИ

– Наденька, у тебя новые и дорогие колготочки! Мы их добывали с папой с большим трудом! Прекрати елозить, сиди смирно, а то порвёшь! – громким шёпотом назидала девочку бабушка перед детским утренником в садике.

– Бабушка, они очень чешутся! Я не могу смирно сидеть! – жалобно ответила Наденька.

– Через «не могу»! В стране дефицит, а у тебя заграничные колготки, девочка моя! – парировала бабушка.

Девочка вся сжалась и сдалась. Утренник прошёл под знаком мученического ожидания его конца. Надя делала всё через силу, натянуто улыбалась и отставала от общих движений. После она кинулась немедленно снимать злополучные колготки. Все радовались, рассматривали весенние поделки и собирались пить чай. Только Надя ничего этого не видела. Она боролась со своей бабушкой за право снять с себя то, что ей так досаждало. Бабушка настаивала, что нужно выдержать до конца. И вообще, снять можно и дома, зачем тут демонстрировать всем свои худые коленки или растянутые рейтузы!? Надя, едва дотерпевшая до конца выступления, ощутила такое отчаяние, что не выдержала и расплакалась.

– Надя, хорошие девочки терпят, когда надо, и не плачут при всех! – строго заметила бабушка и потащила её в раздевалку.

Свет померк в глазах девочки. Как же быть хорошей девочкой, которую все любят и одобряют, и при этом не умереть в этих противных чешучих колготках!? Противоречие захватило её целиком, и плач перешел в неуправляемую истерику.

Вечером бабушка в очередной раз отчитывала родителей за то, что они совсем неправильно воспитывают свою дочь. В бабушкиных описаниях Надя оказывалась плохой, капризной девчонкой, с которой стыдно даже из дома выходить. И надо было срочно что-то с ней делать! Возможно, даже отвести ко врачу! Родители, уставшие после рабочего дня, тяжко вздыхали и соглашались с бабушкой, взявшей на себя бремя воспитания их ребенка. Надя, притаившаяся за полузакрытой дверью, воспринимала их поникшие плечи и усталое согласие как предательство. Она злилась на них, на бабушку, на себя и свою беззащитность, за то, что её нельзя любить такую, за то, что по-другому с ней никак. Она злилась и всё же ненавидела больше всех саму себя. Поэтому однажды, после очередного своего фиаско в глазах семьи она твёрдо решила быть хорошей девочкой, которую все любят. Удобной, послушной, тихой, не умеющей злиться и плакать. Надо сказать, Надя была способной и очень любила свою семью, поэтому весьма преуспела в этом. Правда, изредка случались выплески непонятно откуда взявшейся злости или же предательские слёзы прорывались-таки сквозь блокаду установленных ею же самой запретов. Но Надя упорно давила незваных гостей и загоняла их поглубже внутрь. Там они копились годами, спресованные под гнётом правил и страшной фразы «А то никто не будет тебя любить!»

Наденька выросла хорошей-хорошей девочкой. Умницей, отличницей, красавицей, аккуратной, ответственной и очень удобной. Если бы она продавалась в разделе многофункциональных удобных женщин, она была бы там хитом продаж. Она получила хорошее образование, с медалями и дипломами, конечно, работала в приличной фирме и неплохо зарабатывала. Наденька была вежлива, сдержанна и всегда производила прекрасное впечатление. Постоянно повышая квалификацию и получая новые сертификаты то за знание английского, то ещё за что-то, она приносила их родителям. Те безмерно гордились своей дочкой и довольные повторяли «Вон сколько в неё вложили, смотри какая молодец!» Надя расцветала и летела к новым рубежам, за новыми одобрениями и похвалами. Сама того не заметив, она оказалась в плену своих похвал и достижений. Не будет новой медали, не будет одобрения. А, значит, не будет любви… Как с конфетой: не съешь суп, не заслужишь конфету. Или ещё лучше: не получишь пятерку, конфеты тебе не видать. А чаще так: девочкам, которые получают двойки, конфеты вообще не положены. Надя жила этими убеждениями с детства, потому что её так воспитали и другого она не видела. Потому что она усвоила, что любовь надо заслуживать. Потому что была уверена – любовь полагается только хорошим девочкам. Потому что всех тогда так воспитывали. Или почти всех. Но как девочке вырасти без любви? Невозможно. Значит, надо быть хорошей.

Однажды Надя шла после работы по майской Москве и любовалась нежной, салатной зеленью вокруг. Она шла не торопясь, ведь назавтра был выходной. Её путь пролегал через парк, потому что в детстве воскресная прогулка с родителями в ближайшем парке была самым долгожданным событием недели. Ради неё Надя терпела всё. Она ждала, когда наступит воскресенье, и они неспеша позавтракают, подготовят что-то для обеда и отправятся гулять. Надя возьмёт маму и папу за руки и испытает неземное блаженство. Лишь пара случаев ненароком подпортили эти прекрасные воспоминания: Надино падение в лужу с последующим отчитыванием за то, куда она полезла и зачем, и случай, когда она отдала расстроенной девочке свою игрушку поиграть, но постеснялась забрать её обратно. Родители долго ей что-то объясняли, морщили брови, сердились. Но она не понимала, ведь прежде её учили делиться и быть доброй в ущерб себе. А теперь она снова была неправа. Зато дома бабушка, узнав о её поступке, напротив, похвалила внучку, и та успокоилась. Потому что похвала была Надиным воздухом. Так что недоразумение вскоре забылось, а воскресные прогулки с родителями остались всё тем же приятным призом в конце недели. Сейчас в парке было много семей с детьми: в пятницу накануне выходных никому не сиделось дома. Дети носились, кричали, радовались. Взрослые смеялись, грызли семечки, катались на велосипедах и непринужденно общались друг с другом. И вдруг посреди всей этой благодати раздался детский плач. Надя нервно оглянулась в поисках обиженного ребенка и увидела девочку лет шести, упавшую прямо в лужу в своей белоснежной с розовыми цветами курточке. Грязные разводы залили всю её одежду. Лицо и руки были как у трубочиста. И сама девочка, заплаканная и сморщенная, напоминала розовую расстроенную свинку. В Наде боролись отвращение и жалость к ребенку. Её бы в своё время за такое… Но к девочке подбежали мама с папой. Вместе они аккуратно подняли её, протёрли салфетками заплаканное грязное личико и ручки и… просто прижали её к себе. Грязную, непослушную, орущую, в испорченной праздничной одежде.

– Ты моя самая любимая, не плачь, со всеми бывает! Постираем, помоем – будешь как новенькая! – донеслось до Надиного слуха.

Не веря своим ушам, она замерла и прислушалась ещё внимательнее.

– Ты моя принцесса, даже в луже! – ласково говорил папа девочки-поросёнка.

Девочка засмеялась и обняла своих родителей.

– Я тоже вас люблю! – и убежала играть дальше. В грязной испорченной курточке и залитых грязью светлых брючках.

– Да, из садика шли, там утренник сегодня был. Переодеваться ни в какую, в роль вошла, представляете? А тут заигралась и упала. Слава Богу, отвлеклась и больше не переживает! Это же всего лишь одежда! – ответила мама девочки на реплику другой обеспокоенной мамы. Вместе они рассмеялись и принялись болтать обо всяких пустяках. Папа взял свой самокат и стал нарезать круги вокруг детской площадки, тренируя торможение. Будто и не было ничего.

«Это же всего лишь одежда!» – Надя стояла и повторяла слова девочкиной мамы снова и снова. От увиденного и услышанного в ней словно что-то поломалось. Она никак не могла понять, что именно. Но какая-то пустота и усталость вдруг навалились на девушку, и праздничное настроение от прогулки в парке мигом испарилось. Вместо того, чтобы идти в магазин и покупать папе вино, а маме – любимые пирожные, как она это делала каждую пятницу перед семейным обедом вот уже много лет, Надя попятилась и зашагала, куда глаза глядят. Но куда бы глаза ни глядели, всюду ей попадались счастливые семьи и любящие родители. Не зная уже, куда и деться от наваждения, Наденька кинулась бежать по боковой аллее в своих светлых замшевых туфлях и идеально сидящей офисной юбке-карандаше. Она бежала до темноты в глазах, пока не закололо в боку и впереди не показалось препятствие в виде разнообразных аттракционов и каруселей. Неловко затормозив, она слегка потянула ногу и надорвала по шву свою идеальную юбку. Но это не остановило Надю. Она решительно подошла к кассе и зачем-то купила билеты на все самые быстрые и страшные аттракционы. Были там и «вихрь», и «орбита», и «ромашка», и «весёлые горки», и много чего другого. Прихрамывая Наденька поспешила на ближайший свободный сеанс. В своей светлой офисной одежде, с дорогой элегантной сумкой и модной укладкой на голове она смотрелась на этом празднике жизни совершенной инопланетянкой. Девушка не знала, куда девать свои длинные ноги в изящных туфлях, за что зацепить сумку, как спасти причёску от встречного ветра. И когда её креслице качнулось, готовое взмыть ввысь, она испытала настоящую детскую беспомощность. Успев пристроить сумку на запястье, Надя держалась за поручни мёртвой хваткой и вопила, что было мочи. Туфли улетели в кусты, волосы разметались, как в полёте Маргариты, а в глазах застыл ужас. Но ровно через минуту этой летающей пытки Наденька вдруг ощутила небывалые восторг и облегчение. Ей стало необыкновенно хорошо, как в раннем-раннем детстве, когда её баловали и умилялись каждому её шагу. Когда можно было ничего не делать, и её любили, просто так. Когда всякое сказанное ею слово было долгожданным шедевром. Когда её мелкие шалости смешили и не вызывали желания наказывать или отчитывать. Когда можно было просто быть, и этого было достаточно.

Но вот карусель замедлилась и, наконец, остановилась. Разрумянившаяся Наденька задержалась чуть дольше всех, а затем встала и босиком поковыляла, на следующую карусель. Здесь её закружило ещё сильнее. Она вопила от восторга, не помня себя и забыв обо всём мире вокруг. На третьем аттракционе Надя почувствовала себя неопытным юнцом, перебравшим с непривычки. Её штормило, качало, а ноги предательски заплетались. К тому же становилось прохладно, и ей вспомнилось, что когда-то у неё были туфли. Плюхнувшись в бессилии на скамейку, она откинулась на спинку и прикрыла глаза. Наверно, усталым и голодным офисным тётям не стоит так налегать на детские увеселения, подумалось ей. Но как же это здорово, как захватывает дух! Внезапно рядом с ней послышалось чьё-то вежливое покашливание.

– Здравствуйте, девушка! Это ваши летающие туфельки?

Наденька медленно открыла глаза и увидела высокого, серьёзного мужчину с её замшевыми туфлями в руке. Он был серьёзен до такой степени, что она, забыв о приличиях, громко прыснула от смеха. Затем опомнившись, быстро кивнула:

– Мои! – и продолжила смеяться.

Он продолжал стоять и серьёзно смотреть на неё.

– Может, Вам вызвать такси, пока не поздно? – галантно предложил он.

– Не поздно что? У меня ещё два билетика! Сейчас отдышусь и пойду дальше кататься! Всё прекрасно! – бодро заявила она и приняла протянутые туфли.

– Зачем же так наказывать себя? – поинтересовался он.

– А я не наказываю, я наверстываю! – игриво ответила она.

Мужчина почему-то всё не отходил от неё, тревожно вглядываясь в её лицо.

– Давайте я с Вами вместе проедусь на последней карусели, и Вы больше не будете кататься сегодня? – мягко предложил он. – А я потом куплю Вам что-то вкусное и тёплое?

– Какое странное предложение! – ответила, наконец, Надя. – Но я согласна! Вы как доктор, отказаться почти невозможно! Однако если Вы маньяк, берегитесь, я Вам не дамся даже в укачанном состоянии!

– Я ветеринар, так что не пугайте меня, гроза маньяков! – усмехнулся он.

– Ха, так я и знала, доктор! Вы слишком серьёзны! А я финансовый аналитик! – подмигнула она ему.

– Аналитики все такие стихийные и неуправляемые? – невинно спросил ветеринар.

– Нет! Я такая одна! И зовут меня Надя! – гордо ответила аналитик и, резко пошатнувшись, встала на ноги.

– Очень приятно, Надя! Меня зовут Глеб. Главное, чтобы в Вашей стихийности не было алкоголя. Иначе катание может закончиться невесело…

– Боже, Вы говорите, как мой папа! Этого ещё не хватало! Будто девушку не может просто укачать от катания и веселья! – возмутилась Надя, но протянула Глебу один билетик.

Тот недовольно покачал головой и взял её под локоток.

– А, может, мы с Вами после наверстаем карусели? Или в другой раз? А сейчас просто поедим? – деликатно предложил он.

Надя собралась было гордо отказаться, но её живот заурчал так красноречиво, что оба они рассмеялись и отправились в ближайшее кафе с горячими супами и блинами.

Оказавшись дома после незапланированно приятного вечера, Надя довольно улыбалась. Возможно, ей просто не хватало сюрпризов в жизни. А, может, чьей-то бескорыстной заботы. Хотя, скорее всего, оба компонента были в дефиците: её давним желанием, запрятанным в самые глубины взрослого и правильного подсознания, было, чтобы кто-то взял её на ручки и сделал ей что-то приятное, причём, просто так, без повода. Ликующая внутренняя девочка никак не давала Наде заснуть. Тогда-то она и призналась самой себе, что не живёт свою жизнь, а лишь бежит от достижения к достижению, от награды к награде. Так и не поняв, где и когда она успела растерять свою жизнь и мечты, Наденька решила срочно что-то менять. Тогда она встала и в одной ночной рубашке с размаху швырнула о кафельный пол уродливую вазу, подаренную ей одной неприятной дальней родственницей, которую поддерживали её родители. Ваза стояла на видном месте, очевидно, чтобы подчеркнуть, какая Надя хорошая и чуткая. Теперь вместо вазы на полу красовались не менее уродливые осколки. Но девушке значительно полегчало. «Наконец-то!» – торжествующе прошипела она и гордая собой отправилась за совком и веником. После означенного ритуала развенчания мифов Наденька легла в постель и сладко уснула.

Утром, энергичная и нетерпеливая, она поела фруктов, захватила книгу и плед и отправилась в парк. Сквозь солнечные блики на изумрудной траве угадывались фигуры девушек, занимающихся утренней йогой. Подумав ровно секунду, Надя тихонько расстелила свой плед рядом с ними и принялась повторять за всеми нехитрые движения. Вскоре она так втянулась, что уже не могла и остановиться. В конце занятия Наденька похлопала инструктору вместе со всеми в восторге озорной спортсменки, занимающейся давно и регулярно. Прежние мысли о чтении временно отступили перед невероятным аппетитом и желанием съесть побольше и посытнее. Надя улыбнулась и зашагала в сторону ближайшего кафе. Прежде она питалась только дома, а в кафе, причём дорогие и пафосные, девушка ходила на деловые обеды, которые случались у неё почти каждый день. Для неё это означало сидеть с натянутой улыбкой в компании малознакомых и не всегда приятных людей и изображать довольство и профессионализм. С утолением голода и аппетитом сие мероприятие, увы, никак не рифмовалось. Поэтому, проглотив какой-нибудь изысканный, но безвкусный салат, Наденька завершала встречу глотком воды и энергичными рукопожатиями. На рабочее место она возвращалась голодная и напряженная. Заедая тоску похожими на фанеру хлебцами, Надя продолжала работать и изображать то, что от неё требовалось. Зато вечером она заходила по дороге домой в дорогой супермаркет и накупала там невероятных полуфабрикатов и вкусностей. Наевшись досыта, девушка неизменно испытывала чувство вины, что немедленно сказывалось на её настроении. Тогда она доставала из морозильника ведерко с мороженым и включала какой-нибудь трагический интеллектуальный фильм. Наденька плакала и заедала слёзы вперемежку с усталостью клубничным лакомством. И тогда ей становилось легче. Утром она вставала с трудом и бежала на работу без завтрака, словно наказывая себя за пищевую оргию накануне. Но на работе находилась добрая подруга, покупавшая за компанию и ей кофе с пончиком. Надя каждый день клялась себе, что не станет это есть. Но всякий раз хваталась за политый радужной глазурью пончик, как за спасательный круг. Во всей этой круговерти ежедневных перекусов, чередующихся с ежевечерним обжорством, не было ни капельки истинных желаний самой Нади. Она постоянно что-то затыкала в самой себе: то голод, то нежелание есть, то растрепанные чувства, то одиночество. Но сейчас ей было просто хорошо и она банально, физиологично хотела есть. С аппетитом и любовью к себе. Завернув в первое приятное кафе на своём пути, девушка заказала улыбчивой официантке свежевыжатый сок, кашу и сырники и испытала незнакомое прежде теплое чувство в груди. Словно кто-то родной и пушистый говорил ей: «Правильно, Наденька, именно этого тебе и хочется! Ура!»

Закончив свой субботний завтрак, Надя потянулась всем телом, как сытая кошка. Она подержала в руках захваченную из дома книгу и решила, что читать ей совершенно не хочется. Тем более, что чтивом выходного дня оказался современный роман о скучающей светской львице, которую от зияющей пустоты её блестящей жизни спасал всё более и более изощренный шоппинг и обсуждение модных сплетен. Недовольно сморщив носик, Наденька оставила сие чтиво на столике в кафе для других посетителей: вдруг им это подойдёт? Ведь кто-то ест картошку фри и насыщается ею. Но Наде теперь это никак не подходило: ей хотелось питать и насыщать себя с любовью, самым вкусным и полезным, в том числе и впечатлениями, которые она получала через зрение, слух и обоняние. Гуляя по аллеям парка, Наденька приметила речной кораблик, курсирующий между пристанями. И вот, всего пять минут спустя, она уже сидела на верхней палубе белоснежного катера, завернутая в свой нежный плед, и счастливо смотрела на реку, залитую утренним солнцем. Над водой летали крикливые чайки, сверкая своими кипенно-белыми крыльями. Свежесть воды заполняла всё вокруг вместе с ароматами цветущих деревьев и первой листвы. Наде казалось, что она в раю. Картина была настолько прекрасной, что девушка недоумевала: почему прежде она не замечала всего этого, почему жизнь проходила мимо неё? Её жизнь!

– Добрый день! Можно к Вам присесть? – послышался вдруг смутно знакомый голос.

Наденька подняла свой удивленный взгляд и увидела своего вчерашнего знакомого Глеба, спасшего её от передозировки каруселей.

– Добрый! Конечно, садитесь… Вы решили проследить, не катаюсь ли я слишком много сегодня? – хмыкнула она в ответ.

– Да за Вами разве уследишь! Нет, просто был неподалеку и увидел Вас… хотя, если честно, я сбежал со свадьбы… Вон плывут, видите? Еле успел улизнуть! – Глеб говорил, немного запыхавшись, как от быстрого бега, и теперь стало понятно почему.

– Надеюсь, это была не Ваша собственная свадьба? – с подозрением спросила Надя.

– Нет, что Вы, это моего брата! Вчера вот он мальчишник устроил, и только Ваша беготня по безлюдной аллее и бесконечное катание на каруселях придало какой-то смысл вчерашнему вечеру. Мы вот с Вами ещё поужинать успели, а брат с компанией до полуночи в баре просидели! И сегодня с утра уже в загсе пить начали, а на кораблике продолжили! Спасибо, что причалили зачем-то, и побег свершился! А то были мысли уйти от них вплавь! – выдал вдруг он тираду.

– Да Вы бунтарь! – усмехнулась Надя.

– Пожалуй! До вчерашнего вечера я не знал о себе такого! Но, знаете, бунт против бесцельности, растраты себя и безволия – это самый прекрасный бунт! Иначе ради чего всё? – согласился Глеб.

– Позволите угостить Вас чем-нибудь тёплым? – галантно предложил он.

– Вы специалист по тёплому! И так вовремя это предлагаете! Отказаться невозможно! – засмеялась Наденька.

Вскоре они пили горячий чай и делились друг с другом смешными историями. Оказалось, что у Глеба случались в детстве похожие истории с невыносимо колющимися колготками. Всё осложнялось тем, что бабушка хотела, чтобы он непременно занимался балетом, да ещё в таких колготках. Она считала, что у мальчика данные, и таскала его по разным конкурсам и отборам. Но Глеб всюду устраивал такие номера, что конкурсные комиссии давились от смеха, пророча ему судьбу великого клоуна. Бабушка упрямилась, что танцор из него выйдет лучше, пока однажды он не запустил своими колготками в тётку, третировавшую родителей прямо при их детях. А потом выяснялось, что она была председателем какого-то комитета и без неё вообще ничего не решалось в этой сфере. Бабушка Глеба, к счастью, обладала прекрасным чувством юмора. С достоинством потребовав у покрасневшей от злости тётки колготки своего внука, она взяла его за руку и быстро покинула поле боя, давясь от смеха. За дверями она не выдержала и расхохоталась так, что пришлось звать на помощь: пожилое сердце не ожидало такого накала эмоций. Попив водички и продышавшись, она положила под язык таблетку валидола и повела Глеба покупать мороженое. А потом сама же отговорила родителей внука одевать ему такие колготки, которые толкают его к асоциальному поведению.

Наденька слушала и смеялась в голос, а по щекам её текли слёзы. Она тряслась от смеха и думала, надо же, как повезло Глебу со взрослыми. Теперь вот он не хочет пить со всеми и просто уходит. Или видит знакомую девушку и просто угощает её чаем, потому что ей зябко, не боясь отказов или быть неправильно понятым. В этом было столько жизни! Неужели так можно!? Глеб же продолжал рассказывать Наде забавные истории из детства и не очень. Впервые за свою сознательную жизнь она сидела с кем-то малознакомым и искренне получала удовольствие от этого общения. Девушка вся обратилась в слух, слушая и слушая приятный баритон весёлого ветеринара. Она смотрела на него и думала: «Вот она смелость, вот она свобода чувствовать и выражать свои чувства, вот оно счастье быть собой!» Наденька ощутила было зависть, что ей такому учиться и учиться, но потом мысленно одёрнула себя: как можно завидовать тому, кто так искренне делится с тобой своей радостью!

Неожиданно в сумочке у неё зазвонил телефон. Она так удивилась этому неуместному, постороннему звуку, что даже сначала и не подумала о том, что телефон-то был её. Глеб замолчал и вопросительно посмотрел на свою спутницу. Она, тихо вздохнув, достала нарушителя своего спокойствия и в ужасе уставилась на экран. Звонила мама. Боже, сегодня же обед, о котором она начисто забыла… Ей было так хорошо, по-волшебному хорошо, и вот её возвращают на землю…

– Привет, мама! – сдержанно ответила Наденька.

Глеб, внимательно наблюдавший за её лицом, отметил её внезапную бледность и напряженность.

– Наденька, тётя Роза придёт со своим протеже, хочет тебя познакомить. Ты уж не ударь в грязь лицом! Оденься элегантно! И купи грудинку – он её любит! – щебетала мама.

Девушка вдруг покраснела и, дико сверкая глазами, ответила замогильным голосом:

– Мама, я не приду! И вообще выходные мне нужны для других дел, мне тридцать, и у меня своя жизнь! А вазу тёти Розы я разбила! Нарочно! Хорошего вам обеда! – сказала, как отрезала, и повесила трубку.

– Я была слишком груба? – робко спросила она у Глеба голосом маленькой девочки.

– Да Вы были просто великолепны! Бунтуете? – дружески подмигнул он ей.

– Наверно, пытаюсь… Вы меня вдохновили… Но Вашей смелости и свободы мне взять неоткуда… – неуверенно проговорила она.

– У Вас всё это есть, поверьте мне! Я вчера завидовал Вашему карусельному пиршеству! Вот это полет был! – серьёзно подтвердил Глеб.

Телефон зазвонил снова. Надя хмыкнула и снова взяла трубку:

– Да, папа! Я имела в виду всё, что сказала! Да, я большая девочка, и у меня своя жизнь! Поэтому простите, без меня. Я не передумаю. Мои часики тикают слишком быстро. Хорошего обеда!

– Да Вы просто крутая! – восхитился Глеб, когда она повесила трубку.

Наденька покраснела от удовольствия.

– А пойдёмте танцевать, раз я такая крутая!

И они принялись отплясывать что-то неимоверно весёлое и заводное. Настолько заводное, что их примеру последовали и другие пассажиры на верхней палубе. Речная прогулка, тем временем, подходила к концу. Как же так случилось, что она пролетела так незаметно? Глеб с Надей вздохнули и в задумчивости сошли на берег. Некоторое время они хранили молчание, словно настраиваясь обратно на режим «на земле». Молодой мужчина хмурился, напряженно стараясь придумать что-то, что одновременно удивит и обрадует его спутницу. Она же подумала, что ему с ней скучно, и он остается рядом с ней лишь из вежливости, и загрустила, поглядывая на реку.

– А хотите в кино на фильм с Одри Хепберн? – вдруг выдал Глеб.

Наденька очень удивилась. А потом страшно обрадовалась, запрыгав на одном месте, как маленькая.

– Хочу! Конечно, хочу! А так бывает? Старый добрый фильм на большом экране, да?

– Ещё как бывает! В Музее кино показывают интересные вещи! – улыбнулся мужчина, наблюдая за Надиной радостью.

– Тогда пойдёмте скорее! – Надя нетерпеливо потянула его за руку.

Глеб осторожно сжал её руку в своей. Ручка была небольшой, но приятно мягкой и подвижной. Она была живым и динамичным продолжением своей хозяйки. Вести её за собой было одним удовольствием. Глеб улыбнулся от мысли, что ему нравится просто быть рядом с этой живой девушкой и радовать её. Он любовался этой радостью, гордо подмечая про себя, что это он был её причиной. Чем больше она смеялась его шуткам и чем ярче загорались её глаза от его предложений и сюрпризов, тем теплее становилось самому Глебу. Он уже и забыл о свадьбе брата, об этом широком гулянии без краев и границ. Ему было уютно и хорошо сейчас, в этой точке времени, с этой девушкой в их общих маленьких радостях. И даже бунт был у них один на двоих, пусть и по разным поводам. Они словно выплыли над суетой и ожиданиями других людей и оказались такими вдвоём среди бурлящих страстей и дрожащего нерва большого города. Выплыли и захотели плыть дальше только вдвоём. Просто так, радуясь и ценя мгновения общего счастья.

Словно прочитав мысли Глеба, Надя повернулась к нему и радостно прощебетала:

– Знаете, а мне давно не было так хорошо! Просто так! Что бы Вы ни предложили, это меня радует! Это ТАК удивительно! А Вы ещё что-то будете придумывать?

– Знаете, а мне тоже очень хорошо и просто так! Раз Вам нравятся мои придумывания, я буду продолжать ради Вас это бесхитростное творчество! Ведь на одной Вашей улыбке, как на солнечном топливе, можно плыть весь день, так что я готов рискнуть! – вторил ей не менее радостный Глеб.

– Но я бываю фурией! А ещё я по вечерам грущу! Я не могу всё время светиться улыбкой, хотя была бы рада! – робко заметила Наденька.

– Это не беда! Ваша улыбка есть, и она настоящая! Ради неё я заберу Вашу грусть, отведу гнев и отчаяние, прогоню обиду! И Вы снова будете светиться! Без истерик и ссор и счастье не счастье, как свет без тени, правда же? – Глеб ласково погладил её руку в своей.

– Вы как-то слишком хороши! А вот увидите меня злюкой, посмотрим, каково это бороться с моей тенью за улыбку! – озорно подначила Глеба Наденька.

– Ха, напугали бунтаря злюкой! А я тоже могу быть не в духе! Заползу в свою пещеру и думу думаю, и никаких предложений и увеселений, только хмурый неандерталец! Нужен Вам такой? – хитро прищурился Глеб.

– Подумаешь, неандерталец! Пока Вы в своей пещере, я пойду готовить волшебные пирожки, и неандерталец сам выйдет! – смеясь ответила Наденька.

– Что ж, тогда мы с Вами договоримся! Такой гармонии ещё поискать! А вот и кино! Будете весело смеяться, накормлю Вас после сытным обедом! – засмеялся в ответ Глеб и распахнул перед ней двери.

Наденька благодарно посмотрела на него и подумала: вот человек, который открывает перед ней все двери и возможности её самой, о которых она и не догадывалась. Ослепительно улыбнувшись, она вошла в раскрытые двери и доверчиво протянула ему свою руку. В конце концов, если просто делать то, что кажется тебе естественным в каждый момент времени, называется бунтом против общих правил, то она согласна на такой бунт! Возможно, даже на бунт в одиночестве, но лучше с Глебом! С ним веселее и жить, и бунтовать!

ВПЕЧАТЛЕНИЯ

– Вот! А я вам заявляю, дорогой мой, господин Шнаузе, что знаю толк в женщинах, и притом в славянских! Трёх дней мне достаточно, уж поверьте! Ставлю пять тысяч евро на то, что русская дива будет моей! – горделиво и торжественно пообещал господин Вольфштайн и поправил свои великолепные усы цвета тёмной смолы.

– Ну, что ж! Посмотрим, какой вы знаток русских женщин, да притом высокого положения! Поглядим! Ради этого мне и пяти тысяч не жаль! По рукам! – степенно согласился господин Шнаузе и крепко пожал руку своему визави.

В пивной неподалёку от Венской оперы сидели дирижер и директор оперы и держали пари, щедро угощая друг друга отменным стаутом. Ведь каждый был уверен, что победа за ним, и это придавало ореол величия и великодушия перед лицом соперника, поэтому никак нельзя было проявить скупость или хоть чем-то выдать своё несоответствие высокой ставке.

На следующий день в назначенный час оба явились в аэропорт Вены и проследовали к выходу для привилегированных гостей. Господин Вольфштайн, видный брюнет с лихо закрученными усами, был высок и статен. Он излучал уверенность любимчика публики, ибо в свои сорок с небольшим был лауреатом многочисленных международных конкурсов и занимал в Венской опере весьма почётное место бессменного, знаменитого и высокооплачиваемого дирижера. Его дорогой шерстяной костюм удивительно контрастировал с модным тренчкотом и небрежно накинутым шарфом от Армани. Усы сияли ухоженностью и вниманием своего хозяина. Его противник, господин Шнаузе, директор Венской оперы, был коренаст и крепок. Его мощный торс венчала светловолосая голова с пышной шевелюрой. На спокойном моложавом лице гармонично расположились серьезные серые глаза, орлиный нос и волевой подбородок. Лёгкая элегантность его костюма и общий облик излучали мужественность и говорили о том, что сей господин крепко стоит на своих ногах, но не любит хвастать об этом.

Невозмутимо посмотрев на свои дорогие, но неброские швейцарские часы господин Шнаузе спокойно произнёс:

– Самолёт задерживается.

– В самом деле? Может, наша Татьяна пудрит носик и обдумывает план захвата Венской оперы? – хихикнул господин Вольфштайн.

Директор смерил его холодным взглядом так, что у дирижера мигом улетучилась вся его игривость. Он понял: соперник настроен серьезно и отступать не намерен.

В этот момент раздвижные двери бесшумно открылись, и навстречу двум набычившимся австрийцам выпорхнула Татьяна Ларионова. Она везла небольшой бежевый чемоданчик и оживленно разговаривала с кем-то по мобильному телефону. Густая, блестящая волна русых волос, морская синева огромных глаз, легкий румянец, точёная фигурка танцовщицы в облаке воздушного платья и пальто кремового цвета. Она прошла мимо ошеломленных мужчин-соперников, даже не заметив их. Татьянин разговор был оживленным, щёки горели пламенем негодования, а глаза грозно метали синие молнии. Не сбавляя темпа, она в один момент оказалась у выхода из аэропорта.

Степенные господа – дирижер и директор оперы – вдруг опомнились и понеслись вслед за упархивающей от них дивой.

– Татиана! Татиана! – кричали они на перебой, пытаясь правильно произнести заморское имя. Толкаясь и отпихивая друг друга, они как мальчишки, силились добежать до искомой цели первыми. Каково же было удивление степенных господ Шнаузе и Вольфштайна, когда на их глазах к Татьяне Ларионовой подкатил сверкающий порш-купе последней модели и оттуда выскочил черноволосый спортивный красавец. Он бережно забрал её багаж, усадил её в машину и быстро стартанул, оставив недоумевающих соперников на тротуаре.

Первым в себя пришел Вольфштайн, чьё самолюбие впервые было задето так сильно. Он привык к вниманию, привилегиям, особым условиям и толпам желающих его женщин. Но сейчас… его даже не заметили! Это просто невозможно!

– Господин Шнаузе, какими бы ни были наши с вами договоренности, я считаю, мы должны восстановить нашу с вами честь и немедленно поехать за ними! Тем более, мы с вами знаем гостиницу, в которой остановится Татьяна! В конце концов, её агент договоривался с Вашим секретарём, что мы… Мы не какие-нибудь там мальчики на побегушках! – разразился он грозной тирадой и гордо направился к своему сверкающему мерседесу.

Шнаузе лишь покачал головой и с достоинством направился к своему кабриолету. Внутри у него всё кипело, но едва ли он был готов обнародовать свой гнев. Директору хотелось всё обдумать и найти возможные приемлемые варианты из сложившейся ситуации. Всё же бегать за оперной дивой для его статуса было как-то странно.… Но тут и, в самом деле, задета его честь, и это непонимание… Что ж, посмотрим, решил он и спокойно выехал на трассу в сторону Вены.

Припарковавшись у отеля русской дивы почти одновременно, Шнаузе и Вольфштайн поспешили зайти внутрь. Услужливый клерк на их настойчивые расспросы об интересующей их постоялице лишь пожал плечами, ибо она ещё не объявлялась. Господа-соперники с недовольными минами заняли кожаные кресла в вестибюле отеля.

– Как вы считаете, господин Шнаузе, сколько нам следует ждать её появления? – поинтересовался у своего визави Вольфштайн.

Шнаузе пожал плечами и с лёгким презрением ответил:

– Я попросил метрдотеля известить нас о приходе Татьяны. А вас никто не обязывает ждать здесь.

Вольфштайн понял, что они снова находятся в режиме «каждый за себя, и победит сильнейший», и надел на себя маску светской куртуазности и безразличия, хотя внутри него закипал праведный гнев.

– О, вы прекрасно сделали! Тогда можно никуда не торопиться и изучить местную карту крепких напитков!

Шнаузе сдержанно кивнул, и они заказали какого-то неприлично дорогого коньяка. Затем им захотелось испробовать русской водки, потом повторить. В итоге у них проснулся волчий аппетит, и в ход пошло основное меню. Попросив накрыть им стол прямо в вестибюле, они решили отобедать, не покидая своего наблюдательного пункта. Оба господина были заядлыми охотниками и не желали упустить свою добычу, считая выжидательное наблюдение частью игры. Каждый думал, как, увидев Татьяну, поразит её своими охотничьими историями. Сомлев от сытной еды и крепкого алкоголя, Шнаузе и Вольфштайн так расслабились, что почти забыли, чего или кого они ждут, как вдруг появилась она.

У входа в сию респектабельную гостиницу поднялась какая-то непривычная глазу и уху суета. В холл торопливо вошел услужливый лакей и встал, придерживая тяжелую дверь. Затем в гостиницу вошел черноволосый красавец, теперь уже в элегантном костюме и нагруженный двумя небольшими сумками. Следом за ним гордо шествовал второй лакей, везущий два чемодана.

– Никак Английская королева пожаловала! – иронично усмехнулся Вольфштайн.

В этот момент, замыкая всю процессию, в холл плавно вплыла Татьяна. Она лучезарно улыбалась всем вокруг и благодарила лакеев. Окрылённые её улыбкой, они и сами растянули рты до ушей и радостно побежали к лифту доставлять вещи в номер прекрасной гостьи. Черноволосый красавец тем временем завершил все формальности на стойке и гордо протягивал Татьяне ключ от её комнаты. Затем метрдотель вдруг вспомнил, что его просили известить гостью об ожидающих её господах, и вежливо обратился к Татьяне. Она удивленно оглянулась, чтобы посмотреть на своих гостей.

Шнаузе и Вольфштайн смешались в волнении, но вовремя опомнились и подскочили навстречу оперной диве.

– Здравствуйте, Татиана! Добро пожаловать в Вену! Я господин Вольфштайн, дирижер Венской оперы, а это господин Шнаузе – наш дорогой директор! – нарочито медленно и с выражением продекламировал Вольфштайн на английском.

Татьяна улыбнулась и, пожав им обоим руки, ответила на хорошем немецком, почти без акцента:

– Здравствуйте, господа! Мне очень приятно с вами познакомиться! А это Джузеппе, мой европейский секретарь. Приношу вам свои извинения: он всё напутал и сам приехал меня встречать… Его бабушка очень хотела, чтобы я спела её любимую арию перед важной операцией… Я не смогла отказать и была уверена, что Джузеппе предупредил вас!

– О, не стоит беспокоиться, фройлен Ларионова! Мы с господином Вольфштайном прекрасно провели время и уже успели отобедать! А Вы ведь, должно быть, голодны? – с любезной улыбкой, вкрадчиво предложил Шнаузе.

Татьяна слегка замялась.

– Хорошо, что вы провели время с пользой! Я бы с удовольствием поела, но позже… Дело в том, что в доме у бабушки Джузеппе меня вкусно накормили! – мягко ответила она, трепетно моргая при этом и заливаясь лёгким румянцем.

Дирижер и директор слушали русскую диву и таяли, зачарованные её женственными манерами и обаянием. Они уже и забыли о задетой чести, потраченном впустую времени и обидах. Им казалось, что рядом с Татьяной можно стоять вечно и просто созерцать движения её головы, улыбку и глубину синих глаз. Повисла неловкая пауза. Секретарь певицы с недовольной миной сложил на груди руки, очевидно, ожидая развития событий. Сама Татьяна почувствовала себя не в своей тарелке и, встретившись глазами с новыми знакомыми, с милой улыбкой предложила им:

– Может быть, поужинаем сегодня вместе, если вы не заняты?

– Да! Мы согласны! – выпалили почтенные господа одновременно.

Джузеппе закатил глаза, пробормотав что-то на итальянском, и поспешно отказался от совместного ужина. Он сослался на семейные дела и немедленно ретировался, оставив Татьяну наедине с восхищенными австрийцами. Те застыли с дурашливыми улыбками на лицах, глядя на Татьяну в упор, уже и не думая о приличиях. Русская дива удивилась про себя, но вслух сказала что-то вроде того, что устала и что они могут встретиться в холле её отеля в семь часов вечера. Господа медленно кивнули в знак согласия, продолжая глупо улыбаться. Тогда певица помахала им рукой и поспешила к лифту, готовая разразиться самым несдержанным хохотом.

Оказавшись одна в лифте, она выпустила свой смех наружу. Он вырывался свободной птицей, вызывая у своей хозяйки слёзы и неожиданные гримасы. Утерев лицо тыльной стороной ладони, Татьяна вышла из лифта и грациозно продефилировала к себе в номер. Там она, наконец, сбросила с ног туфли на каблуках и плашмя плюхнулась в пушистое облако кровати. Набрав номер ресторана, она попросила принести ей двойную порцию картошки фри через час и, весело хихикая, отправилась в ванную.

Дирижёр и директор оперы тем временем постепенно выходили из зачарованного состояния и поглядывали друг на друга, часто моргая, словно глупые совята. Вольфштайн вдруг проговорил неуверенно и как-то несуразно:

– Что ж, дорогой Шнаузе, нам нужен королевский ресторан, Вы это поняли, да?

Шнаузе молча кивнул и медленно побрёл к выходу. Дирижёр вздохнул и последовал за ним.

К назначенному времени они прибыли в тот же отель, одетые по-вечернему элегантно и празднично. Поёрзав в уже знакомых им креслах минут пятнадцать, почтенные господа занервничали и принялись озираться по сторонам. Татьяны всё не было. Конечно, можно было позвонить ей в номер и поинтересоваться, собирается ли русская красавица спускаться к ним. Увы, этот вариант отпал сразу же в виду своей невежливости. Но в самом модном ресторане города их ждал столик, и если господа опоздают, они вполне могут остаться без него. И что тогда делать, как развлекать женщину, привыкшую к роскоши и разнообразию во всём?!

Внезапно послышался громкий лай, и из лифта выскочила Татьяна в шелковом кремовом платье с огромным волкодавом на поводке. Пёс рвался вперёд и тащил её вперёд с прытью молодого рысака. Русская певица что-то кричала своему питомцу и смеялась, видя свою беспомощность. Тогда Шнаузе вышел вперёд и резко выкрикнул какие-то команды на немецком. Волкодав мгновенно остановился и сел рядом с видом покорной овечки. Татьяна выронила поводок и облегченно вздохнула.

– Господин Шнаузе, Вы – мой спаситель! О, если бы не Вы… – испуганно проговорила дива, с ужасом разглядывая свои красные, натертые поводком руки.

– Хорошо, что он не успел вытащить Вас на улицу! Он не понимает русского языка: все Ваши крики пёс принял за игру, это только раззадорило его! – сочувственно произнёс директор оперы.

Бледная Татьяна молча кивнула в знак согласия. Вольфштайн подошёл к ней и взволнованно воскликнул:

– Дорогая, как Вы? Откуда у Вас этот пёс?

– Господин Вольфштайн… – срывающимся голосом начала Татьяна.

– Рудольф! – быстро поправил её дирижер.

– Рудольф, я вышла погулять и встретила друга. Ему некуда было девать собаку, и я согласилась побыть с Диком пару часов. Но без своего хозяина он стал совсем неуправляем! – расстроенным голосом проговорила певица.

– Татиана, Вы согласились побыть с этим огромным псом, не зная его!? – ошеломленно воскликнул Шнаузе, большой знаток гончих и других охотничьих собак.

– Господин Шнаузе…

– Арнольд…

– Арнольд, я… мне неловко было отказать… и такая милая собака, эти глаза… а потом она побежала и… – растерянно ответила Татьяна, разводя руками.

– Ваш друг заберет её сам или?… – спросил Шнаузе.

– Он обещал прийти сюда в семь вечера, но его нет…

– Видите ли, у нас забронирован столик в самом лучшем ресторане города… на семь сорок, и нужно понять, как быть дальше! – серьёзно проговорил Шнаузе, и Вольфштайн энергично закивал, поддерживая своего визави.

– Но я не могу оставить Дика! Альберт рассердится! – возразила русская дива.

– Альберт!? Альберт Дирк? Первая скрипка моего оркестра!? – гневно воскликнул Вольфштайн.

– Ну, да… – скромно ответила Татьяна.

– У Вас много друзей в Вене? – сухо поинтересовался Шнаузе, трезво оценивая свои шансы.

– Да, – удивленно проговорила певица, поглядывая то на дирижера, то на директора оперы.

Шнаузе и Вольфштайн тоже многозначительно переглянулись.

– Что ж, берём Дика с собой в ресторан, – Шнаузе снова взял инициативу в свои руки. – У господина Вольфштайна большой салон, не так ли, Рудольф?

Дирижер судорожно сглотнул и согласно кивнул. Директор оперы мысленно потирал руки. Но тут в отель вошел водитель такси.

– Фройлен Ларионова? Машина прибыла.

Соперники потеряли дар речи и остались стоять с волкодавом на поводке, наблюдая как Татьяна выпархивает из отеля и радостно садится в такси.

В ресторане было людно. Пока Татьяна сидела за самым лучшим столиком и благодарно принимала внимание официантов, повара и мэтра зала, Шнаузе и Вольфштайн бранились с сотрудником ресепшена, который встал в позу и ни в какую не соглашался пускать их в зал с ТАКОЙ собакой. Даже сдержанный Шнаузе покраснел от возмущения. На его массивной шее вздулась вена и пульсировала таким негодованием, что его, пожалуй, хватило бы на весь ресторан. В Вене действовало негласное правило – собакам и их хозяевам всюду зелёный свет. И вдруг – с ТАКОЙ СОБАКОЙ! Вольфштайн эмоционировал, размахивал руками, как на премьере, кричал, что он дирижер Венской оперы и что он будет жаловаться. Сотрудник ресторана чинно кивал головой, ехидно ухмыляясь про себя, и упорно держал оборону зала.

Так бы они и ругались, но неожиданно произошло нечто совершенно невообразимое. Дик громко рявкнул, устав от затянувшегося конфликта. Татьяна подняла голову от меню и заметила своих знакомых у входа в зал. Взволнованно ахнув, она подозвала метрдотеля и попросила пропустить всю честную компанию – ведь это её друзья! Официанты засуетились и почётным кортежем сопроводили пса и двух господ к столику Татьяны. Дика усадили на подстилке у стены, сразу же предложив ему воду и собачье угощенье, будто бы почётным гостем был он, а не все эти склочные люди. Впрочем, и взбудораженных Шнаузе и Вольфштайна также усадили на мягкие кресла и даже принесли им хороший коньяк в качестве извинения за причиненные неудобства. Господа поворчали немного, но приняв благородного напитка, слегка успокоились.

– Татиана, простите, Вы и в этом ресторане всех знаете? – удивленно поинтересовался Шнаузе.

– Ну, не то, чтобы всех, но кого-то знаю, – скромно ответила она.

– Мы ведь тоже здесь не первый раз, но нам не удалось договориться, а Вам это удалось с первого раза! – сухо заметил Шнаузе.

– Мне очень жаль! Просто здешний шеф-повар – двоюродный брат моего секретаря Джузеппе, и среди официантов тоже есть его родственники и друзья, а метрдотель – русский, который работал в российском посольстве в Вене. Поэтому так получилось, что я всех знаю! – извиняющимся тоном произнесла Татьяна.

Шнаузе смотрел на Вольфштайна и думал, вот оно, дежа вю: они снова чужаки на своём же игровом поле, и родной город не даёт им никаких преимуществ. Вольфштайн тоже смотрел на Шнаузе и тоскливо думал о том же самом. А ещё о том, сколько девушек из его же оркестра мечтали бы сейчас оказаться на месте Татьяны. Но он не стал искать лёгких путей. И вот итог… Чужие в своём же ресторане, они ужинают с огромной собакой и абсолютно непредсказуемой русской, которую тут все любят и знают.

Однако пора было возвращаться в игру, ведь дама скучала, и получалось не очень вежливо.

– Татиана, Вы знаете, однажды ночью я ехал на своём кабриолете с охоты и решил ради шутки посадить свой трофей – убитого оленя – на пассажирское место рядом со мной. Но поскольку машина у меня праворульная, олень оказался слева. И вот, рядом с небольшой деревушкой меня останавливает полицейский. Говорит, на всех камерах у меня олень за рулём! Они перепугались там все, а когда увидели, в чём дело, так смеялись, что одному офицеру даже плохо стало! Представляете? – Вольфштайн решил поделиться своей весёлой охотничьей историей.

Шнаузе засмеялся вместе с коллегой-дирижером скорее, чтобы поддержать его. Но русская певица посмотрела на них с ужасом и не нашлась, что ответить. Тогда директор оперы перехватил эстафету историй и решил рассказать ей что-то грустное и ностальгичное, чтобы воззвать к исконной русской тоске по страданию.

– А я однажды ездил к горному озеру пострелять уток. Приехал, а там тишина. Никого! Час сижу, два. Ничего. Манком их приманиваю, угощение кинул. Нет движения. Впервые так. И только решил я с досадой собираться домой, как из прибрежных камышей кто-то вылетел. Я молниеносно достал ружье, взвел и пальнул. Попал прямо в цель! Подбегаю, а это сова… И так мне жалко её стало, что я даже долгое время её фото вместо своей аватарки в соцсети держал. Вот так вот, грустно… – вздохнул Шнаузе.

– То есть сову Вам жалко, а уток нет? Она имеет больше прав на жизнь, чем обитатели озера? – холодно спросила Татьяна.

– Эээ, я не знаю… просто все охотятся на уток, на сов нет, и так случайно… – замялся директор оперы.

– А разъезжать с трупами оленей и веселиться – это ваша национальная забава? – ещё холоднее поинтересовалась Татьяна у Вольфштайна.

– Да нет, просто смешно получилось… – пролепетал тот.

– А с трупами местных див вы не ездите, надеюсь? – едко заметила певица.

– Что Вы, дивы у нас на перечёт! Это редкость! – весело ответил Вольфштайн, ещё не уловив суть происходящего за столом.

– Как хорошо, что я редкость! Скажите, а у Вас есть менее кровожадные истории? О музыке, например? – всё ещё холодно проговорила Татьяна.

– О, музыка куда кровожаднее, поверьте! Вот как приедет какой-нибудь выскочка-дирижер, и готовь с ним общее выступление… или капризная дива крови попьёт у всех… ай! – жалобно вскрикнул Вольфштайн, когда Шнаузе пнул его ногой под столом. Ведь он понял, что певица не достанется никому из них, и хотел, чтобы они оба не уронили себя в глазах иностранки, да ещё такой.

– Петро, принесите мне, пожалуйста, вегетарианскую лазанью и зелёный салат! – попросив первого попавшегося официанта, Татьяна сделала заказ. – А господам побольше мяса, – сухо добавила она.

– А в этом ресторане много вкусных мясных блюд! Отчего бы и Вам не попробовать вместе с нами? – продолжал, ничего не понимающий дирижер.

– Спасибо, я вегетарианка. И выступаю в защиту животных. В том числе и против охоты, – гордо ответила русская дива.

– Ой, простите, мы Вас расстроили! Мы не знали! Давайте выпьем чего-то покрепче? Это расслабляет! – заботливо предложил Шнаузе.

– Я не пью, – от Татьяны уже веяло настоящим льдом.

– Правда? А я думал, все русские пьют! – невинно заметил Вольфштайн.

– И водят медведей по улицам вместо собак, – Татьяна уже и не скрывала своего злорадства.

– Для медведей квартиры маловаты, наверно! – попытался пошутить дирижер. Но дурашливая улыбка сползла с его лица, когда на него посмотрели одинаково серьёзные лица Татьяны и Шнаузе. Пожалуй, вечер уже не будет томным.

Впрочем, у этой истории был один плюс. Теперь Шнаузе точно знал, что пари и всякие споры не для него. А ещё он понял, что его австрийская жена – самая лучшая!

Мысли Вольфштайна были примерно такими же. Кроме того, он решил, что русские ему точно не по зубам и стоит обратить внимание на девочек из струнных, таких родных и понятных.

А Татьяна думала о том, когда же эти австрийцы, наконец, оставят её в покое! И тихо радовалась, что на охоту её теперь точно не позовут!

ВСЕ МОИ ТАКСИСТЫ

– Со мною вот что происходит, ко мне совсем никто не ходит… – напевал таксист: крепкий как орех, с обветренной, задубелой кожей и смешинками вокруг глаз.

Его потертая джинсовка и выцветшая кепка довершали образ простого работяги. Но песня Таривердиева и мечтательное выражение глаз, пойманное мной в зеркале заднего вида, сбивали с толку и заставляли пристальнее присматриваться к нему.

– Девушка, а Вы знаете, что на этом месте в 1960 году был построен первый высотный дом в этом районе? – вкрадчиво спросил он вдруг.

– Знаю! – улыбнулась я. – В него заселились мои бабушка, дедушка и папа. А Вам откуда известно про дом?

– Вас сложно удивить! Я сам из этого дома! Его историю мне родители рассказывали, – удивился таксист.

– А здесь был маленький скверик с кустами сирени! Мы здесь с девчонками целовались в старших классах! Но потом скверик снесли, сирень срубили, и на этом месте поставили небольшой магазин, работающий круглосуточно… – грустно вздохнул он.

– Жалко… – протянула я.

– Зато у нас есть Сиреневый сад! Там мы тоже гуляли, пели песни и целовались! – оптимистично добавил он.

– А если бы сад закрыли, куда бы вы все отправились? – засмеялась я.

– Мы бы в лес пошли! Нам с районом повезло, правда ведь? Лес-то не закроешь! – с гордостью произнёс он.

– И то верно! – согласилась я.

– Знаете, Вы удивительно похожи на мою первую учительницу! И это одна из причин, почему я заговорил с Вами! – хитро прищурившись, поведал он мне.

– Интересно! А ещё какие причины? – спросила я с любопытством.

– Сам не знаю! Располагаете к беседе, наверное! В Вас нет этого нервного тика всех москвичей: глаза бегают, лицо хмурое и озабоченное, сами в телефоне что-то тыкают непрерывно. А Вы улыбаетесь и в окно смотрите. Хочется взять кусочек Вашего солнечного настроения! – добродушно ответил он.

– Настроением я готова делиться сколько угодно, угощайтесь!

Мы дружно рассмеялись и расстались почти друзьями.

Мой обратный путь пришелся на поздний вечер. Стоя у метро в свете желтых фонарей, я судорожно вызывала такси. На улице было зябко: осенняя прохлада пробирала своим влажным и ветреным дыханием всю меня целиком. Дрожь однако была вызвана не только холодом. На улице было пустынно. Редкий прохожий выбегал из метро и тут же растворялся в темноте. Какова же была моя радость, когда ко мне, наконец, подкатило жёлтое такси с шашечками! Из раскрывшейся дверцы показался улыбчивый киргиз.

– Такси вызывали? Измайловски булвар дом давацать, да? – спросил он, продолжая улыбаться.

Я немедленно улыбнулась в ответ, и вышло это естественно, само собой. Ведь искренняя улыбка всегда рождает много улыбок вокруг.

– Да! Это я! – ответила я, быстро запрыгивая в тёплый салон.

– Ай да молодца! – засмеялся он и вырулил на основную дорогу.

– Девочка, а какой сэгодня празник? Я столько заказов иметь! – поделился таксист.

– День Народного единства! – бодро ответила, предвидя дальнейшие расспросы. Трогательное обращение «девочка» меня умилило до слёз: приятно оставаться девочкой хотя бы для кого-то, когда ты давно взрослая тётя.

– А что ето такой? – удивился он.

– Вы знаете, достоверно этого никто не знает!

– Как же так, празновать и не знать что? – засмеялся он лёгким и заразительным смехом.

– Просто в России любят праздники!

– Скажите, девочка, а что, в России всегда так много празник? Что ни месяц, так празновать! А то и много раз месяц! Как так?

– Сколько себя помню! А у Вас разве мало праздников?

– У нас их всего два! Но какие! Ураза-байрам и Курбан-байрам! Все гуляют, празнуют, баранов режут, всем хорошо! Ух! – воодушевленно воскликнул он.

– Вам повезло как! А у нас много праздников, но маленькие! Ну, кроме Пасхи и Нового года! – восхитилась я.

– Так и вам повезло, однако! И большие, и маленькие празники! Как не путать их! У нас два, и знают все. А в России – никто не знает, почему не работать! – отметил он и снова засмеялся.

– И то правда! – засмеялась я в ответ.

Уезжала из дома с улыбкой и вернулась со смехом. Разве не чудо, эти таксисты?

А в другой раз случилось мне ехать с таксистами-рассказчиками: их удивительные истории из жизни лились на меня, как из рога изобилия. Они будто ждали меня, чтобы поведать мне свои непридуманные сюжеты, сюжеты для ярких романов и повестей. Возможно, моих.

Однажды утром на мой вызов приехал прелюбопытный персонаж. Дедушка-водитель был патлат и морщинист, а в машине его пахло старостью, долго не мытым телом и одиночеством. Я торопилась к метро и, тихо вздохнув, всё же села в его такси. Таксист улыбнулся мне, и в глазах его заплясали озорные огоньки. В его взгляде светились ум и юмор, и стоило ему заговорить, как я немедленно позабыла про запах в салоне и неопрятного водителя. Я просто открыла окно, как всегда, по привычке. Свежий утренний ветерок дохнул на меня осенними ароматами терпкой листвы. Вдруг тишину прорезал резкий голос навигатора: он был женским, но уж больно командным. Я не выдержала и поспешила предупредить водителя:

– Не слушайте женщину! Она не успела перестроиться! Тут лучше прямо до конца, иначе петлять будем!

– Вы как Соловьёв: «Послушайте женщину и сделайте наоборот!» – усмехнулся он, и что-то загорелось в его молодых глазах.

– Так это не про неправильность женского мышления, а про мужскую ответственность! Разве нет? – удивилась я.

– Кто знает! – миролюбиво ответил он. – Вы напомнили мне о моих путешествиях в студенческое время! Один раз я глянул на свой график работы, на расписание лекций, да и махнул в Среднюю Азию на несколько дней. Я так часто делал и посмотрел почти весь Союз, все красоты облазил, налюбовался всласть! Так вот, там, в Средней Азии к женщинам совсем иное отношение! Если женщина жена и мать, то всюду ей почёт и уважение, все помогут-выслушают. Но при этом к самим детям отношение невероятно потребительское! Я так и не понял этого парадокса! Знаете, что я вынес из той поездки? Жалость к детям! Помнится, еду я в середине ноября в грузовике в кабине рядом с водителем. Улыбчивый узбек всё мне что-то рассказывал, распевал весёлые песни и всем своим видом излучал радость жизни. Внезапно на горизонте показались белые поля. Я аж замер. Неужели снег!? Но почему только там? Оказалось, что это были хлопковые поля. На ноябрь пришелся последний заход по сбору коробочек хлопка. Вдруг приглядевшись заметил я среди рядов детишек. Они шли и маленькими своими ручками собирали белые ватки, складывая их в наволочки, привязанные к шее. Наш грузовик притормозил у края поля, и водитель разговорился с кем-то. Вот тут-то я увидел этих детей, по-настоящему увидел. Они все смотрели на меня, так жалостливо, с такой болью, с какой только обиженные кем-то собаки смотрят на людей. Мне стало не по себе, но мы уже тронулись и поехали дальше.

– Как же так? Дети не в школе? – едва придя в чувство, спросил я.

– Дети с радостью помогают стране! А учеба ещё не началась, всё в порядке! – легко ответил улыбающийся шофер в тюбетейке.

А у меня спустя годы стоят перед глазами эти детские �

Продолжить чтение