Превратности судьбы

Часть первая

Глава 1

– Григорий Александрович, ваша светлость… едем домой, – Прошка хватал барина за руки, пытаясь остановить его неуклонное движение в сторону ресторации. – Ведь проигрались в чистую. Рассердите старого графа… откажет Александр Львович в содержании…. Что делать будем?

– Батюшка… откажет …мне? – Бешкеков пьяно качнулся, наваливаясь плечом на слугу, – Никогда.

– Григорий Александрович…домой, Христа ради.

– Едем, Прохор, – молодой граф позволил погрузить себя в экипаж и проорал кучеру. – К мадмуазель Анжель, аллюр два креста!

– Отец родной, – взвыл холоп утробно, – не погуби!

– Не хочешь к Анжель, Прошка? Отчего?

– Барин, так денег ведь нету, проигрались вчистую.

– Что, совсем нет денег? Тогда давай к Рогозину, погоняй!

– Григорий Александрыч, Рогозин третьего дня как женился. Вы изволили гулять у него на свадьбе.

– Так я, Прошка, три дня как пьян?.. Скверно, брат, скверно.

– Да уж, чего хорошего, барин…

Прохор заботливо прикрыл хозяина полой плаща, радуясь, что пора бурной деятельности у него сменилась сонливостью. Он даже замурлыкал тихонечко, как будто убаюкивая неразумное дитя. Слуга на самом-то деле был немногим моложе своего хозяина, года на два-три. Недавние его вопли были призваны, чтобы умаслить буйного во хмелю Григория Александровича Бешкекова, единственного сына и наследника отставного штабс-капитана Преображенского полка – графа Александра Львовича Бешкекова.

– Прошка, – голос вроде бы заснувшего молодого графа был четок и полон суровости. – К ужину мне штоф водки, непременно.

– Какой ужин, батюшка? Уж светает.

Прохор прислушался к своему хозяину – ровное дыхание слетало с чуть приоткрытых губ, слегка очерченных отрастающими усами.

Хороши усы были у Гриши Бешкекова – черные и густые! А супротив белых волос на голове, казались необычайно интригующими. Сбрил! Отчихвостил за одну секунду – на спор. А уж, сбривши однажды, не пожелал отращивать вновь. Вот только во времена загулов, свершавшихся с неизбежным постоянством, граф брился редко; а эти злосчастные три дня, наверное, и умывался-то через раз. Потому как вид у него был помятый и несвежий.

Прошка вздохнул: не то беда, что голова пуста, а то беда – что упряма. Барин в своем затянувшимся веселье чуру не знает. А страдать ему – не в чем неповинному бедолаге. Не дале, как вчера, старый граф сказал тихо, но сурово:

– Прошка, шкуру спущу, ежели не привезешь Григория к вечеру.

Какое там! Уж и день целый прошел и новый занялся, а они все по друзьям куролесят. Прошка со злостью взглянул на кучера – широкоплечего, тучного Пафнутия – эвон, харя ненавистная, поди, и вздремнуть успел. А он три дня к ряду не спавши, не евши… Александр Львович с виду старик тихий, а норов у него крутой, военная косточка. Сказал «шкуру спустит», значит так и будет.… И сердит, сердит на сына графушка!.. Как бы чего похлеще не придумал, тогда содранная шкура даром Божьим покажется.

Размышления холопа прервались у ворот двухэтажного кирпичного особняка, не слишком роскошного, простых пропорций, безо всяких архитектурных излишеств.

Покойная графиня все пеняла мужу, дескать, дом похож на купеческую лавку, что на Дмитровке. На что супруг спокойно отвечал:

– Мы – не Пашковы, не Разумовские, чтобы во дворцах жить.

Прибеднялся граф, скромничал. До Пашковых с Разумовскими, конечно, далековато было, но состояньице Александр Львович имел вполне приличное. Не стеснялся запачкать своё имечко делами мануфактурными. Имел в Малороссии, откуда происходил родом, фабрики – суконную и экипажную, пополняя свое благосостояние трудами праведными. Не потому ли серчал на своего единственного сына Бешкеков, что не видел в нем способностей продолжить свое дело?

Прошка скорехонькой пташкой выпорхнул из экипажа, намереваясь взвалить хозяина на свои широкие плечи и волочить прямиком в его покои. Зря старался. Ворота чугунной ограды, окружающей дом, были заперты здоровущим замком, как будто в доме никого отродясь и не было.

– Открывай, анахфемы-ы-ы! – заорал Прошка, совсем озверев от препон, чинимых Судьбой.

– Не велено, – гукнули ему из темноты.

– Как не велено? Ты что, Ехфим? – Прохор узнал обладателя хмурого баса, – Григорий Александрович прибыли, собственной персоной.

– Граф велел персону везти в Охотничий домик на Воскресенку, покуда в себя не придет.

– Пусти, Ехфимка, хуже будет. Граф проспится, ужо тогда попляшешь.

– Это ко-о-о-гда он проспится, – разумно рассудил невидимый Ефим, – а Александр Львович – вот он, туточки! И прям сразу мне отпишет, ежели ослушаюсь его приказания.

– Ну, ты подумай, – взмолился Прошка, – куда мы поедем без отдыху, без вещей.

– Езжай, Проша. Там и отдохнете. А поутру раненько Манефа к вам отправится со всем подходящим имуществом.

– Ехфимушка-а-а, – Прошка прижал свое жалкое лицо к прутьям и заскулил. – Чаво я с ним там делать-то буду-у. Один! Он же меня угробит, когда поймет, что к чему-у-у…

– Твоя правда, парень. Осерчает Григорий Александрович дюже. А тут – ты! – Ефим загукал гулким хохотом. – Будет тебя заместо зайца гонять по лесу.

– Ы-ы-ы-й! Ы-ы-ы-й!

– Не вопи. На! – широкая грязная ладонь просунулась меж прутьев и ткнула мужику прямо в нос здоровенный кованый ключ.

Обрадованный Прохор метнулся к воротам.

– Не сюда, дурило, – осадил его Ефим, наконец, появляясь из тени причудливо постриженных тополей. – Манефа дала ключ от погреба. Опохмелишь барина, глядь, подобреет и не убьет сразу. Гы-гы-гы!

Проклиная свою судьбу, Прошка вскарабкался на облучок коляски и, саданув в бок Пафнутия, уже успевшего прихрапеть, разинувши рот большим мохнатым поддувалом, сказал печально:

– Погоняй, зараза. На Воскресенку.

Они тряслись по сонному городу неспешно. Пока клевавшего носом Проньку не посетила мысль. Да такая важная, что он, враз проснувшись, встряхнулся, как голосистый петух на зорьке, и зашипел Пафнутию на ухо свирепо:

– Ты чаво мочало тянешь, аспид? К теще на блины собрался? Погоняй, чертова кукла, шустрее.

– Чо ты, Пронька, всколыхнулси-и-и, – позевывал неторопко кучер. – Всё эт у тебе от гордыни. Понабрался с барином замашек-то. А чем тебе кичиться? Пуп ты на голом месте.

– Д-Д-дубина, – зашипел Прохор, заикаясь, – неуж, я из гордости? О нас с тобой забочусь. Не дай того Бог, проснется барин прямо счас?!

Пафнутий, замерев на мгновение, уцепился за кнут.

– Мать Пресвятая Богородица… – прошептал он растерянно. Видно, мысль, разбудившая Проньку, показалась кучеру еще ужасней, потому как через мгновение коляска мчалась, как на пожар.

– Вот так, друг милай, – Прохор тяжело вздохнул – не дай Бог оказаться меж двух разъяренных господ. – Пущай проснется уже на месте. Поди, назад вертать уж не прикажет.

Ихними молитвами Григорий открыл сонные глаза в аккурат, когда экипаж подъезжал к крыльцу ладноскроенной просторной избы, низенькой и коренастой.

Солнце перевалило заполдень, и все же припекало крепко.

Граф вышел из коляски и бросил взгляд налитых кровью глаз на своих слуг, стоящих у порога дома, вытянувшись во фрунт.

– Куда торопились? – нехорошо играя бровями, поинтересовался он. – Всю скотину загнали, того и гляди сдохнет.

Пафнутий кинулся к лошадям, бормоча:

– Так мы, барин, как Александр Львович велели…

– А-а…батюшка расстарался.… Поводи их, Пафнутий, а ты, Пронька, хоть наливки, что ли спроворь.

– Счас, ваша светлость, – залебезил Прохор, довольный, что страшного буйства, должно быть, не будет. – Счас и наливочки, и баньку.

– Зол на меня графушка, ох, зол… – Бешкеков опустился на траву, поводя тяжелой копной белоснежных, как будто седых волос из стороны в сторону. – В ссылку отправил. Как каторжника. А как же «не судите, да не судимы будете»?

Крупные слезы заструились по его щекам, оставляя грязные дорожки на запыленном лице.

– Срам, Бешкеков, срам! На кого похож? Грязный, псиной воняешь… одно слово – сволочь!

Он замолчал, впадая в оцепенение.

– Плохо дело, – зашептал скороговоркой Прошка. – Пафнутий, топи баню. Чую, беда будет.

Слуги бегали, как оглашенные мимо поникшей фигуры барина.

– Григорий Бешкеков – сволочь?! – взревел вдруг граф раненным медведем.

– Пафнутий, чтоб разом баня была, хоть сам в топку лезь, – бросил Пронька, подскакивая к хозяину. – Григорий Александрович, наливочки и закусить. – Он обхватил могучий торс барина, помогая подняться.

– Можжевеловой?

– Можжевеловой и смородинной, и вишневой…

После баньки, трескучей легким сосновым духом, граф оттаял. Сидел, завернувшись в холстяное рядно, и пробовал манефины наливочки вполне мирно. И даже скудную трапезу, собранную Прошкой наскоро, принял с философским спокойствием, поинтересовавшись неспешно:

– Ты что же, собачий сын, так теперь и будешь меня солониной и кислой капустой подчивать?

– Завтра Манефа приедет, барин, потерпите.

Григорий поскучнел лицом и огляделся, втягивая шумно ноздрями воздух.

– Плесенью пахнет, могилой…

– Да полно, Григорий Александрович, завтра все чертополохом обкурим, уберем, помоем. Пафнутий счас за вашу постель взялся, так что спать будете – кум королю! – сладко-о.

– Эх, Прошка, – перебил граф сладкоречивого холопа, – тоска! Тащи сюда Пафнутия и карты. Играть будем.

Прохор бабочкой скакнул в спальню графа и, толкнув толстую спину кучера, согнувшуюся под тяжестью перины, которую тот собирался волочить во двор, сказал печально:

– Пошли, играть будем…

– Ох, Господи, твоя воля…

Глава 2

– Я запретила тебе, Анета. Вести себя, как взбалмошному ребенку. Ты – барышня на выданье. – Агафоклея Алексеевна сурово сдвинула густые брови, и все её маленькое личико наполнилось краской гнева.

«Матерь Божья, – подумала в отчаянии Фро, – сейчас тетя сотворит что-нибудь страшное».

– Не сегодня-завтра сосватаю тебя за Тригорского, а ты лазаешь по деревьям, задираешь юбки выше колен, как дворовая девка…. Хороша супруга для генерала!

– Маменька, – Неточка не испугалась устрашающего вида родительницы. – Я не хочу замуж. А Тригорский стар, стар, стар!!

Девушка завизжала в голос, топая сафьяновыми туфельками, как козочка копытцами.

Фро пододвинулась поближе к сестрице. Анета такая импульсивная, может упасть и пораниться.

На Агафоклею Алексеевну сцена, разыгранная дочерью, не произвела должного впечатления. Мать 12-ти детей, она насмотрелась всякого. Что Неточка, её последнее, позднее дитя – девочка своенравная, она прекрасно знала. Госпожа Маркова отвернулась от визжащего дитя и произнесла громовым голосом, столь удивительным для хрупкого тела обладательницы:

– Настасья, отведи Анну Павловну в чулан, пусть посидит до вечера. А ты, Ефроксия, – дама живо повернулась к Фро, – отправляйся к себе и возьмись за пяльцы. Настя, проследи.

Агафоклея Алексеевна удалилась, царственно неся свою тщательно ухоженную и напомаженную голову. Тихий писк Фро: «Хорошо, тетя» не долетел до её ушей, но госпожа Маркова и не сомневалась в беспрекословном подчинении своим приказам.

После ухода maman в горнице сразу установилась тишина. Анета перестала визжать и улыбнулась сестре.

– Я тебя не выдала. Не то сидеть бы нам с тобой в одном чулане.

– Спасибо, дорогая, – Фро обняла сестру за талию. – Я не могу сидеть в запертом чулане, ты же знаешь. Я с ума схожу от страха.

– Ничего, – Неточка рассмеялась, – пореву пару часов в голос, и матушка сжалится.

– Наговорились? – Настасья, огромная баба с мощными плечами и тяжелой грудью, приблизилась к своим подопечным.

Девушки, отданные год назад под надзор этой бабе устрашающего вида после деликатной и умной мадмуазель Бенуа, испытали потрясение. Первое время они слезно умоляли Агафоклею Алексеевну не разлучать их с любимой гувернанткой, но она была неумолима. По её мнению, девиц, достигших 17-летнего возраста, учить было уже нечему. Настасья следовала за барышнями повсюду, как тень. И сегодняшняя ябеда, наверняка, была её рук дело.

– Веди, предательница, – Анета картинно заломила руки над головой, изображая отчаянье.

– Нета, я принесу тебе твои любимые лилии, – прошептала Фро на ухо сестре.

– А вы, Ефроксия Николаевна, ступайте наверх.

– Хорошо.

Ангельский голосок и скромно потупленные очи – Анета рассмеялась. Фро такая комедиантка! Ей бы на сцену, в театре представлять.

– Настя, зачем ты рассказала маменьке? – девушка решила немного поговорить со своей тюремщицей, поднимаясь по крутой лестнице на чердак.

Чулан для наказаний в имении находился на самом верху. Он был перенесен туда после того, как Иван, третий сын Марковых, наказанный на сутки, пробил дыру в паркете и подполом, выкопав довольно приличный лаз, выбрался на волю.

Агафоклея Алексеевна отнеслась к происшедшему спокойно.

– Молодец, – сказала она сыну. – Ум есть и силой Бог не обидел. Теперь посидишь на чердаке, может быть, крылья выдумаешь.

Павел Петрович Марков – отец всех многочисленных отпрысков – был тих и характером спокоен. Домашних дел, к коим причислял и воспитание детей, не касался вовсе, перепоручив все супруге. Поэтому Агафоклея Алексеевна, женщина властная по своему характеру, командовала в Шишкове, как генерал на плацу, всей челядью и детьми, с великаном-мужем в придачу, безо всякого стеснения. Немного она попритихла лишь после рождения Неточки.

Студеной зимой, когда она лежала в жаркой бане, мучаясь родами, Павел Петрович отправился на обожаемую им охоту – травить спящего медведя. Ушел сам, а принесли его на попоне, истекающего липким потом и плюющегося кровью.

Мишка, поднятый егерями, оказался на редкость злющим и проворным. В мгновение ока разбросал он всех подсобных людишек и, не обращая внимания на повисших по бокам собак, схватил барина в тиски.

Павел Петрович сражался стойко и медведя придушил голыми руками. А когда опомнившаяся челядь разняла сплетшийся клубок тел, барин был уже без сознания: мелко трясся и пускал изо рта струю крови, заливающую его мощную грудь и крутые плечи.

Неточка родилась аккурат, когда батюшка испустил последний вздох. Вот тут-то и оказалось, что Агафоклея Алексеевна любила мужа самозабвенно. Она сникла как цветочек, прибитый первым осенним морозцем. Но долго скорбеть ей не пришлось: одиннадцать сынов, крепких здоровьем, как покойный муж и беспокойных характером, как мать, требовали пристального внимания. Да и маленький пищащий комочек – доченька, единственная из всех Марковых внешностью напоминающая Виноградовых, материнскую линию, призывала встряхнуться и продолжать жить дальше.

Анета выросла, как и предполагалось, внешне очень похожей на мать. С такими же подвижными, черными очами; волосами более темными, чем каштановые матери, всей осанкой подтверждая наличие виноградовской крови. И характер у неё был соответственный. Уж не потому ли Агафоклея Алексеевна вознамерилась как можно скорее составить дочери приличную партию? Боялась, что строптивость прелестного чада станет общеизвестна.

Эти мысли, надо сказать, не приходили в хорошенькую неточкину голову. Она видела, по-наивности, в наставлениях матери проявление «тиранства». Девушка топала к месту наказания, бормоча в дородную спину, маячившую впереди:

– Подумаешь, порвала подол платья. Фро все так аккуратно зашила, что маменька сама ни за что бы не заметила.

Настасья была неумолима, и пыльный чулан принял свою очередную жертву.

Аннета враз расчихалась и принялась ругаться.

– Это maman нарочно запрещает здесь убираться, чтобы противнее было.

Потом, плюхнувшись на грязный пол, подобрав под себя ноги, девушка прочистила горло кашлем и принялась тихонечко выть. Голос её постепенно набирал силу и вскоре звенел во всех уголках господского дома.

– Ах! – вскрикнула Фро. Склоняясь над пяльцами. – Я бы не смогла выдержать этого концерта больше получаса, но тетя – совсем другое дело.

Она оказалась права. Агафоклея Алексеевна невозмутимо восседала в гостиной, попивая утренний кофе со свежеиспеченными ватрушками. Вскоре к ней присоединился Михаил – девятый по счету сын, который проводил это лето в Шишкове по настоянию матери.

Госпожа Маркова, как всегда категорично, заявила своим отпрыскам:

– Не для того я вас нарожала, чтобы проводить время без мужчины в доме. Будьте добры, летом вместе со мной и девочками – в Шишково. Хоть все разом, хоть по очереди.

Михаил лениво потянулся и, наливая себе кофе в фарфоровую чашечку, поинтересовался:

– Анета воет?

Мать кивнула головой, цепляя ещё одну ватрушку тонкими пальцами.

– Слышал, как вы её ругали, – сын вытянул длинные ноги, перегородив при этом чуть не половину комнаты. – Вы в самом деле, maman, собираетесь сосватать Тригорского?

– Чем плох? Будет генеральшей, а 52 года для мужчины – не возраст.

– Да он – грубая скотина, maman. Не далее, как вчера при мне хлестал девку по щекам, а она при этом держала уринник, в который он мочился. Вы думаете, наша Анета сможет смириться с подобным поведением? С её характером такой брак обречен на неудачу. Генералу пташку бы потише, побезобидней. Ему больше подошла бы Фро, ей Богу!

– Мишель, не называй сестру этим глупым именем, – мадам сухо поджала губы.

– А как мне её называть? С её именем – язык сломаешь.

– У меня имя тоже нескладное, – холодно напомнила Агафоклея Алексеевна.

Мишель весело рассмеялся:

– Вас я могу называть – maman. Вы сами называете её Зизи, – памятуя сестру, продолжил Марков. – Вообще непонятно, откуда взялось это имя.

Мать улыбнулась нежно. Её лицо, изборожденное морщинами, осветилось лаской.

– Когда я впервые увидела её, она лежала среди кучи маленьких подушечек, покрытая пологом из брюссельских кружев и тихо плакала. Неслышно, почти как муха: «З-и, з-и».

– Аскольд и Феофан называли её Евой, – имея в виду старших братьев-близнецов, продолжил свою мысль Михаил. – А мы с Аннетой называем её – Фро. Её имя, maman, дает простор воображению. Разве это не прекрасно?

Его гипотетический вопрос остался без внимания, Агафоклея Алексеевна уткнулась в вазочку с вишневым вареньем и замолчала, перекатывая косточки во рту. Госпожа Маркова глубоко задумалась. Результатом мышления оказался решительный плевок объеденных ягод и темпераментная речь.

– Ты глуп, Мишель, ежели считаешь Зизи безвольной. В роду Виноградовых никогда не было трусов.

– Ах, маменька, значит, Фро – исключение. Вспомните её панический ужас перед нашим добрым чуланом.

Агафоклея Алексеевна поморщилась и, нехотя, ответила:

– Это Николай виноват, – она говорила о своем брате. – Когда Марья Антоновна так и не смогла оправиться от родов и померла, он заболел мозговой горячкой. Крик ребенка приводил его в возбуждение. Он велел относить девочку в темную комнату, совсем одну, и запрещал подходить к ней, пока не утихнет. Одному Богу известно, чем все это могло бы закончиться. Я приехала весьма кстати и забрала Зизи с собой. До сих пор не устаю благодарить Бога за то, что надоумил меня отправиться к брату, хотя сама была на сносях и собиралась произвести Неточку.

Она тяжело вздохнула, вспомнив заодно и свалившееся вскорости несчастье.

– В одном ты прав, Мишель. Устраивать судьбу Зизи предстоит мне. Ума не приложу, что можно будет сделать в этом отношении…. Приданого я дать ей не могу. А Николай сейчас снова в печали. Одному Богу известно сможет ли он стать прежним.

Госпожа Маркова поднялась и забегала нервными шажками вдоль вытянутых ног сына.

– Даже при благоприятном его состоянии у меня нет уверенности, что он захочет заняться обеспечением будущего своей дочери. Иногда мне кажется, Николай даже не помнит о её существовании.

– Маменька, успокойтесь, – видя, что мать не на шутку разволновалась, Мишель поднялся и обхватил её за плечи. – У Фро одиннадцать братьев, а у них множество неженатых друзей и знакомых. Неужели мы не найдем для нашей тихонькой, безобидной сестренки жениха?

– Мишель! – Агафоклея Алексеевна всплеснула руками. – Я пытаюсь объяснить: Зизи не обладает той добродетелью, что ты её щедро награждаешь. Тебя ввели в заблуждение её невиннохлопающие глазки и плавность в движениях. Она просто немного хитрее Анеты и не спешит проявить свой норов.

– Вы в этом уверены?

– О! Подумай, Мишель, в окружении целой оравы сорванцов могла ли вырасти хрупкая фиалка?

Михаил задумался, он почувствовал долю правды в словах матери. Но тут же милое личико сестры, озаренное нежной, какой-то робкой улыбкой и лучащийся счастьем взор предстали в его воображении.

– Ваши слова, maman, кажутся похожими на правду. И все же я сомневаюсь.

– Вот тебе, на тебе! – Агафоклея Алексеевна засмеялась. – Как ты думаешь, дорогой, где сейчас Зизи?

– Вышивает в своей комнате, как вы велели.

– Идем.

Мать решительно потянула сына за обшлаг сюртука. Они поднялись на второй этаж и осторожно приблизились к двери светлицы. Там царила тишина. Михаил Павлович усмехнулся – маменька ошиблась. Сейчас он откроет дверь и увидит печальную Фро. Мишель резко дернул створки и невольно попятился. Комната была пуста, лишь в распахнутое окно лились звуки летнего полдня.

Агафоклея Алексеевна прошествовала к окошку и задумчиво посмотрела вниз.

– Я так и не смогла узнать, как ей удается отсюда выбираться. Даже Дмитрий, самый отчаянный из моих тройняшек, не решался отсюда спрыгнуть.

 Мишель почувствовал себя одураченным и немедленно наполнился гневом.

– Уж в этом-то, маменька, я вам помогу разобраться. Причем, немедленно.

Он умчался легкой поступью, столь выгодно отличавшей всех Марковых при их атлетическом телосложении. Через мгновение Агафоклея Алексеевна услышала раскаты его несдерживаемого баса под сводами конюшни. Сын не обманул. Он притащил под окно к маменьке хлюпающего носом мальчишку. Михаил одной рукой держал за шкирку виноватого огольца, а в другой – легкую, узкую лесенку.

Итак, объяснялось все, действительно, просто.

– Степка! – госпожа Маркова чуть повысила свой не тихий голос. – Скажи Ивану, чтобы он тебя высек.

Вернувшись к матери, Михаил Павлович мрачно оповестил:

– Взяла Чалого и ускакала неизвестно куда. Без седла! Как простая крестьянка.

– Не драматизируй, крестьянка на лошади таких кровей – это нонсенс.

– Мaman! Почему вы не заперли её вместе с Анетой? Они всегда проказничают вместе.

– Потому, милый, – Агафоклея Алексеевна снисходительно улыбнулась, – что девочка боится темных помещений.

– Я вижу только один выход…. Нам нужно измыслить способ выдать Фро замуж.

– Вот и подумай, дорогой, что для этого нужно сделать.

– Как вы накажите Фро?

– Никак, – Агафоклея Алексеевна вновь улыбнулась. – Самое большое через час, Зизи будет у себя в комнате с прилежанием заниматься вышивкой. Я сделаю вид, что ничего не заметила.

– Господи, маменька, я не помню, чтобы вы были столь снисходительны ко мне или братьям.

– Девочек, мой милый, нужно лелеять.

– А как же Анета?

– Даю ей ещё полчаса для разрабатывания голосовых связок.

Глава 3

Бешкеков предался сну только утром. Всю ночь он гонял проигравшихся холопов купаться в Воскресенку.

Ночь была теплой, но бодрящая влага быстротечной речки и напитанный сыростью воздух, космами тумана выползавший из дремучего леса, раскинувшегося на несколько верст вокруг охотничьего домика, сделали свое дело: Прошка и Пафнутий не могли свести зуб на зуб. И когда заслышали храп графа, прикорнувшего прямо за столом среди рассыпавшихся карт, облегченно вздохнули.

– Помрет он. Долго не протянет, – зло сплюнув на пол, прошептал Пафнутий.

– Типун тебе на язык, анахфема, – заругался Прохор. – Молодой он еще, двадцатипяти годков отроду.

– Та… весь в деда пошел, – не унимался кучер, – тот тоже был гуляка первый и помер 30-ти годов. Правда, хоть детей нарожать успел. А наш-то, тьфу, беспутный. Одно только, что добрый… когда не пьяный…. Давай, поспим чудок, Проша. Не то, глядь, снова вскочит и блажить начнет.

– Жаниться ему пора, – зевая во весь рот, откликнулся Прохор. – Глядишь, блажь-то и пройдет.

Он притулился тут же, в горнице на узкой лавке, прикрыв лицо рукавом не слишком чистой рубахи. Что ни говори, когда Григорий Александрович в «веселье», времени следить за своим обличием совсем нету…

Пафнутий отправился к лошадям, и скоро из крепкого сарая, служащего конюшней, раздался могучий храп. Однако предаваться праздности кучеру удалось совсем недолго. Прошка поднял его через пару часов.

– Давай, Пафнутий, дуй в имение. Скажи Сомову: граф тута. Пусть снарядит харчей, да пару баб побойчее. Манефа старая уже, чтобы грязь тутошнюю разгонять.

Небольшое имение Ключово принадлежало некогда матери Бешкекова – Аглае Сегизмундовне. Приданое красавицы Грани, как называл её муж, было скромненьким. Скрипучий от старости дом и клочок земли, покрытый густым, неухоженным лесом – в общем, никакого толку Александр Львович, женившись на Ключевской, в нем не увидел. Оставив управляющего, домовитого мужика из местных по фамилии Сомов, благополучно забыл о своем новом приобретении. Небольшое оживление произошло, когда подрос Гриша. Летом Ключово оживало, принимая барыню с барчуком и многочисленной челядью. Еще позже был построен охотничий домик на берегу Воскресенки для потехи молодого барина, страстно полюбившего охоту. Много чего повидали стены избы веселого и разгульного, вот только сейчас, действительно, представляли собой место отбывания ссылки. Старый сторож, хранивший хозяйство в порядке, помер зимой, а Александр Львович не удосужился распорядиться о новом. То ли забыл в суетности дел, то ли не счел нужным.

Бешкеков проснулся ближе к полудню. Вернее сказать, слегка очнулся от пьяного дурмана, клубящегося в голове. Он быстро поднялся, расправив свое сильное тело одним мощным движением. Рядно, обвивавшее его торс, сползло, открывая дневному свету узкие бедра, мускулистые, длинные ноги.

– Пронька, одеваться, – скомандовал он привычно.

– Так, ваша светлость, все постирал. Не высохло.

– Что ж мне теперь, аки херувим порхать?

Хмуро сведенные брови графа дрогнули и он, неожиданно для слуги, захохотал.

– Можно и аки херувим, – поддакнул Прошка. – Все равно никого, окромя нас с вами, в округе нету.

– Найди хоть порты какие, чучело, раз ума не хватило задержаться дома, в Хлебенном до утра. Глядишь, батюшка с утра-то подобрел бы.

Нарядившись в серые груботканые портки, принадлежащие покойному деду Никифору, смотрителю охотничьего домика, которые Пронька отыскал, облазав сундуки, Григорий приблизился к накрытому столу, плотоядно облизываясь. Впрочем, удостоил он своим вниманием лишь сливянку, которую принял внутрь безо всякого почтения к своему благородному происхождению, то есть, осушив графин через горлышко. На закуску, состоящую из соленых огурцов, моченых яблок и хрустких груздей – все, что смог отыскать Прохор в просторном погребе – граф взглянул с отвращением.

– Прохор, ружье, – скомандовал Бешкеков.

– Зачем, ваш свет? – проглатывая слова, опасливо поинтересовался слуга, припоминая гулко хохотавшего Ефима.

– Уток стрелять.

– Какие утки, барин? Не сезон сейчас.

– Да? – Григорий качнулся, потеряв на секунду концентрацию. – Тогда собирай. – Он вытряхнул старательно разложенную снедь из глиняных мисок прямо на стол. – Собирай чашки.

– Зачем?

– Будешь кидать вверх, и кричать «кря!».

Нагруженные кухонной утварью, которая только попалась на глаза, они переправились на остров, расположенный посредине Воскресенки.

Граф приступил к стрельбищам по летящей мишени со всей серьезностью, как будто и впрямь охотился на уток.

Прохор сидел в кустах – ни жив, ни мертв. Он молил Бога, чтобы, плясавшее в руках барина, ружье не пальнуло невзначай в его сторону. Голос у мужика от страха сел и охрип так, что его отчаянное «кря», действительно, напоминало птичий крик.

Впрочем, волновался он зря. Бешкеков стрелял точно, и скоро вся посуда была благополучно перебита. После чего граф вновь впал в уныние и, развалившись среди кустов прибрежного тальника, сказал холопу:

– Проша, давай еще наливочки.

– Можть, хватит, барин? – робко заикнулся слуга.

– Цыц, – беззлобно ответил Григорий и добавил, – сюда тащи, шельма.

Глава 4

Фро бросилась на кровать и прикрыла голову подушкой. Голос Анеты, причитывающей на одной заунывной ноте, настигал её повсюду. Какое там вышивание! Иногда девушка любила посидеть с иголкой, если хотела сделать кому-нибудь подарок, например. На прошлое Рождество она подарила тете шкатулку, вышитую бисером. Такая миленькая получилась вещица. А все почему? Потому, что никто не стоял над душою и не заставлял, как сейчас. Фро покосилась на пяльцы. Конечно, если разобраться, эта задумка с расшитыми золотом купавками тоже весьма увлекательна. Можно заключить в рамку и подарить Мишелю. Будет похоже на настоящую картину.

Мишель относится к ней так бережно. Не будь он братом, можно и влюбиться. Фро вздохнула и натянула на голову еще одну подушку. Как тетя может терпеть этот жалобный стон?!

Нет, ей непременно нужно навестить Анету и подбодрить узницу.

Подскочив к окну, девушка распахнула створки и выставила на подоконник большую вазу с цветами – условный знак, по которому Степка, её маленький обожатель, придет на помощь.

Вскоре Фро кралась на цыпочках мимо гостиной, из которой доносился ленивый говор брата и, как всегда решительный, речитатив дорогой тети.

– Нета! С тобой все в порядке?

– Да-а-а, – не меняя тоня, пропела сестра.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да-а-а.

– Ты сорвешь себе голос, дорогая.

– Н-е-е-е-т…

– Сейчас привезу тебе целую охапку лилий.

– Фро, maman, на тебя рассердиться, – выпалила быстро Анета и вновь затянула жалобно, – Ой-о-ой!

– Я быстро обернусь. Она не заметит. Они завтракают с Мишелем и о чем-то серьезно разговаривают. Я не стала слушать, ведь это нехорошо.

Фро оседлала Чалого при помощи все того же Степки и улизнула тихонько, выведя скакуна через сад.

Так что не прав был Михаил, думая, что сестра уселась на неоседланную лошадь. Правда, вид её от этого приличней не стал. В Шишково отродясь не водилось дамских седел, и девушка сидела по-мужски, высоко взбив юбку, открывая стройные лодыжки в фиолетовых туфельках, подобранных в тон платью. Вначале Фро хотела ограничить свою поездку привычным прудом, недалеко от дома. Но воспоминания о страданиях любимой сестры, а скорее, ласковое солнце и теплый ветерок, делающие прогулку невообразимо приятной, подвинули её к более смелому решению. Она вспомнила, что недавно, катаясь вместе с тетей в коляске, они с Анетой приметили великолепное место: островок посреди речки, испещренный круглыми заводями, где распускали свои хрупкие, прозрачные лепестки цветы-звезды – так любимые Неточкой – лилии. Правда, это было ужасно далеко… Ничего, Фро стегнула Чалого, если постараться можно успеть.

Благородное животное помчалось, как ветер, и девушка смогла лицезреть вожделенные цветы гораздо раньше, чем рассчитывала. Ефроксия накинула уздечку лошади на прибрежный тальник, и быстро принялась раздеваться. Это не займет много времени – плавает она, слава Богу и всем братьям Марковым, великолепно. Девушка оставила только рубашку, уговорив свою совесть, что это будет вполне прилично – ведь не голая же она, в самом деле! – и погрузилась тихонечко в воду.

Чалый переступил ногами и обеспокоено фыркнул.

– Что ты, радость моя, – успокоила Ефроксия животное, посылая в его сторону ласковую улыбку. – Это совсем не опасно. Будь умницей и не затопчи мою одежду.

Фро плыла медленно, высоко вытягивая шею, чтобы поднятые кверху и заколотые косы не замочила вода. Ей не хотелось объясняться, отчего вдруг волосы промокли, находясь в комнате. Хотя… она ведь может сказать, что вспотела от чрезмерного усердия при вышивании…. Ефроксия засмеялась, представляя, как глупо краснеет и лепечет явную ложь. А тетя? Тетя, наверняка, ей не поверит.

Фро дернулась, почувствовав какую-то силу, толкнувшую её в сторону.

– Вот черт, – девушка попыталась взять прежнее направление, пролегающее к заветному оазису из цветов.

Невозможно. Внизу, куда опустились её ноги, нежелавшие подниматься на поверхность, что-то тащило её за изгиб острова с невероятной силой, что-то холодное и вязкое. Фро притонула, хлебнув порцию темной воды, а, вынырнув, закашлялась. Бросив в сторону берега напряженный взгляд, не увидела уже свою лошадь, скрывшуюся за зарослями ольхи и плакучей ивы. Впрочем, это было последнее наблюдение, которое себе позволила девушка. Теперь она сосредоточилась на борьбе с течением. Её больше не тащило вперед, но и не отпускало, а как бы покачивало на одном месте. Правда, с каждым новым толчком погружая все глубже и глубже. Фро сопротивлялась с холодной яростью: она не даст повода братьям усмехнуться, что простофиля Ефроксия утонула глупой курицей в небольшой речушке.

Мысль, что смерть её покажется Марковым намногим большим, чем глупое недоразумение, не пришла девушке в голову. И слава Богу! Иначе, рвения могло поубавиться от страха, и битва за жизнь была бы проиграна. А так, истратив почти все силы, она ступила дрожащими ногами на торчащую из крутого берега мокрую валежину. Скользкое бревно, невесть какими силами задержавшееся у края берега, покрякивало под её осторожными шагами, но все же не двигалось. Фро, преодолев расстояние, показавшееся длиною в десятки верст, потянулась скользкими руками к свисающим над водой гибким веткам вербы. Она захватила тонкую лозину двумя пальцами…. Слава Богу, спасена!

И тут недалеко ухнуло – и один, и второй раз! Казалось бы, ничего страшного, обыкновенный ружейный выстрел. Только не для напряженных нервов мадмуазель Виноградовой.

Фро рухнула в воду, с ужасом вновь ожидая губительного водоворота.

Вода обтекала её тело свободно и даже лениво.

Девушка рванулась вверх с восторгом в душе и осознала, что не может приблизиться к солнечному свету, зеленеющему сквозь толщу воды, ни на воробьиный шаг. Сорочка, сбившаяся за спиной в длинный хвост, намоталась на что-то корявое, рогатое и держала её крепко.

Ефроксия поняла, что тонет. Во второй раз! Но сейчас чувство, охватившее её, было ужасным: девушка испытала безысходность.

– Не будь мямлей, – попыталась она подбодрить себя, порываясь всплыть.

Напрасно! В голове зашумело от страха, и попытки освободиться приобрели оттенок конвульсий. Сознание начало меркнуть, но она все еще упрямо сжимала рот, хотя легкие превратилась в раскаленные болью мешки.

Лицо Анеты, размазанное по всей водной оболочке над головой, накрыло Фро, и губы сестры прошептали мягко, но внушительно:

– Сними её, Фро, сейчас же!

Она хочет, чтобы Фро разделась…

Конечно, Нета, это глупо – купаться в одежде…

Ефроксия сбросила бретельки с плеч и рванула ненавистную ткань руками. Больше она ничего не помнила. Сознание вернулось к ней позже, когда Фро, обхватив все то же бревно всеми конечностями, жадно вдыхала такой сладкий, упоительный воздух. Теперь она не торопилась покинуть свою, чудесным образом обретенную, пристань. Девушка пролежала на бревне вечность, пока не почувствовала себя способной к передвижению.

Фро ступала осторожно. Вцепившись в вербные ветки намертво, подтянула тело. И, лишь почувствовав под ногами твердую землю, взглянула в ненавистную воду под собой.

– Что, драгоценная моя? – спросила она сама себя, подавляя рвущийся из груди истерический смех. – Не хочешь попробовать ещё раз? Бог троицу любит.

Несмотря на свои слова, Фро с остервенением продиралась сквозь кусты вглубь острова. Сейчас никакая сила не заставила бы девушку ступить в воду ещё раз. Ефроксия нашла небольшую полянку, заросшую сочной травой и духмяными цветами. Она отдохнет здесь самую малость, обсушит волосы, наберется сил, а потто переплывет эту чертову реку снова.

Ведь хочет же она попасть сегодня домой?

Глава 5

Агафоклея Алексеевна слово свое, данное Михаилу в отношении Анеты, не сдержала. И не потому, что вдруг очерствела душою. Закрутилась барыня хозяйственными делами. Дворовые девки солили огурцы в огромных дубовых кадушках. Как же их оставить без присмотра? А потом подошло варенье из малины, томившееся больше суток в русской печи. Сахар был большой редкостью, поэтому Агафоклея Алексеевна готовила ягоды по-старинке, как бабка её и бабка её бабки. Получалось очень душисто и сладко. Изрядно умаявшись домашними хлопотами, барыня изволила откушать чаю и расположилась в гостиной у большого медного самовара.

Скучающий от безделья Мишель присоединился к maman. Они некоторое время прихлебывали ароматный напиток, настоянный на душице, в полном молчании. Потом Михаил поинтересовался:

– Анета не хочет чаю?

Осторожно опустив чашку на край стола, Агафоклея Алексеевна напряженно прислушалась. Господи, Боже мой, не зря чувствовала какое-то беспокойство, как будто не доставало чего-то главного. Теперь-то ясно в чем дело. В доме царила тишина!

– Когда она замолчала?

– Сразу, как вы распорядились выпустить её.

– Дело в том, милый, – госпожа Маркова уцепилась за колокольчик, – что я совершенно забыла про Анету.

Мелодичный звон потерялся меж комнат, а Агафоклея Алексеевна, не выдержав томительного ожидания, возвысила голос, отчего он был услышан даже на улице.

– Настасья!

Баба прибежала скорехонько, топая босыми ногами, как утка.

– Поднимись к Анне Павловне и приведи сюда.

– О, маменька, – протянул сын с содроганием, прислушиваясь к приближающимся быстрым шажкам, – не миновать сейчас бури. Пожалуй, пойду, почитаю.

– Что ты читаешь, Миша? – Анета живо вбежала в гостиную.

– Сочинение господина Пушкина, дорогая. «Цыгане» называется. Очень поэтично и романтично. Как раз для молоденьких дам…. С тобой все в порядке? Ты перестала голосить уже очень давно. Я думал, maman выпустила тебя.

– Ой! Я просто заснула в этом отвратительном чулане. Стыдно вам, маменька, забыли обо мне!

– Душенька моя, Неточка, – сладко запела мать, обнимая девушку за талию, – прости старую дуру.

– Что вы, maman , – закричала Анета сердито, – вовсе вы не старая и не дура.

– Агафоклея Алексеевна, матушка! – взволнованный конюх вбежал прямо на середину комнаты, что само по себе было удивительным событием, потому как каралось строго и незамедлительно.

– Иван? – в голосе барыни послышались железные ноты. – Как ты посмел войти сюда?

– Чалый вернулся, барыня, – Иван опустил вниз курчавую голову, но голоса не убавил. – Один!

Опять сюрпризы! Но Агафоклея Алексеевна славилась тем, что никогда не теряла головы. В трагические моменты она начинала мыслить четко и быстро.

– Настасья, поднимись к Ефроксие Николаевне, проверь, дома ли она. Да птичкой, толстая корова!

– Нет-у-у!!

Вой Настасьи заставил всех вздрогнуть, а Анета испугано всхлипнула.

– Всем молчать! – прикрикнула барыня строго. – Неточка, радость моя, куда собиралась Зизи?

– Она поехала на пруд, маменька. За лилиями для меня.

– Так, – Агафоклея Алексеевна поднялась; сомкнув руки в замок, громко хрустнула пальцами и продолжила все так же решительно. – Иван, собирай мужиков и сети.

– Ма-а-а-менька-а… – голос Анеты начал дрожать, – что вы подумали, маменька?

– Мишель, успокой сестру. Я поеду к пруду.

– Не думаешь же, ты, Миша, – сестра металась по гостиной раненой птицей, будто с Фро случилось что-то ужасное?

– Конечно, я так не думаю, Нета. Но maman права. Нужно искать Фро.

– Сетями? – девушка побелела лицом, приближаясь цветом к своему платью.

– Я поеду туда, – Михаил решительно направился к двери.

– Уж не думаешь ли ты, что я останусь здесь одна, в полном неведении?

– Тебе лучше остаться.

– Никогда, ни за что!

– Тогда дай мне слово, что не будешь всем мешать, закатывая истерики.

– Миша, Марковы не закатывают истерик, когда речь идет о жизни дорогого им человека.

Брат протянул сестре руку.

– Идем. Я очень беспокоюсь за Фро.

Взошла огромная, красная луна, и небо покрылось мириадами звезд. Надежды не было. Фро исчезла. Пруд избороздили сетями вдоль и поперек, но тела так и не нашли. Потом облазали все прибрежные кусты – ни следочка, напоминающего о девушке.

Агафоклея Алексеевна осунулась и без того маленьким лицом, становясь похожей на древнюю старуху. На бледном лице Анеты чернели глаза огромными, растерянными провалами. Михаил был мрачен. Они стояли на веранде, а вокруг толпилась их челядь, такая же возбужденная и растерянная. Все смотрели в пугающие, темные глубины ночи, как будто ожидая, что из мрака объявится пропажа.

– Всем спать, – приказала сухо Агафоклея Алексеевна, – продолжим поиски завтра.

Лишь оставшись одна, железная барыня опустилась на стул и уронила голову в ладони, как обыкновенная скорбящая баба.

Глава 6

Прошка набил наливками целую корзину со всей осторожностью, на что ушло немало времени. Конечно, он не собирается все это сразу предоставить барину. Спрячет корзинку в кустах, чтобы не мотаться на лодке через речку туда-сюда, а подаст один графинчик со стаканом – все чин чином. Он даже полотенце с собой прихватил, чтобы повесить на руку, как у человека в ресторации.

Все же, прав Пафнутий – добром это не кончится…

Прохор задумался на мгновение, переставая грести.

– Ну-ка, вертайся, милай! – Манефа махала с берега ему пухленькой ручкой.

Одетая в темный салоп, низенькая, круглая, она напоминала охапку прошлогоднего сена, подгнившую от сырости и оттого черную и рыхлую. Да она и была рыхлой и мягкой. Чего нельзя было сказать о её характере. Уж Александр Львович-то прекрасно знал, кого послать к непутевому сыну. Её природная въедливость начала проявляться сразу же, как только Пронька причалил лодку к берегу.

– И что это, ты, голуба, там спроворил? – баба сунула свой мясистый нос в корзину под прикрытое полотенце. – Так, друг сердешный, решил Гришеньку в гроб вогнать? Тащи все обратно!

– Нешто возможно барину сопротивляться, – ворчал Прохор, спускаясь обратно в погреб.

Хоть он и ворчал, а все же был рад старой чертовке. Уж она-то сладит с Григорием Александровичем, всенепременно.

Он втащил бабу в лодку. Старуха ойкала и хваталась за скамейку обеими руками, как только посудина чуть кренилась.

– Пошто потащились в такую даль? – свирепо поинтересовалась Манефа, лишь только почувствовала под ногами твердую землю.

– Барин пожелали уток стрелять.

– Дурень ты, Прошка. Сколь раз говорила, держать Гришеньку подальше от ружья, когда он во хмелю.

– Нешто его удержишь…

– Тряпка ты безвольная, – бубнила старуха, семеня вслед за своим провожатым. – Тебе ли в услужении у графа быть? Скажу Александру Львовичу, чтоб отправил тебя на конюшню, навоз возить. Самое тебе там место.

Она ткнулась носом во внезапно застывшую спину мужика.

– Чего стал?

– Нету…

– Чего нету?

– Барина нету. Вот туточки лежал, когда я за наливкой отправился, – глаза холопа испугано метнулись к быстрой воде.

Матерь Божья Всезаступница, спаси и сохрани! Ежели барин в воду полез и потонул? Старый граф на кусочки порежет; месяц будет резать, пока не помрет Прохор лютой смертью.

– Ваша светлость… – тихо вскрикнул Пронька.

Манефа ткнула сомлевшего мужика в бок.

– Ох, дурень, ну и дурень! Смотри – вот следы вглубь зарослей ведут, а не к воде. Пошли.

В самом деле, влажный песчаный грунт хранил свежие вмятины, вселяя надежду. Восприявший духом Прохор помчался по следам в припрыжку, оставив старуху далеко позади.

Манефа тихонько трюхала следом, часто останавливаясь и переводя дух. Её полное тело не любило жару и сейчас обливалось обильными ручьями пота. И мысли суетные наполняли седую голову.

«Хорошо, надоумилась подрядить Пафнутия, топить баню…»

Кучер только что прибыл из имения, и помогал двум девкам таскать снедь в погреб, при этом больше норовя ущипнуть за крутые бока. Манефа враз пресекла этот бедлам.

«О-хо-хо… нет порядка между людишками. За всем глаз да глаз нужен, не то, что раньше. У покойного Льва Афроныча каждый свое место знал и исполнял все справно и чинно. А сейчас – один бедлам…».

Старуха вновь во что-то уткнулась и подняла вверх свои выцветшие до белизны, но все так же зоркие, как в молодости глаза. Прошка стоял перед ней красный и растерянный, ну совсем, как новорожденный теленок.

– Ну?

– Григорий Александрович там не одни, – холоп кивнул в сторону ольшанных зарослей, – с бабой.

– Ты ещё и бабу ему приволок, – Манефа рассвирепела. – Мало своих вертихвосток…

– Не было никакой бабы. Откуда взялась, ума не приложу.

– Да ты не хлебнул ли лишку? – невнятный лепет мужика начал раздражать старуху. – Пусти, антихрист, сама гляну.

Бабка удивительно тихо для своего тучного тела заскользила между кустами, как будто ветерок зашуршал нежно по верхушкам желтых лютиков и красноголовых липучек.

Картина, открывшаяся перед старухиным взором, была однозначна своей простотой. Под смуглым телом графа едва угадывалось белокожее тело женщины. Любовники, уже закончившие, как видно, свои битвы, мирно спали, согреваемые лучами уже стареющего солнца.

Манефа вовсе не растерялась.

– Бери его, – кивнула она Проньке, подхватывая своего Гришеньку под правую мышку.

Вдвоем они подняли графа с его сладостного пьедестала и, не раздумывая более, потащили к лодке.

Через некоторое время Прошка, подумав, произнес:

– Что-то девка и не проснулась даже.

– Жива ли? – старуха немного всполошилась, но тут же успокоилась. – Дышала ровно. Должно быть, уходил её Гришенька своим упорством, умаялась.

Прошка подумал еще немножко и брякнул:

– А ведь девка-то раньше нетронутая была, ей-Богу.

Скользнув взглядом по чреслам своего воспитанника, Манефа вздохнула:

– Охо-хонюшки. На, снеси ей рубль. – Она обхватила графа обеими руками, чтобы не

уронить, и добавила. – Да быстрее, черт конопатый, чай, не молоденькая я.

Пронька вернулся на поляну. Девушка все так же лежала, раскинувшись, прекрасная в своей наготе и открытости. Прохор вложил в её ладонь рубль и сжал хрупкие пальчики, чтобы монета не выкатилась. Он ощутил своими грубыми пальцами нежную кожу и снова глубоко задумался.

Манефа встретила его появление сердитым взглядом.

– Ты что, голубь сизокрылый, аль без ног остался?

Мужик пропустил её грубость мимо ушей и, подхватывая барина с другого боку, бормотнул:

– Ладная такая и руки нежные, как у ребенка малого. Не девка это, Манефа Провна, а барышня какая-то.

– Ишь, удумал, – старуха фыркнула. – Барышни благородные дома сидят с мамками и няньками, а не шляются по лесам дремучим…. Язык за зубами держи, – строго наставляла она, – не твоего ума это дело.

– Я что, Манефа Провна? Я – ничего.

– Вот так-то, милай.

Под легкую перебранку граф Бешкеков Григорий Александрович был благополучно переправлен через реку и препровожден, сначала в дом для отдохновения после трудов, хоть не праведных, но приятных, а потом в баню для очищения телесного и духовного. Ибо, Манефа Провна взялась за наставление своего дитятка на путь истинный безотлагательно и рьяно.

Глава 7

Ефроксия почувствовала озноб, внезапно охвативший тело.

Вот глупость!

Она захлопала ладошкой вокруг себя, пытаясь отыскать одеяло. Рука запуталась в переплетении чего-то мягкого и непонятного. Девушка открыла глаза, с недоумением оглядываясь.

Ужасно! Должно быть, она опять заснула в саду…. Тетя будет сердиться, особенно, если платье сильно помялось.

Рука девушки метнулась поправить одежду и заскользила свободно по гладкой коже. Фро дернулась и задышала бурно приоткрытым ртом. События сегодняшнего дня промелькнули перед ней сумбурным потоком, громоздясь одно на другое беспрерывной чередой. Кровь отхлынула от лица, а потом вдруг гулко ударила в виски пронзительной болью. Ефроксия с трудом поднялась, ощущая усталость во всем разбитом теле. А после первых шагов ей показалось, что она склеена из фарфоровых кусочков и сейчас треснет по всем швам. Совсем как тетина любимая ваза, которую они с Анетой уронили на Рождество, а потом наскоро слепили заваренной мукой в надежде, что их шалость останется незамеченной.

Они ошибались. Да ещё как! Агафоклея Алексеевна наказала сестер строго. Не смотря на то, что девочки были слишком малы тогда, она посчитала их маленькую хитрость проявлением коварного лукавства и приказала бить их по ногам розгами. Все тайное становится явным рано или поздно – девочки усвоили этот урок раз и навсегда.

Фро ступила в воду бестрепетно. Пожалуй, попади она в омут сейчас – не стала бы сопротивляться. Она даже желала этого.

Как будто бы нарочно, ее переправа на другой берег прошла благополучно. Девушка ступила босыми ногами на отлогий склон, усыпанный белым песком, уже остывшим в свете вечереющего неба и слегка влажным от сырости, тянущей с реки.

«Бог хотел взять меня на небо чистой, – с тоской подумала Ефроксия, – а я воспротивилась его воле и была наказана».

Именно, это была Божья кара! Да и как можно назвать то потрясение, что ей пришлось пережить?..

Выбравшись из кустов на небольшую поляну, Фро в изнеможении опустилась на траву. Она отжала косы, облепленные щедро зеленой тиной, чувствую свинцовую тяжесть в теле и отупляющую мозг сонливость. Она провалилась в сон, едва донеся голову до земли…

Можно ли было назвать сном это внезапное отдохновение, больше похожее на обморок? Потому как во сне к нам приходят видения, а Фро не ощущала ничего…

Из транса её вывела режущая боль, разрывающая низ живота на части. Ефроксия закричала, но крик её потонул в чем-то влажном и теплом, накрывшем её испуганные губы. Она попыталась уйти от настойчивой боли, посещавшей тело в ритмичной последовательности, но ей не удалось шевельнуться под придавившей к земле тяжестью.

Постепенно смысл происшедшего дошел до возбужденного мозга, и девушка оцепенела от ужаса: она потеряла невинность. И что самое страшное, даже не знает с кем.

Мужчина мял её тело неистово; сильные пальцы бродили по всем закоулкам, не зная стеснения, а горячие губы терзали её рот лихорадочно и неутомимо.

Фро ощутила вкус сливовой настойки, исходившей от мужчины, терпкий, пропитанный кардамоном и имбирем. Тело, соединенное с ней в одно целое, перекатывающееся грудой сведенных в напряжении мышц, внезапно резко дернулось и обмякло, закрывая девушку почти полностью. Ефроксия решилась, было, открыть глаза, до сего момента плотно зажмуренные, но мысль, посетившая её, была столь устрашающа, что веки сомкнулись ещё крепче.

«Фавн! Лесной дух!». Кто же ещё мог оказаться посреди заросшего лесом острова, в полном уединении от мирской суеты?

Чувствуя, как теплое дыхание шевелит ее перепутавшиеся пряди, Фро лежала неподвижно. Дыхание было глубоким и ровным. Похоже, нечистая сила изволила предаться сну… ежели вообще способна спать…. Надо выбираться, не то он благополучно её придавит.

Фро осторожно пошевелилась и тут же почувствовала внутри себя нарастающее растяжение. Тело, только что расслабленное, вновь налилось силой. А возобновившиеся толчки стали глубже и сильнее. На этот раз все длилось дольше и совсем не собиралось прекращаться. Мускулистое тело сверху стало влажным и жаркий шепот у самого её уха, только что покрытого легкими поцелуями, был полон призывной неги.

– Что ж ты, милая, помоги мне…

Мужчина, теперь уже не было сомнения, что это именно человек, из плоти и крови, о чем-то просил её. Слов Фро не разобрала, только догадалась, что все ЭТО может закончиться быстрее. Фро подняла бедра, встречая очередное вторжение. Что ж, она действительно хочет, чтобы все это побыстрее закончилось.

Любовник стиснул её ягодицы и со стоном выдохнул:

– Да-а…

И в этот момент Ефроксия ощутила власть над сильным мужским телом, недавно таким чужим, пугающим, а теперь почти желанным. Чувство было таким новым и пьянящим, что девушка, забыв о саднящей боли, встречала каждый новый толчок трепетанием широко разведенных бедер.

А жаркий шепот, перемежаемый горячими поцелуями и легкими укусами, подстегивал, заставляя выгибать тело уже в каком-то горячечном упоении.

– Милая моя…красивая моя… душенька моя…моя…моя

Напряжение во вздернутых вверх бедрах закончилось неожиданно какой-то сладкой, тянущей вспышкой внутри – где-то, во всем теле, упоительно ёкнуло и растеклось жидким пламенем по жилам. Фро потрясенно всхлипнула и почувствовала вновь опустившуюся на неё тяжесть, расслабленную и умиротворенную. Чарующим ощущениям не дано было долго занимать душу Ефроксии.

Голос Агафоклеи Алексеевны громогласный и суровый прозвучал в ушах девушки колокольным набатом:

– Блудница!

Фро лишилась сознания второй раз за день…

Колючка чертополоха вонзилась в босую ногу, и Ефроксия торопливо заковыляла к кустам, где по её мнению должны были находиться лошадь и одежда. Платье лежало на том же месте аккуратной кучкой; башмачки высовывали заостренные носики из-под листа мать-и-мачехи…. Чалого не было. Лишь взрытая копытами земля говорила о некогда его присутствии. Фро даже не удивилась. Так и должно было быть. Этот ужасный день не мог закончиться благополучно. Девушка потянулась к платью и обнаружила нечто, зажатое в левой руке. Интересно, почему она не обратила на это внимание раньше? Даже плыла со сжатым кулаком…. Может быть, там что-то важное?

Ефроксия развела холодеющие пальцы и тупо уставилась на монету в своей руке. Хохот вырвался из груди неожиданно хриплый и горький. Цена её непорочности – кусок презренного металла. Подавляемый прежде страх от попрания основы нравственности обрушился на взлохмаченную, мокрую голову разом, доведя, наконец, весь ужас создавшегося положения до полного осознания.

Фро вытерла ладонями готовые пролиться слезы и сказала громко и зло:

– Я найду тебя и заставлю горько пожалеть.

Воспоминания о внезапно полученном наслаждении были изгнаны из сердца навсегда. Поддерживаемая бушующим в душе негодованием, Ефроксия бодро направила свои стопы к дому. Но вскоре решимость сменилась безмерной усталостью, и девушка еле волочила ноги по пропадающей в темноте дороге.

Глава 8

Лишь только краешек солнца позолотил небосклон, в Шишкове все пришло в движение. Агафоклея Алексеевна, как всегда собранная и безукоризненно одетая, руководила предстоящими поисками.

– Иван, бери троих – и в сторону тракта, лугами, под каждый кустик, в каждую ямку. Пелагея, ребятишки пусть обыщут дуброву. А ты, Миша, – она повернулась к сыну, – езжай в Коломну к исправнику. По дороге загляни к Лунгиным. Может быть, Зизи задержалась у Софочки.

Михаил согласно кивнул, но в его потухшем взоре Анета прочла приговор. «Мы ищем труп», – страшная мысль пронзила девушку. Она покачнулась и закричала отчаянно:

– Ефроксия!!

– Я здесь, Нета.

Слабый голос раздался из сада, и Фро предстала перед всем честным народом, растрепанная, пропыленная, с изможденным лицом.

– Чалый сбросил меня, – лепетала сухими губами Фро в звенящей тишине. – Я упала… долго лежала, потом пошла домой… заблудилась. Я всего лишь хотела немного покататься.

Напряженная тишина стала невыносимой. И тут Агафоклее Алексеевне, впервые за все прожитые годы, изменила выдержка.

– Ты просто решила покататься, – каким-то стеклянным голосом произнесла барыня и вдруг завизжала страшно. – Настасья, розги!

Розги? Ещё и розги! Ефроксия поняла, что этого ей не перенести. Глаза подернулись пеленой, девушка упала в пыль, погружаясь в спасительное небытие.

– Зизи, деточка моя… – тетушка испуганно охнула, и не в силах сделать шага на дрожащих от нервного напряжения ногах, опустилась в кресло. Тут же её голос властно загремел над оцепеневшими домочадцами. – Иван, быстро за доктором!

– Ещё чего! – сердитый голос няньки был ей ответом.

Настасья с невероятным проворством для своего тучного тела метнулась к девушке и сграбастала в свои мощные объятия, не хуже дюжего мужика приподнимая обмякшее тело.

– Сами справимся. Уж лучше бы приказали баньку истопить побыстрее.

Агафоклея Алексеевна потеряла дар речи от такого непочтительного обращения и, растеряно взглянув на сына, как будто ища у него поддержки, произнесла �