Выбор

Каждый день мы осознанно или нет делаем выбор, который определяет, какой будет наша жизнь. Каждая история, рассказанная в книге, это отражение принятых решений каждым из героев.

Во всем, что происходит с нами – мы и причина, мы и следствие. За причиной – характер,

настроение. За следствием – непонимание, неверие, непримиримость, злость, отчаяние… – и… примирение.

Несдержанность приводит ко всякому многому, порой к непоправимому.

Некомпетентность и самоуверенность сталкивает лбами с немалыми последствиями.

И сегодня, шаг за шагом, мы строим – завтра. С нами происходит именно то, что свойственно – только нашему характеру, амбициям и реакциям на события.

Посвящается Марине «Неугомонный мой сверчок»

Дина повернула голову на скрип входной двери. Перед ней стояла высокая девушка с прямой осанкой. Красивые глаза. Густая копна каштановых волос, шпильками уложена сзади.

– Здравствуйте. Марина.

– Дина. Здравствуйте.

Дина про себя отметила, их объединял уставший взгляд. Марина подошла к кислородному кювету, – Такой крохотный. Он не доношенный? Вас из роддома перевели?

– Да.

Пожалуй, в них было еще одно общее – они привычно не сюсюкали детей.

– Моему Ванечке полгода. Он сейчас в процедурном, а меня отправили в палату. Он родился здоровым и ни разу не болел. Однажды вечером у него поднялась температура. Сказали менингит. Взяли пункцию. Теперь он не сидит-не ползает, не смеется, не тянется ручками, ни на что не реагирует. Днем и ночью издает звук, врачи его называют «мозговой вой». Уговаривают, сдать в дом инвалидов, говорят, больше в себя не придет. Но, я не верю. Этого не может быть. Ванечка сильный.

Дина слушала ее ровный голос и из рванных предложений ничего не понимала. Что значит неправильно взяли пункцию и уговаривают сдать ребенка?

– Мамочка, принимай сына. – Медсестра положила малыша на кровать. – Скоро обед, мамаши.

На кровати лежал крупный ребенок. Если не издаваемый им утробный звук, Дина не поверила бы, что он болен.

– Ванечка, мой родной. – Марина наклонилась к сыну, поцеловала, погладила лицо, прикоснулась губами к его ручке, повернула ладошки вверх, вдохнув в себя их запах. – Ты, мой богатырь. Скоро весна, мой хороший, и ты встанешь на ноги. Я верю. Я знаю это.

– … Летом будем жить на даче, мой дорогой. С дедушкой будешь ловить рыбу и раков. – ласково шептала Марина.

– … Дедушка купит тебе велосипед. Какого цвета ты его хочешь зеленый- синий? Будем с тобой наперегонки ездить на даче, во дворе, по проспекту. О, ты даже сам на нем будешь ездить в садик. Ты же, пойдешь в садик? – говорила, спрашивала, утверждала Марина.

– … Когда подрастешь, пойдем на лыжах. – мечтала она, наблюдая за хлопьями вальсирующих снежинок.

– … За кустами с крыжовником папа построит тебе шалаш, нет мы лучше поставим индейский вигвам, головы украсим перьями, а бабушка сошьет тебе набедренную повязку. Она безустанно ходила с ним по палате, баюкая в пол голоса пела «за печкою поет сверчок… угомонись, не плачь сынок… вон за окном морозная… светлая ночка звездная…» ее пение было переполнено неизмеримой любовью. И каждое слово резало безысходностью. Ванечке, врачи не предвещали ничего хорошего.

– Дина, извини, я слышала, к вам из Алма-Аты едет профессор из института педиатрии. Прошу, пусть он посмотрит и Ванечку. Ведь Ванечка родился здоровым, просто не удачно взяли пункцию. Я умоляю тебя.

На нее смотрели глаза полные слез. Дина взяла ее руки. – Конечно он посмотрит и Ванечку, и других детей.

Не сговариваясь, они заплакали. Едва переступив двадцатилетие, они враз повзрослели с обрушившейся на них бедой.

Дина подошла к Марине, стоявшей у окна, и обняла ее за плечи, – Тебе надо в горздраве встать на очередь.

– Нас не поставят. Профессор сказал, шансов нет, даже ничтожно малого, даже одного процента. Нам не дадут занять чье-то место. Мы безнадежные. – Она, села рядом с кроваткой сына, – Ванечка, малышочек мой. – Безжизненный голос был сух и пуст.

Дине пора в аэропорт, но она не решалась оставить Марину. Сын лежал в кислородном кювете машины «скорой помощи». Они улетали на лечение в институт педиатрии.

«Мы безнадежные» беспощадно закрутилось в голове, зажужжало в ушах, немотой проносилось языком под небом. Казалось, от слова не избавиться.

Марина. Высокая. Гордая. Вдруг опустились ее плечи. Тело содрогнулось в немом молчаливом рыданье. Она выпрямилась. Одернула юбку. Подошла. И безнадежность повисла в воздухе. Безнадежность зажила своей жизнью. С каждой секундой набирая силу. Это – ВСЕ. Безнадежность не давала им шанса, даже «ничтожно малого», как сказал профессор, даже вот такого крохотулечно-маленького, но все-таки одного процента. Это – ВСЕ. Безнадежность зазвенела в тишине палаты. Безнадежность засвербела сердце. Вкралась в глаза. И глаза безнадежностью смотрели на все – на мир, реальность, на завтра, на бесперспективность. И казалось, твоя жизнь – это немота звуков, немота движений.

Они смотрели друг на друга. И эти уже не беззаботные молодые мамы, взявшись за руки крепко сжали хрупкие, тонкие кулачки.

– Дина. Вы только выздоровейте за себя и за нас с Ванькой. Не сдавайся и не сдай его. Я не сдамся и не сдам его. Мы вместе до конца. Даю слово, и ты дай слово.

– Даю слово, – прошептала Дина, чтоб не разрыдаться в голос. Минуту назад она в полной мере ощутила гнет безнадежности.

Дина шла по коридору больницы. Шла и плакала. Шли слезы. Шли ноги. Бежали мысли. Бежали слезы. Безнадежно бежали месяцы. Институт педиатрии. Вера Павловна, заведующая отделением неврологии, после планерки с мамами вела один разговор, – Милые мои, мамочки. Подпишите, откажитесь и это не предательство. Да поймите, дурехи, практика показала, свыше 90% мужчин рано или поздно уйдут от вас со словами, у него не мог родиться такой ребенок. Такие больные могут жить и 30 лет. Они будут расти, не узнавая вас. Жизнь продолжается, нарожаете здоровых детишек.

Шли дни. Сменялись сезоны. Дина редко по телефону разговаривала с Мариной, и они безрадостно поддерживали друг друга.

Шли долгие месяцы реабилитации. Мамы в отделение приходили утром к шестичасовому кормлению, уходили к часу ночи, независимо от возраста детей. Сын в катетерах лежал в кислородном кювете, без реакций, лишь билось его маленькое сердечко. Дина не верила, в необратимый итог. Мама говорила: «Что бы не происходило, не сдавайся. Проблема – это временная трудность, здесь и сейчас. Завтра проблема останется во вчерашнем дне.». А туда Дина сумеет плотно закрыть дверь. Такой опыт имелся.

Однажды, переступив порог отделения (их палата первая, напротив гардероба), Дина не услышала привычного «мозгового воя». Поняла, сына нет. Она не бросилась в палату.

Прошла в гардероб, переоделась, постояв перед дверью, вошла. Кювет стоял у окна, с правой стороны. Она не смогла приблизиться и увидеть то, чего боялась. Вытянувшись струной, не спешно подошла к окну, не отрывая взгляд, смотрела на горы. Мысленно обращаясь к сыну, что за столько времени крошечной жизни он ни разу не почувствовал ее запах, не отличил ее рук от рук десятков женщин, работавших с ним, ни разу не услышал ее голос. Не увидел солнце, этих ослепительных гор, не вдохнул воздух, не успел поиграть с братом, ждавшим их дома. А теперь его нет. Горечь наполняла. Жалость, жарким языком лизнув, молоточком застучала: как позвонив сказать о случившемся? Столько сил, надежды было в мучительном ожидании выздоровления.

Мысли Дины нарушились движением в кювете. Она знала, это невозможно. С первых минут рождения он неподвижен. Младенческое гуленье, приняла за галлюцинации. Не повернула головы. Устало закрыла глаза, хотелось верить, этим движением разрешатся сомнения. Побежали слезы. Она, как та обезьянка, закрывающая уши, глаза, рот – ничего не слышу, ничего не вижу. Это усталость и ее желание. Но шорох и звуки не прекращались. Почувствовалось теплое дуновение и будто запах мамы обдал лицо. Дина открыла глаза. И… И сон наяву – родная улыбка, глаза в лучисто-ласковых морщинах, незабываемые милые складки губ. И ее руки простирались к ней. Мама беззвучно от нее отдалялась то ли ввысь, то ли к манящим белизной вершинам гор. Словно в воздухе показался прощальный жест. Дина до боли вцепилась в подоконник, не в силах закричать. И только мысли, разбивая между ними пространство, молили: «Мама, не уходи, прошу, останься! Так плохо без тебя. Прошу, не оставляй меня! Мама!!!»

И вновь, воздух коснулся волос-лица, казалось, она услышала: «Обернись, родная. Ну же, смелее». Сходя с ума, Дина медленно повернула голову и, как мама и говорила, – словно волшебство, словно по мановению палочки, сквозь пелену слез увидела, ручки-ножки сына хаотично шевелились, глазки не смотрели вверх, были обращены на нее. Она бросилась к нему, откинув крышку кювета, взяла в дрожащие руки погремушку, стала греметь возле правого уха, малыш тихонько поворачивал голову на звук, прогремела погремушкой у левого уха, и он опять повернул голову. Не веря в чудо, повела игрушкой перед глазами и сын тихонько гуля, водил глазами за ее рукой. Не веря в происходящее, в его кулачки дала указательные пальцы, и малыш обхватил их. Она сняла катетеры и взяв его под подмышки, попыталась поставить. Но мальчик слаб, ножки подгибались, он не держал голову. Дина вынула сына из кювета, осторожно поцеловала. Прижав его к себе, подошла к окну, надеясь увидеть маму, родную и единственную на свете. Маленький комочек, который за время реабилитации не набрал веса самостоятельно дышал и осознанно осмысленно водил глазами. Дина тихо плакала, вглядываясь в небесную даль, пытаясь заглянуть за вершины гор, куда ушла мама. Она благодарила Его на верху, вернувшего малышу сознание, движение и жизнь. Она благодарила маму. Дина знала: где-то там, на небесах оберегая свою девочку, она просила ЕГО за свою дочь.

Дина с сыном на руках бежала по коридору. Мамы выбегали из палат, обнимали их, целовали и поздравляли вместе плача. За долгое время нахождения Дины в клинике, это первый случай возрождения. До прихода врачей оставалась уйма времени. Видя, как радость мам сменялась нескрываемой тоской боли и горя, не раздумывая, Дина положила сына в большую сумку, повесила через плечо, и не торопясь, вышла из отделения. Теперь в жизни все будет хорошо, как и говорила мама…

После института Дина с сыном уехала на море. Вдалеке от города нашла небольшой, нежилой дом. Туалет на улице. Пустой колодец, наполнила водовозом. Газа нет. «Ну, и бог с ним», подумалось ей. С рассветом, они уходили на море. Безлюдно. Утро начиналось с морских ванн. Малыш лежал на ее руке, Дина, поливая его, разговаривала с водой, чтобы она дала крепость костям. Голову слабо, но держал. Она старалась отгонять одолевавшие мысли. Но, вспоминались страшилки Веры Павловны, что она совершает большую ошибку. «Ты не понимаешь, в нашем отделении не бывает не то, что положительных, а положительного результата. Вот он результат. Минимум год под наблюдением. Ты отказалась от лечения. Без назначения не надейся на чудо. Чуда не будет.»

В эти минуты небогатый репертуар песен громко шел маршем. Песни переходили на сказки Чуковского и Пушкина. Малыш, лежа на животе безропотно подчинялся. Она на грани отчаяния, аккуратно подправив ему голову на бок, переходила на общий массаж начиная с пяток. Смуглая кожа растертого тела становилась бордово-синей. После каждого утреннего массажа, положив его животом на песок, стопы упирала на ладонь и двигала его вперед. На этом упражнении старший сын пространство преодолевал рывками. Но этот ее малыш плавал в песке, под напором ее рук и воли. К десяти утра возвращались в дом. В тени, расстилав на песке одеяло с пеленкой и укладывая сына приговаривала, «земля даст сил». Готовила завтрак. Подвязывая слюнявчик, мечтала вслух, «с каждой ложкой каши, ты становишься сильней, верь, скоро ты выкинешь слюнявчик и скажешь, – Мам, ну ты даешь, я, что маленький? Я же пацан. Мне на фиг не нужны девчачьи слюнявчики. Ты вырастешь здоровый, а мы с братом твои верные друзья. Один за всех, все за одного. No pasaran, сынок». После завтрака возвращались к морю, где их ждал самодельный падающе-порхающий навес из прутьев и простынки. И снова часами массажи-массажи, затем упражнения и вновь массажи. Преодолевала усталость. Вспоминала, как старшему сыну в младенчестве напевала Толкунову, «ты заболеешь, я приду… боль разведу руками… все я сумею… все смогу…»

Дина не страшилась знойного солнца загорев дочерна. В них с трудом можно признать городских жителей. Пообедав, возвращались на море и до ночи не выходили из воды. Звездное небо под мерный шум моря, как бы говорило «вы не одни, мы с вами». Прогретое за день море позволяло делать массаж в воде, ласково пошлепывая прибрежной волной. Дина тихо напевала, «видишь, звезда в ночи зажглась… шепчет, сынишке сказку… я растоплю кусочки льда… я не могу иначе».

Ночью в сарае, под керосиновую лампу продолжалась работа. Поставив его лицом к стене и, подпирая со спины, переставляла ножки. Иногда устало и отчаявшись сидя спиной к спине разговаривала с ним разговаривала и разговаривала. И так изо дня в день. Он не плакал. Упражнения принимал молча. Этого Дина тоже страшилась. Вдруг не заговорит? Черт бы побрал эту Веру Павловну… и произносила слоги, четко и медленно. Выручал Маршак. Малыш рос. Набирал вес. Крепчал. Держал голову. Ножки, ручки наливались силой.

Дина ставила его в воду, поддерживая, пыталась с ним ходить. От того, что не получалось, хотелось кричать, но не позволяла себе, боялась расслабиться. Вспоминалась Марина, «…слышишь, не сдавайся». И перекрикивая шум волн, обманывая себя говорила, «Вот какой ты молодец. Чувствуешь, получился шажок, раз и все. Давай малыш, работай. Еще шаг и еще раз, у нас с тобой все получится. Мы команда. Жалко твоего брата с нами нет. Ты бы уже давно побежал за ним.».

Где б не заставал их дождь-ливень, она ставила малыша в лужицы и смеясь говорила ему уворачивающемуся от бьющих по лицу размашистым каплям, что, когда он начнет ходить, они будут под дождем водить хороводы, прыгать по лужам и играть в «кондолы».

Наступил день, когда ножки его держали не подгибаясь. Наступил день, когда он сделал слабый, но рывок. Наступил день, когда в сарае, опираясь спиной на ладони матери, сделал слабый, но шаг. Пора собираться.

С годами мыслями возвращаясь в тот этап жизни, она всякий раз благодарит, что этот период пришелся с мая по жаркий октябрь. Она была уверена, что чудо произошло благодаря морю и солнцу.

Она вернулась с сыном в город, откуда все начиналось. Город мамы. Город, где ее ждал сын. В этот же день пошла к Марине. Дверь отворила ее мама, которую не узнать. Седая. Впавшие глаза. Махонькая. Сухонькая.

– Дина… Диночка… – слова глухо упали вниз.

– Нина Андреевна, здравствуйте. – Дина вдруг не смогла произнести ни слова. Стало душно. Страшно.

– Проходи. – Слегка качнувшись, Нина Андреевна посторонилась.

– Нина, кто пришел?

– Не волнуйся, Коленька, это Дина.

– Дина? Кто это?

Нина Андреевна, провела Дину на кухню. – Диночка, чай?

Дина отчего-то все не спрашивала про Марину с Ванечкой. На столе одиноко стояла ваза с вареньем из прозрачных ранеток на ветке. Чай остыл. Покрылся холодным неприютным налетом зелено перламутрового оттенка, как у мухи падальщицы. Дина с ужасом слушала тихий рассказ Нины Андреевны. Провожая взглядом движение истончавшейся кожи рук. Изогнутые пальчики теребили, разглаживали вязанную крючком скатерть, надолго застревая в узорах, затем вновь теребивших, гладивших, словно желавших разгладить шероховатость и задуманную вязь ажура. Через коридор доносились тяжелые вздохи Николай Николаевича. Казалось, в этот дом не врываются звуки города. Отключено радио. Не включается телевизор. Никто не желает ни слышать-ни смотреть. Достаточно своей истории. Хватает своего горя.

– Ванечка не вышел из состояния, в котором ты видела его в последний раз. Нам с Колей было больно наблюдать Марину, не покидающую его ни днем, ни ночью. Нас убивали ее мечты, думаю, ты понимаешь, о чем я. Зима. Пурга. Метели. Дожди. Жара. Раннее утро. Ночь. Мы ходили по городу. Сидели в кулинарии. Марина словно забыла, что у нее есть муж. Сережа с порога бежал к ним, не выходил из спальной до утра. Предложишь горячего чаю-пирожков, а он, как Марина, ничего не хочет. И не знаешь, кому больнее – ему, не смеющего с подушкой уйти в зал, остаться у друга посмотреть футбол, или нам, родителям, чей единственный ребенок сходит с ума со своим единственным ребенком. Иногда впрямь, казалось, она сошла с ума. Врачи предложили сдать Ванечку. Она словно не слышит. Купала, кормила, одевала и все время разговаривала с ним. Мы взяли ответственность. Попросили Марину сходить за молоком, сославшись, что папа плохо себя чувствует. Как только она ушла, врачи с Сережей забрали Ванечку. Марина с порога спросила, – Почему тихо, что с Ванечкой? – Бросила бидон. Ринулась в комнату. Мы не решились пойти следом. Она все поняла. Мы услышали звук открываемого окна. Когда поняли, было поздно. Она не мучилась, ушла сразу.

Дина шла по проспекту. Слезы застилали видимость. Вспомнился институт педиатрии. Мама Настеньки из Караганды, семнадцатилетняя соплюшка, девчонка–девчонкой, колченогая, тонюсенькая, с жиденькими косичками, конопатая, всегда в одном ситцевом платьишке. Однажды поставила подпись под заявлением и вышла из кабинета Веры Павловны. Никто из мам не осудил и не обсуждал случившееся. Кто как мог поддержал ее объятием-похлопыванием, приласкав-погладив. В отделении мамы мало разговаривали. Свободное от процедур время гуляли с детьми. Кто-то, поставив на свои ноги безжизненные ножки ребенка, ходил в надежде на чудо. Кто-то катал детей в колясках. На скамейке читал сказки, показывая иллюстрации в отсутствующие глаза. Утром выяснилось, та самая, которая сама ребенок, мама Насти, с торчащими коленками, с косичками, как согнутые прутики сбежала из института вместе с Настей. Вспомнился последний разговор с Мариной «Дина, вы только выздоровейте, за себя и за нас с Ванькой. Слышишь, не сдавайся и не сдай его. Я не сдамся и не сдам его. Даю слово, и ты дай слово.» Наверное, у мам безнадежно больных детей, негласный кодекс «не сдаваться».

Дина не шла. Дина бежала к однокласснице Танюшке Носковой. Бежала неуклюже, отталкиваясь от земли негнущимися ногами, нелепо разбрасывая руки то в стороны, то расстегивая ворот. Казалось, ноздрями чувствует парящее движение Марины в воздухе. Бежала она. Бежали слезы. Она спотыкалась. Терялись мысли.

Танюша с детьми была в зале. Казалось, комната окутана белой густотой солнца. Толстые, словно прутья, лучи расширяясь по диагонали пронзали светлое пространство. Свежий воздух свободно заходил с балкона играя прозрачной тюлью. Белые солнечные зайчики отражением смешно прыгали на стенах. Слышалось здоровое гуканье-агуканье. Удары игрушек на пол, на обеденный стол, за которым Татьяна кормила сыновей. Жизнь била ключом. За год болезни сына, Дина забыла эти здоровые звуки. Как они слышатся, бьются, гукаются, стучатся. Звуки здоровья. Звуки полноценной жизни. Даже плач здоровый, а не тусклое бесцветное нытье. И бросившись к Тане, Дина зарыдала. Вспоминала больницу. Ванечку. Марину. Ее силу. Ее красоту. Ее голос. Ее любовь. Ее верность. Ее надежду. Ее мечты. Надежда, мечты, любовь ушли с Ванечкой. И верность ее больше никому не нужна. И Марина поняла, больше не кому петь – «ты спи, а я спою тебе… как хорошо там на небе… как нас с тобою серый кот… в санках на небо увезет…»

Милая, милая Марина. Красивая. Сильная. И так сильно умевшая любить… И Дина сыновьям, позже внукам, пела колыбельную Марины – «ну отдохни хоть капельку… дам золотую сабельку… только усни скорей сынок… неугомонный мой сверчок…»

март 2006 г.

Точка невозврата

Точка невозврата – кризисный предел переломно тонких граней чувств, где контроль не заиграться, зыбка, иначе перемкнет сознание.

Точка невозврата – стоит переступить, и это значит навсегда остаться там.

Точка невозврата – когда мозги назад вернуть невозможно, процесс разрушения принял необратимый характер, рубеж пройден.

Судьба или выбор?

Первым кого я увидела, войдя во двор дома, был Сережка, сидевший на скамейке перед подъездом. Он пришел проститься с моим братом, но я его не узнала. Мы встретились взглядом, он встал и ссутулившись пошел в сторону Пулькиного двора. Кто-то отвлек, я не заметила его уход. Подойдя ближе к подъезду, взгляд споткнулся на опущенных плечах уходившего. Вспомнились его глаза, память напряглась… Сережка! Сережка Каюков! Мысли вскинулись словно в лихорадке, не может быть!

Вернулась домой в Алматы. Вскоре приехала Лариса Каюкова, сестренка Сереги. Мы росли в одном дворе, где стояли обкомовский дом и дом офицеров. Дети двух домов были одной командой. Переодевшись после садов-школ, мы сломя голову неслись во двор вливаясь в игру. Единицы ни с кем не играли и неизвестно, чем они занимались на каникулах, выходных, буднях? Вот Сережка из их категории, его с нами не было. Лишь сейчас задумалась, где-с кем, и играл ли, был ли в его жизни штаб и был ли он в нашем бомбоубежище, кого, пыхтя и вязня валенками в снегу, возил на санках, с кем ходил на лыжах на Чаган? С Лариской все было, может оттого, что одногодки? Сережка старше нас на три года, что не мешало ему дружить со Славкой Михайловым, с которым мы учились в параллельных классах, что не мешало нам дружить с Сашкой Пасечным и Галкой Каиргалиевой ровесниками Сереги или с Ерланом Шумбаловым, который младше нас.

Поколение старших на нас внимания не обращали. Я кроха восхищенно провожала Галку Шакобасову. Прошло полвека, она для меня так и осталась утонченной с неким превосходством, нежная, тонкая, гордая, медленно поворачивающая голову и невозмутимо-тихим голосом отвечающая. Богиня! Кто был снисходительным до нас клопышей, без высокомерия, ее брат Марат, мог улыбнуться, бросить шутку. Его ровесник Бахчан головы не повернув, семеня пересекал двор.

Самый старший, Эрик Акмурзин. Князь, повеса, красавец, легкий, шальная улыбка. И всегда элегантен. Аристократ. Мы, носящиеся с кукольными колясками, хором с ним здоровались, он, хмельно улыбнувшись, слегка склонив голову, мило с нами расшаркивался. Мы, покачивая кукол, закатывая глаза, мечтали о таком, как он в будущем. Встречи с Эриком, это теплые воспоминания. Мы незаметно из сандалий встали на платформы, взрослели, превращались в дам. На любом нашем этапе он при встречах с нами галантно улыбался, кланялся, целовал нам руки. Князь, и им он остался.

Серега подростком был высокий, крепкий, густой румянец, цепкий взгляд. Когда он с ребятами стоял у ворот, мы почуточку взрослеющие, но не наигравшиеся, носились по двору и румянец на щеках у нас рдел не от стоявших рядом молодых ребят, а от вольного детства. Спустя год-другой, вооружившись тушью «Ленинградская», распустив волосы, надев платформы, гадая на рождество и проводя вечера в беседке под гитару, сменили тех, кто стоял перед воротами до нас. Незримая смена поколений.

Мы с Ларисой на террасе пили чай, говорили кто-где. Она, кивнув, бросила куда-то в воздух, – О, Сережка, – прозвучало словно он прошел рядом. Вспомнился взгляд на скамейке, ссутулившиеся плечи, тяжелая поступь стариковской походки.

– Все покатилось с уходом мамы, – начала рассказывать Лариса, – у Сережки нарушилась целостность жизни, сказалась лишенность маминого внимания. На него было больно смотреть. Он привык получать, ему казалось виноваты все, кроме него. Ранимый, чуткий.

Мама защищала его от всех и всего.

Он сломался в 10 классе, узнав от Славки, что не родной, приемный. Серега ему рожу набил. В этот день в доме стоял страшный переполох. Родители после усыновления сменили адрес, переехав на Ленина. Когда мама уходила я спросила, «Мама, что ты хочешь?» Ты не представляешь, она ответила, «Хочу его матери в глаза взглянуть. Всю правду Вахромовы знали, все хотела расспросить, да так и не собралась, знаю лишь, что Сереженьку на третий день в детский дом сдали.» Мама его больше всех любила, горько говоря, «Если у Сереженьки плохо и у меня плохо, мне больнее.» Думаю, причина ее ухода сын. Первым ударом для нее стало, когда он перестал следить за собой. Сережку возвращающегося ничего не помнящим, принимала на свои плечи с порога, «Сереженька, ну что ты» доведет до постели, разденет, спиртом протрет тело, пострижет ногти. Она служила ему. Редко кто умеет так любить: ни слова упрека никогда. Ни в чем его не винила, бывало, разозлится и лишь скажет, «Сереженька, встану пройдусь… ты же мне жизнь даешь.» В холодильнике для сына у нее всегда свежее молоко, фрукты. Заболев, наказала, прибегать готовить ему завтраки. У меня семья, муж, дочь, но обещание я исполнила.

Владимир Варфоломеев, губернатор г. Буй ругался, узнав о случившемся, «Анна Андреевна, вы словно железная леди, почему молчали? Я б его определил в монастырь, его б не выпустили, пока он в себя не пришел.»

Когда мамы не стало, спрашиваю его, «Сереж, может что хочешь?» Он отшучивался, «Джентльменский набор: выпить и покурить». А ведь поклялся на могиле отца. Цели не было, зато идей полно, при других обстоятельствах далеко пошел бы. В 90-е он был одним из богатых людей города. Удачливый, все шло в его руки. Бизнес начинал с женой Женей. Сажали бахчу, держали скот. Ее гостеприимство и щедрость не имели границ. К примеру, увидев работницу босиком и, если размер один, не задумываясь отдавала свою обувь. Но ревнивая. И мама, пока они друг друга не убили, Сережку забрала. Он женился на Свете. Стремительно поднимал новый бизнес. Появились собственные магазины. Построил двухэтажные дома. «Падение» началось с той самой проклятущей, которой обмывались успех-удача на обедах-ужинах в ресторанах, с новомодными джинами-вискарями.

Когда Света его выставила, он пришел к маме. Этот момент важен во всех не «love story» – куда вернуться, когда все г-вно. Когда с Серегой произошло непоправимое и он «не раз» нуждался в помощи и во все эти «много-много раз» к нему мчалась Женька, забирала к себе. При том, что из-за диабета потеряла зрение. Несмотря на незрячесть – его в бане искупает, на ощупь приготовит еду и с ложки покормит.

Как-то его нашли в бахчах, телефон потерял. Милиция таких определяет в спецприемник. Женьке позвонили, она слепая примчалась, поручилась, забрала. Так и жили без семейных отношений, помогая друг другу. Мама ее сторонилась. Женька молодец, часто звонком интересовалась, не надо ли чего Анне Андреевне? Мама надеялась, Сережка со Светой сойдутся, помогая ей во всем. Да и Сережка любил Свету, звал ее только Светулек.

Я не сразу поняла, что пришла беда. Мама никогда не жаловалась, думаю, ей стыдно было. Он чаще приходил пьяным. Как-то забежала к маме, слышу повышенный Сережкин голос. Иду к маминой спальной, она его уговаривает, «останься дома, стыдно Сереженька». Думаю, черт побери, что происходит и зашла без стука. Приехав к себе, позвонила его жене, выяснить, что у них?

Света в их второй пятилетке сделала попытку начать все заново, но боги отвернулись от них. День ее рождения. Сережка трезвый, ее нет и нет, он нервничает. Простое стечение обстоятельств. Она на таможне, груз арестован. У Сережки сердечный криз. Мама, почувствовав неладное, поехала к нему, с чьей-то помощью взломала дверь. Он в коме пролежал шесть дней. Врачи сказали, придет в себя будет «овощ». Слава богу, он вернулся, правда не ходил. Света забрала его с условием, он живет на первом этаже, она на втором. Он потихоньку ходил, она потихоньку упрекала, зудела. Он сорвался. Она отправила его в одиночное плавание. После очередного криза у него «крыша поехала». Два дня «системы» в психушке. Света забрала к себе, полились нотации, в ход пущены страшилки, он выпил. Купила ему двухкомнатную квартиру. Не разведенными они долго жили. Жадность. Жили по доверенности. Недвижимость-машины переоформил на нее, она что-то еще легко отсудила, не знаю, сколько домов-магазинов ей досталось, было не до нее. Потом мамы не стало и Сережку никто не мог остановить. Ерлана Шумбалова к тому времени назначили главврачом наркологического диспансера. Меня находили в ночь-полночь из больницы-милиции, морозы-слякоть, несешься с мыслью «сволочь, чтоб ты сдох, утром работа». И ночь не ночь, морозы не морозы, не удобно, а что делать, звонишь к Ерлану, «Выручай». И он выручал – лучшая палата, медикаменты, в общем, все. Его в любом состоянии возвращали с того света, даже, когда не было надежды. Из больницы выходил человеком, думалось ну, слава богу, потом все заново. Собственно, благодаря Ерлану Сережка никуда не загремел, не попал в дурку.

Странно, он так активно сопротивлялся хорошей жизни, при том, что руку помощи ему протягивали все. Ему везло с людьми. Было время многим помог. Когда ему стало плохо, эти люди появлялись, помогали чем могли, но на него у них сил не хватило. Не смотря на жилье, ему нравилось бродить, ему не нужна компания. Про квартиру говорил, «Там народу полно, не хочу». Мы с Мариной Медзыховской гнали его «гостей». Он с ней со школы дружил. Ее мама, испугавшись их отношений, после получения аттестата отправила дочь в университет Кемерово, откуда она вернулась разведенной, с дочерью. Марина, как все боролась за него, вывозила на дачу, гуляла по лесу, где у Сережки был облюбованный дуб, и он там мог часами простоять. Периодически вопил участковый, «Не квартира, а бомжатник вшивый». Я вызываю санэпидстанцию для дезинфекции, рабочие из квартиры все выбрасывают. С зарплаты везу подержанную мебель и этот скот въезжает вновь. Вот кто прошел через этот ад, поймет-не осудит, в такие минуты ненавидишь свое родное, желаешь, чтоб его уже не вернули. Посоветовали поселить квартирантов. Сбегали. Участковый постарался и квартиру Серега потерял. При тридцатиградусных морозах он бомжевал несколько лет, пил по-черному. Сценарий один – его находили мертвецки пьяным, я звонила к Ерлану, Сережку в его клинике принимали, откачивали, потом менялись времена года, но, действующие лица те же. Дай бог Ерлану здоровья, долгих лет жизни. Серега ушел молча, незаметно. Умер одномоментно, тромб оторвался, легочная эмболия. Позвонили-сообщили «отмучился». Проклятое время, пили все. Последние годы Сережку сопровождала белая собака, Беляш. Беляш скончался на второй день после брата.

Серега однажды сказал, «умру не найдете».

– Не говори ерунды, куда мы денемся, найдем, конечно, – у самой так и похолодело, как-то не задумывалась об этом. Когда меня нашли, как единственную родственницу, показали фотографию, не забуду ее никогда. У Сережки счастливое лицо, как когда-то, когда все были живы, мы беззаботно счастливые, не догадывались, что ждет нас впереди.

Хоронили Сережу на восьмой день. На отпевание в церковь пришли кому он помог, те, кто ему помогал. Пришли дочери его женщин, которых он любил. Он любил и их детей – Маша Медзыховская с большим букетом цветов, Настя – дочь Светы. На похороны отца прилетела Анюта, единственная дочь от первого брака. Выходя замуж, не побоялась, не постеснялась, повела жениха знакомить с отцом, и в конце убежала в слезах. Девочки проводили его в последний путь. Моя Лена и девчонки дружат. Жизнь. Лена со мной прошла все круги откачивая-возвращая его к жизни.

Я слушала страшный рассказ подруги, говорившей буднично без эмоций. «Как должно перегореть», думалось мне, что не осталось сочувствия.

Сережка. Сергей. Серега. Этапы. Взросления. Отношения.

Могучий… и скромная улыбка. Дворовые ребята пить-курить начали, как и все. Сережка не пил, но курил, не без этого. В нем не было пошлости, всегда сдержан, корректен, нежен с родителями, снисходителен на капризы Лариски. Вот Лариса легко могла нахамить родителям, Сережка – нет.

Как так произошло? Воспитание в лучших традициях – чистое и доброе. Анна Андреевна самое вкусное отдавала сыну и одевала его лучше всех. В то время, когда мы во дворе перемахивали заборы, сигали по крышам, исследовали подвалы, и куча всего беззаботно-другого проходило без него. Он другой. Так как же так? Так не должно было быть.

Судьба?

Выбор?

Слушая Ларису, вспомнила Кольку Сироткина, появившегося у нас в седьмом классе. С нами отучился год. И сейчас вспоминая его, жуть сковывает изнутри. Возможно, у кого-то есть свой Сироткин, от которого предательски сжимаешься. Исподтишка ножичком угрожал в классе, и я не исключение. Старалась не показывать, как боюсь его. Но он прекрасно знал, чувствовал, его боятся. Сережка однажды, проходя раздевалку, заставил его пережить то, что переживали другие. Румянец на щеках полыхал, привычный прищур глаз, приобрел чужой взгляд, его рука сжала горло, а у Кольки взгляд от цинично-жесткого стал неожиданно жалко-робким, недавно угрожавшие губы, заискивающе уверяли, «больше никогда».

И спустя полвека, вспоминая лютого мальчишку, не перестаешь удивляться откуда в нем сидел звереныш? Нам было по четырнадцать, но в нем уже жило опасное. У чуткого Сережки уход должен был быть другим. Это кто-то, кто жил не по-людски, так бездомно-холодно-неприютно-одиноко мог, наверное, уйти. Но не Серега.

Выбор. Выбор у каждого свой. Сделав выбор, ошибившись, не справившись, пройдя жизнь, в душе остаемся такими какими были в детстве. Меняемся, потому что меняется жизнь, но детства в нас остается вдосталь. Как проявляли себя в нестандартных ситуациях, катясь по крыше вниз, стоя напротив противника зная, по условиям игры мяч попадет в тебя, и ты боишься, но все зависит от того, что сделаешь в следующую минуту – струсишь, увернешься, выкрутишься, встретишь. Эта минута определит тебя – твой выбор, твое завтра. Во взрослой жизни мы упрямо ведем себя как в рискованных играх детства, повторяя себя во многом.

Сережка. Друг детства. Непонятый. Недоступный. Гордый. Одинокий. Неуправляемый другими.

июнь 2013 г.

Не зная, как это любить…

В одну из встреч с Катюшей к нам присоединилась ее подруга, в какой-то момент начав рассказывать о себе.

– Мы с Амиром поженились на последнем курсе института. Нас, как молодую семью, по распределению оставили в Алма-Ате, ну конечно не без вмешательства родителей. Прошло два года. За месяц до рождения близнецов, он уехал в Целиноград, откуда отбил телеграмму о разводе. Не было смысла взывать-требовать. Дав согласие и избегая большего унижения, я отказалась от алиментов. Благодаря нашим с ним родителям, я не сломалась. На них были вопросы питания, хлопоты с детьми. Я работала как прОклятая. Когда сыновья пошли в школу, я через горисполком получила двухкомнатную квартиру. Однажды, придя с работы, застала Амира. Его жена умерла во время родов. От первого брака у нее остались сын и дочь, ученики средних классов. Амир приехал с ними и новорожденной. Мы оформили отношения. Я стала мамой пятерых детей: три сына и две дочери. Работала в десять раз больше. Хозяйством и детьми продолжали заниматься наши с ним родители. Страна получила независимость. Муж, как инженер «Базиса», взял две квартиры на площадке и объединил в одну. Вместе прожили три года. Я даже сумела почувствовать себя счастливой. У меня муж, семья. Стала мамой детям его жены. Столицу из Алма-Аты перенесли в Акмолу. Он с компанией уехал строить столицу и не вернулся, женился. Вот когда стало настолько плохо, что казалось, прошлое перенесла сравнительно легче. У старших затянувшийся переходный период. Близнецы, слабы здоровьем – клиники, санатории, репетиторы. Младшая в саду проживала ветрянки, коклюши. Требовалась одежда разного возраста. Шли годы. Старшие поступили в институты. Близнецы радовали успехами. Младшая пошла в школу. Старшие, после институтов обзавелись семьями, стали родителями. Близнецы уехали из страны. Я, работающая пенсионерка и бабушка. Жизнь прекрасна. Пока однажды не раздался звонок, сообщивший о тяжелом состоянии Амира. За ним никто не смотрел. Сыновья привезли его. Лечение, операции-реабилитации, санатории. Участие принимали все дети, не уважая его, жалея меня. Сухо здоровались, едва отвечали, сами к нему не обращались. Через год он ходил без поддержки. Остался с нами. Мы решили, что старость он должен провести в семье. Нас с ним ничего не связывало, кроме общих посещений мероприятий. И в этот период я встретила любовь. У него семья. Моложе меня. Его не смущал мой возраст, внешность. Нам хорошо вдвоем. Совместные отпуска. Совместный отдых. Я ревную. И ревнуют меня.

– Вас не смущает большая разница возраста?

– Его нет.

– В наше время чтобы быть в форме есть много как технологий, так и процедур.

– Нет, вы не поняли или не захотели услышать. Его устраивает все. И неприглядность тела, и наглядность возраста на лице.

– Я имела ввиду ваш внутренний дискомфорт. И прошу прощения, вы себя не ассоциировали с женщинами мужа, уводивших его у вас и вас не мучает, что разбиваете чужую жизнь?

– Когда бесчисленное количество раз мою целостность крошили как коржик, никто не задавался этим вопросом. Я прожила целую жизнь, не зная, как это любить. И, когда меня впервые любят, и учат жить не торопясь, когда обо мне заботятся и когда я впервые кому-то нужна такая какая я есть, так почему вы думаете, что я буду терзаться, не разбиваю ли я чью-то семью?

2022 г.

Одна из историй становлений

Начало 80-х. Бибижан с семьей переехала в другой город, где оказалось достаточно непросто. Звонок из Алма-Аты от ее сестры ко второму секретарю обкома партии решил вопрос с ордером на трехкомнатную квартиру, местами в детсад и работой. Она шла по городу. Конечно, здорово и квартира, садик, работа. Но, что-то не так. Издалека увидела мужа на скамейке, читающего «Советский спорт». Старший сын в песочнице, малыш в коляске.

– Вот, – показала мужу ключи с ордером. – Может нам не надо? Завтра верну в обком. Прорвемся? Не инвалиды. Люди годами…

– Десятилетиями…

– Что?

– Десятилетиями стоят в очередях, ты это хотела сказать?

– Ну, да.

– Ладно, идем домой.

Дома и решили, вернуться к старту и не от того, что святые и крылья под одеждой прячут, а попытаются сами. Утром ключи, направление и распределение легли на стол секретаря обкома. И началось. Книжка с накоплениями к ее совершеннолетию плюс наличность, данная отцом и родителями мужа, имели предел, год аренда квартиры, быт, такси. Не говоря о ИТР местах, работы нет, потому что нет прописки. Вот когда, в полной мере прочувствовали, что значит, когда ты никто. Никто и не церемонился. Они по городу носились как олимпийские чемпионы, проходя не одну полосу препятствий. В них еще жила номенклатурность семьи привыкшая к пайкам и льготам, оттого-то и казалось, что все преодолеют, но вышло как в притче со шмелем, который по законам аэродинамики летать не должен, но он об этом не знает и летает, так и они. В общем их жизнь превратилась в затяжной ноябрьский блюз.

В тот день, она безуспешно колесила по городу. Водитель устал. Она устала. Выехали за город. Промышленная зона. Вдоль дороги указатель с названием предприятия. – Сдайте назад.

Войдя в здание, неожиданно подумала, если с первой попытки найдет кабинет руководителя, успех обеспечен. Испугалась, отругав себя. Повернула вправо. Через три двери убедилась, интуиция, о которой ничего не знала, выбрала верный путь. Приемная полна. Поставленным голосом спросила у печатавшей секретарши, – У себя?

Та, близоруко щурясь в текст, эмкнула.

– Один?

Раздраженно, с головой зарываясь в текст, машинистка безлико кивнула.

И Бибижан со словами, – Никого не впускайте, – решительно зашла.

Хозяин кабинета вытягивался из кресла рассматривая ее и думая, «Ревизия? Проверка из столицы? Ну и не жена кого-либо из руководителей города…» Их женщины летом не носят перчаток, да еще ниже запястья, они не наденут таблетку на голову, да еще на правый бок, закрыв им лоб. На ней были в тон подобраны элегантные лодочки и строгий костюм. Она крепким рукопожатием представившись, села. Он уверился, проверка.

По столу к нему заскользила папка документов. – Этого человека, необходимо принять на работу. Он, отказавшись от помощи отца ученого, предпринял самостоятельные шаги – переехав с семьей в ваш город. А смелые начинания надо поддерживать. Нажимайте кнопку отдела кадров.

Уверенный голос, которому не возражали, ее расслабил и коснувшись спинки стула она улыбнулась.

Он, вставив ее в систему уравнений «кто? откуда?» продолжал ломать голову.

– Пока ожидаем, не откажусь от чая. – Она старалась избежать пауз для вопросов и по столу заскользила следующая папка. – Это, прививочные карты детей, определите их в старшую и младшую группы. Ведомственные сады всегда держат резервные места, – подняв руку, на вскинувшийся взгляд, она неслась без оглядки. Теперь «либо на щите, либо под щитом».

– Вам с молоком?

– Покрепче, пожалуйста. Ну и как понимаете, – дикция неумолима, – ребятам надо где-то жить, без прописки не оформить на работу, детям не видать мест в саду.

На его подскочившие брови, Бибижан, чуть усилив децибелы продолжила, – Никто не говорит о квартире, выделите комнаты в семейном общежитии, но со своей кухней-ванной. Ребята, конечно, силы испытывают, но нельзя не считаться, что в прошлом они сидели на своих горшках.

Красноречие и силы иссякали. Дверь раскрылась. Вошла начальник кадров с раскрытой папкой на локте. Клон дуэньи из одноименного фильма – очки на кончике длинного носа, пергидрольные кудряшки.

Папки бойко заскользили в новом направлении. – Его по штатной сетке в шестую бригаду на место Семенова, детей в сад, и комнаты с удобствами найдите во втором.

– А, Семенова?

– Зайдите позже.

Собрав папки, и прежде, чем выйти, дуэнья скрестилась с ней взглядом, понимая откуда ветер. Возможно, возразила и про места в саду и общежитие, но сменила тактику, при отступлении окинув высокомерием.

Бибижан глядя на нее думала, «куда попала, какая-то куча муравьиная, да болото комариное», но… – И последнее, – улыбнулась она, – как вы понимаете, у этих мужчин есть свой главнокомандующий.

Но, как выдать, что это «она»? Минута заминки, вызвала оживление хозяина кабинета. Не дав ему шанс продолжила. – У нее незаконченное высшее, через месяц защита диплома. Оформите ее преподавателем казахского языка в подготовительную, после диплома надо перевести методистом, а через год куда дальше додумаем.

Самое-самое ожидало впереди. Теперь главное, чтобы не получилось, что зашла с целковый, а вышла с лицом двух копеек. Она еще не придумала, как представить ему себя и не меняя тона, продолжила – Пора знакомиться.

Его рука потянулась к кнопке, – Она в приемной?

– Нет надобности вызывать ее, она перед вами.

У него враз прищурился взгляд. Бибижан встала и от безысходности неслась дальше. – Озадачьте кадры в последний раз, вот документы, – через стол летела папка. – Я уехала.

Не дав ему опомниться, мужской хваткой сжав его руку, добавила, – Не провожайте. Утром с детьми буду в саду. Муж, в кадры подъедет к девяти.

Пока он не пришел в себя пора исчезнуть и лучше на него не смотреть. Со спины раздался голос, от которого она едва не втянула голову в плечи, спасибо воспитанию, спина не дрогнула, – Может вам машину?

Последний штрих, легкий поворот головы, он не почувствовал, как внутри ее била дрожь и защитная реакция надменности подняв бровь, глухо бросила, – Я на машине.

Шагая, молилась, не споткнуться-не упасть-не подвернуть ногу и миллион-миллион разно-вариантных «не». В машине едва слышно просипела, – Вперед, – было чувство, словно за ней погоня. Достаточно проехав, прохрипела, – Остановитесь.

Выйдя из машины, стянула перчатки, сняла таблетку с головы, английский пиджак бросила на капот, расстегнула пуговицы, было все равно, чему учили с детства, что все пуговицы должны быть застегнуты несмотря ни на что…

Таксист, кавказец, испуганно наблюдал, – Что вы делаете???

Она ему рассказала, добавив, «мама, наблюдая за ней сверху, сгорает со стыда, но что делать нет прописки-работы, деньги доедались, прокатывались на такси».

– Не переживай, – он вдруг перешел на «ты», – думаю он и тебя и твоего мужа взял на работу.

– Почему, так уверен?

– Отвечаю, он такой цирк первый раз в жизни и видел и пережил, – загоготал он, – поехали, покушаем, у друга на побережье ресторан… – слышалось сквозь накатившую усталость.

Волны пеной накатывали на берег. Кричали чайки. Все в этот день, начиная с того кабинета, для нее было «впервые».

Она впервые кушала брынзу не на хлебе как бутерброд, а порезанную кусками. Впервые ела кинзу, в ее город в 80-х кинзу еще не завозили. Впервые уплетала оливки. И впервые пробовала «киндзмараули» и «хванчкару». Впервые ощутила головокруженье от легкого опьянения. Она росла слишком правильной, даже в студенчестве была равнодушна к вину. В один день низвергла все воспитательные уроки в тартарары… и не раз в тот день подняв голову наверх, про себя говорила, «простите, сегодня со мной произошла трансформация… и мне понравилось все и вино… и быть чуть-чуть не в себе… ужс…»

Уже позже, она не раз приезжала в тот ресторан, где готовили превосходный кавказский шашлык, где так чудесно подавали брынзу, кинзу, ставили на стол оливковое масло и крупные оливки с маслинами. Она покупала с собой «хванчкару» и «киндзмараули».

Этот день изменил ей ее. Она впервые открыла внутренние ресурсы выпустив их в свет.

Неизвестно что, но что-то определенно сработало. В семь утра она детей оформляла в медпункте. – Асма Асадовна, оставляю вам своих гавриков. Я к Саре Абрамовне. Как к ней пройти?

Бибижан постучала в кабинет заведующей. – Да-да, – раздалось изнутри. Открыв дверь, увидела ЕГО, «ну, вот и все, суеты на рубль, а дел на копейку». И глядя поверх его головы, пошла к столу заведующей. Навстречу с улыбкой шла красивая невысокого роста женщина. Ее чернокудрые волосы высоко уложены, выбившиеся локоны придавали легкость.

– Сара, вот она! – пространство разрезал возбужденный голос.

Бибижан, переступая по ковру, шла анализируя улыбку заведующей, эмоции шефа, в целом положительными. Прошла мимо него словно и не заметила.

– Ну, здравствуйте. – Сара Абрамовна мягко сомкнула между своих рук ладонь Бибижан. – Что вы такого сделали? Я только о вас и слышу. – тембр голоса мягкий, спокойный.

– Сара, отпусти ее и иди уже на кухню: проверь методистов-медсестер, и оставь нас. –

Мягко отстранив руки заведующей, он встал напротив во всю улыбаясь. Они остались вдвоем.

– Откуда ты такая? – руки крепко сжали ее плечи.

– Мы на «ты»? – пытаясь сбросить его руки, она не спускала с него глаз.

– Перестань, я не спал всю ночь, – восхищенные глаза сияли, – кто ты? – полушепотом произнес он.

Бибижан отодвинула его руки и направилась к двери.

– Подожди…

Она наобум шла по коридору. Слыша сзади свое имя.

Быстро вникнув в работу, начала подрабатывать. Разработала новые методические пособия по дошкольному воспитанию для института усовершенствования учителей, утвержденное гороно. От гороно имела не одну благодарность в трудовой книжке. Переехав в общежитие, быстро вернулась в арендованное жилье. Ничтожные квадраты не вдохновляли. Тесно, не уютно-не комфортно. Мириться, значило изменить себе. С детства привыкшая к высоким потолкам с лепниной и просторным комнатам, искала простор для выражения мыслей, чувств. И в будущем покупала квартиру, не менее четырех комнат, машину – непременно большую.

С шефом сложились удивительные отношения. Как-то в одной из бесед он вспомнил детство, прошедшее на чабанской точке. Родители, приезжавших руководителей сажали в юрте на почетное место. Резали барана, суетились не присев. Наблюдая, он себе говорил, «вырасту, буду во главе стола и это меня будут обслуживать.» Прошли годы. Сын чабана вырос. Обеспечил старость родителям. Детей обучил за границей. После перестройки вложился в недвижимость Штатов и Европы. Резюмировав, в студенчестве достаточно видел детей известных родителей, громко прошедших по студенческой жизни, в родительской славе. От нажратости щщщек им было не взлететь, так безвестно живущих и сейчас. В них таланта гибкости не было. Это не про прогиб. Шанс выплыть только у умных и амбициозных, а на это нужен характер.

июль 2009 г.

За безнаказанностью вседозволенность

Гайни подняла трубку, – Меня зовут Нелля, думаю, вы и так меня знаете. Сейчас за вами подъедет машина. Встретимся у меня дома.

– Не стоит, я подъеду.

За окном мелькали пригородные дома. На трассе раздавались мычание-гоготание, свист, отдаленные переполохи голосов. Гайни сидела в задумчивости. По этому адресу ее не раз привозил как ее водитель, так и Рашид, водитель Арлана. Ей нравилась острота осознания – она в доме женщины, создавшей присущую атмосферу. И всякий раз хотелось, чтобы ее тут застали. Два месяца назад в холле гостиницы, в которой остановилась, она познакомилась с Арланом, находившимся здесь по своим вопросам. Вечером в ее номере раздался стук. В дверях стоял Арлан. Он спросил, может ли рассчитывать на чай? Она посторонилась. До утра проговорили в комнате отдыха ее номера люкс. Ни намека на спальную комнату. Она влюбилась в него без памяти, едва услышав скрип его голоса. Он не был красив. Высокий, жилистый. Старше на четверть века. В хрипотце голоса, казалась жизнь выскоблила восторг, расшатав устои. Но, из внимательного прищура выглядывали смеющиеся лучики. Их не прятала сутулость трудностей и невзгод, ни тягуче тяжелая поступь, ни властный взмах руки, ни грозный окрик на кучу-тучу находящихся людей. Глаза равно искрили как во взгляде на нее, так и, грозно сверкая словно сменив окрас платины, на темный хребет волны бьющийся об обнаженную ребристость скал. Она влюблялась всякий раз завороженно слушая его скрежет, повторяя за ним, воссоздавая неподдающуюся хрипатость. И на мысль о его семье, думала, «Бог с ней и с его женой. Главное, он делает ее счастливой. Одно только как он смотрит на нее!». Правда не понятно, почему ситуация «женатого» коснулась ее, ведь она не осуждала, не обсуждала разбивающих чужой очаг. Поэтому, приняв звонок Нелли, осознано поехала на встречу.

– Отпустите машину. Рашид отвезет вас. – властный голос. Это настораживало.

– Я свяжусь с тобой. – кивнула Гайни водителю. Остановив взгляд на Рашиде, подумала, конечно, он не раз ее возил, но тем не менее почувствовала себя обезоруженной, что не говори Нелля на своей территории. «Ну, что ж, будем знакомиться», ее давно точил интерес к невидимой миссис Х. И с маской уверенности развернулась к ней, сумев скрыть внутреннее ликование. Нелля была высокая, дылдловатая, плоская. На голове бесцветный жиденький пучок. Черты лица невыразительные. Глаза щелочки. Ни ресниц, ни бровей. Дело принимало интересный оборот.

Расположились в саду. На столе чайные приборы на двоих, салфетки. В отличие от Арлана, окруженного тьмой людей, она была одна, чье-либо присутствие в доме и по периметру не чувствовалось. Вокруг улеглись два бультерьера с микроскопическими глазками, противно розовыми обводами морд-ушей. Коренастые, чувствовалась мускулистость натренированного тела.

– Ты, наверное, в курсе, – неожиданно Нелля перешла на «ты», – что Арлан, охотник. Он предпочитает охоту на кабана. Любит один на один. Охота на кабана, это наука, целая математика. Здесь работает расчет на массу факторов в том числе и на место, и ветер, который не предугадать. Как-то зимой в сумерки, уверенный, что на прикормленную кромку залесья придет кабан, Арлан оказался один на один с секачом и тремя свинками. Он выиграл на дистанции и точном попадании в жертву. Одна свинка отбежала. Но две матерых не сдвинулись. Их взгляд говорил, они рассчитывают расстояние и удар. Арлан понял, до ближайшего дерева не добежать, время идет, а потеря его – значит быть нанизанным на клыки. Не сводя с них взгляд, он, плавно приподнимая ногу, вынул из голенища нож и устрашая, забряцал им по ружью. Свинки, отойдя, втроем ушли в лес. – Резко сменив тему и голос, Нелля продолжила. – А собаки мои. К Арлану не имеют отношения. Я единственная кому они подчиняются. Это та порода, которая если сожмет челюсти, то без команды хозяина их не разомкнет…

– По-вашему, я жертва. Ваши слова звучат как угроза.

– Говорю, как есть. Не тягайся со мной. Отдохнула в нашем городе и возвращайся с богом. Он от меня не уйдет. Всего делов-то, погулял слегка.

Гайни не отвечая, задумчиво рассматривая ее некрасивость, искала ответ, почему Арлан женился, взяв ее с ребенком?

– Кто ты против моего могущества и денег? Никто. – продолжала Нелля.

Ну, уж если говорить, кто из них-кто, то Нелля из простой семьи, а она с Арланом из одной корзины. Так почему он на ней женился?

– В противном случае, тебя не найдут. – Нелля не ерничала, была спокойна, без улыбки.

Гайни поняла, если сейчас не отказаться от Арлана, выйти из дома шансов мало. Ей и впрямь с возможностями Нелли не тягаться, кто она напротив нее. Ну, хотелось адреналина, получила? Что теперь?

– Я оставлю вас. Пейте чай. У вас есть время принять решение. Надеюсь, расстаться с вами и жить в разных концах наших необъятных степей.

«Острит мерзавка», – думала Гайни, провожая ее взглядом. «И ведь эти яйцеголовые не дадут сбежать», глянула она на бультерьеров. Как никогда захотелось неограниченной власти. Ведь именно безнаказанность развязала руки Нелли.

– Надумала? Разбегаемся или в бане попаримся?

Гайни встретила высокомерную усмешку и неожиданно ответила, «что ничего не имеет против выпарить из себя всякую хрень и окатиться ледяной водой».

Нелля широко рассмеялась, – Ну, в баню, так в баню.

Оставив ее в предбаннике, Нелля вышла за холодным квасом. Гайни присела на лавку прикрыв глаза от собственного бессилия и услышала, повернулся наружный замок. Она подошла, нажатием опустив дверную ручку убедилась, дверь не поддалась, она в ловушке.

– Не ожидала от тебя такой наивности. Ты отказалась от шанса. Отсюда не выйдешь.

Послышались удаляющиеся шаги. В происходящее не верилось. Вздор. Гайни пробежалась по бане. Окон и дверей нет. Кричать не позволяла гордость. Мысль, что Нелля только этого и ждет, сдерживала порыв и действия. Стало страшно. Послышалось сипение, которому не придала значения, но через мгновение поняла – это газ. Сомнений нет, Нелля поставила точку. Бегать не имело смысла. Нельзя терять силы. А для чего эти силы, если закрытую дверь не открыть, на это сил не хватит, береги их не береги, бессмысленно. Обхватив голову руками, села на лавку. Бессмысленно сопротивляться. Бессмысленно верить. Бессмысленно идти против силы, вот правда. Может не бессмысленно молиться? Но, она не знает ни одной молитвы. «Господи, если ты есть, помолись за меня, я ведь даже не родила.» Отчаянно думая, «что же там говорили? Отче наш… а дальше… о, это христианская молитва, а я мусульманка. О, Аллах прости, я не вероотступница, просто поверь и помоги. Отче наш на небесах, мой Аллах Всемогущий, простите и умоляю вас, просто помогите.» Внезапно опоясала пульсирующая головная боль, почувствовалось удушье, подкатила тошнота и кашель. Не осознавая, что это асфиксия, хотела вскочить, но ноги подогнулись. Она мысленно просила богов о милости и прощении, проваливаясь, будто утопая в перине. Показалось, кто-то вбежал. Ворвалась стена прозрачности. Мысль спасения жадно глотнула воздух. Почувствовала себя в чьих-то руках.

Очнулась в номере гостиницы. Арлан у окна разговаривал с врачом. Из кисти руки под лейкопластырем выглядывала игла системы. Прикрыла глаза. Слушала разговор. Всполохами вспомнился вчерашний вечер и засыпая подумала, ее спас Арлан. Окончательно в себя пришла к вечеру. Исчезла тошнота и головная боль. Хотел�